Островки жизни

От автора.

Все мы вспоминаем из общей линии своей жизни какие-то определённые моменты. Радостные или не очень, но по разным причинам оставшиеся в памяти. Такие моменты я и называю «островками». Каждый живёт по-разному. Для некоторых вся жизнь — огромный «материк» с его перспективами, далями и высотами. Для других — цепь «островов» разной степени экзотичности. А для кого-то и вовсе вид «земли» сквозь «подзорную трубу» окна, телевизора или бутылочного горлышка.

Хочется пожелать читателю широких жизненных горизонтов, сил и возможностей для покорения этих просторов, чтобы память о прожитом была как можно полнее, насыщеннее и ярче.

В этом цикле я опишу некоторые из таких «островов» своей памяти. Хронологического порядка не будет, изложу так, чтобы было понятнее.

Спасибо тем людям, которые участвовали в моей жизни, и тем, кто до сих пор рядом со мной.

Отдельное спасибо Марии Вохмяниной и Виктории Ислентьевой, без которых этих рассказов могло не быть.

Все имена, составы рецептов и названия созвездий изменены. Совпадения с реальностью случайны и удивительны.

1. Саша.

Совершенно точно, что одним из самых важных людей в моей жизни был Саша. Но начнём с предыстории, как водится. До восемнадцати лет я не видел других городов, интересных людей и самолётов. Нельзя сказать, что я был тихим, впечатлительным ребёнком, со всеми признаками интровертного поведения, но можно и так сказать. Одно время я шутил, что вырос в монастыре. В женском. Как известно, в каждой шутке есть доля шутки, остальное - правда. Заговорить с незнакомым человеком казалось мне поступком одной степени сложности с парашютным прыжком. Продавщица в магазине или обитательница регистратурного окна в поликлинике ничем не отличались для меня от огромных чёрных китов, обращение к которым каждый раз становилось актом преодоления самого себя.

Вскоре после достижения мною восемнадцатилетия, два злобного и помятого вида офицера сопровождали меня и ещё тридцать неумытых рыл к месту отдания почётного долга нашей ненасытной Родине. Ехали мы почти двое суток, и всё это время в вагоне происходило яростное братание с перерывом на вялый мордобой. Для меня оба этих действа были (и есть) одинаково неприятны, поэтому я ехал на верхней полке и смотрел на пролетающие за окном красоты Среднего Урала. Выпивать по поводу расставания с «гражданкой» мне стало неинтересно после второго стакана. Я смотрел в окно и очень редко по сторонам. И далеко не сразу заметил напротив себя неуместное. Что-то кольнуло взгляд. Пришлось всмотреться.

Напротив меня такой же будущий защитник Отечества читал книгу. На фоне всеобщего пьянства это выглядело довольно неожиданно.

Сашина жизнь оказалась полной противоположностью моей.

Он бросил школу. Жил и учился в другом городе. Бродяжил в столице. Я тогда даже подумать о таком не мог. Для меня это был человек с другой планеты.

Через два года, оказавшись у него дома, я был поражён: стены от пола до потолка были увешаны театральными афишами и памятными вещами: масками, самодельными куклами и картинами, пластинками и разной бутафорией. Всё это с трудом принимало моё отформатированное советским бытом сознание.

Но самым удивительным для меня было то, как Саша общался с людьми.

Он просто подходил к нужному человеку и говорил, что ему было нужно. К любому человеку. Делал незнакомым девушкам комплименты просто так, без всякой цели. Если мы не заставали кого-то дома и нужно было оставить записку, он звонил в три квартиры сразу с просьбой о бумаге и ручке (это было в «домобильную» эпоху).

Саша писал стихи. Писал тогда и я, но его творчество поражало объёмом и глубиной. Он действительно был очень начитан и умело этим пользовался.

Тогда, сразу после армии, он вернулся работать в один из городских театров рабочим. И приглашал меня заходить. А я, тогдашний, не жаловал театральное искусство вниманием, считая его притворным и не совсем возвышенным, скажем так. Но заходил, часто помогал ему и коллегам, иногда оставаясь и на спектакль. И тут меня зацепило. Театр меня «укусил», как некоторые шутят. Я видел театральную жизнь с разных сторон, и она мне нравилась. Я видел, как люди меняются под светом софитов. Как эти люди пьют жизнь, иногда, к сожалению, во всех смыслах.

Я видел, что можно жить полнее, шире и насыщеннее. На поющего в коридорах театра человека никто не обращает внимания. Кто-то периодически кувыркается на ходу. Кто-то танцует. Сразу видно — не бухгалтер. А откровение, что Золушка курит, — неизбежная плата за приобщение к этому миру.

В общем, через год я работал в этом театре электриком и ни о чём не жалел. Получал мало, но хватало на скромную жизнь и на поездки в выходные к барышне в пригород с бутылкой сухого итальянского. С тех пор прошло уже неприличное количество лет, но для меня до сих пор дверь служебного входа в здание театра, как дверь в портал другой реальности. И очень радует, что за этой дверью кто-то ещё узнаёт меня и неподдельно радуется моему визиту.

Ну а Александр закончил на отлично вечернюю школу и штурмовал столичные театральные ВУЗы. Безуспешно, до тех пор, пока не перестал подходить по возрасту. Преподаватели его уже знали, уважали уровень его подготовки, но не брали к себе учить. Он знал всё и без них, весь Станиславский был у него в самодельных конспектах, сшитых из старых джинсов, с карманами на обложке. Его не нужно было учить, его нужно было переучивать, поэтому и не брали. Брали подходящих «по фактуре» молодых людей, даже если те могли лишь выразительно прочитать про Волка и Ягнёнка. Один из профессоров, вытянутый на откровенный разговор буквально «за грудки», сказал: «Даже если я тебя возьму, срежу на первом же экзамене».

И, как с любым одарённым человеком, общаться с Александром было не всегда приятно. Иногда был он прямолинеен и резок. Отношусь к этому с пониманием, но какое-то уважение к собеседнику нужно иметь.

Однажды, уже через несколько лет после нашего знакомства, встретились мы случайно на улице, и я был не один. А Саша был не в духе, видимо, и сказал нам: «Не ищите меня. Будете нужны, я сам вас найду». И тут что-то во мне сломалось и закончилось по отношению к нему. После того случая наши встречи стали реже и заметно холоднее. Не буду раскрывать, как сложилась судьба Александра дальше, это уже другая история, и пишут её другие люди.

Я же искренне благодарен ему за то, что он привёл меня в другой мир со служебного входа. И показал мне, как можно жить. И как нельзя.

2. Радио.

В юности я часто записывал то, что приходило мне в голову поздними вечерами. Иногда получались неплохие, на мой взгляд, стихи. И к двадцати годам у меня появилась приятной тяжести тетрадь таких откровений, которыми хотелось поделиться с миром.

Во время службы в армии у меня была возможность иногда слушать радиоприёмник. И на одной музыкальной волне как-то вечером я услышал нечто. Девушка читала стихи в эфир. Свои и чужие. Идея была отличная, а вот исполнение и подача могли порадовать только редкого любителя. Стихи, чаще всего, повествовали о неразделённой девичьей любви. Читались голосом, полным безысходного отчаяния. И фоном под всё это звучала депрессивная музыка. Передача называлась «Поэтическая свеча», длилась минут двадцать, по прошествии которых появлялось желание застрелиться из табельного оружия от осознания беспросветности жизни. Но, видимо, у ведущей не было табельного оружия, а мои нервы за время службы достаточно окрепли, чтобы не допустить подобного. И «Свеча» снова выходила в эфир в установленное время. Однако идею я запомнил и решил дома сделать что-то похожее.

В ту пору в моём родном городишке вещало две музыкальные радиостанции: «Радио-Магия» и «Рефлекс-Радио». Дозвониться туда было непросто. Линия была занята постоянно. Служебных номеров мы, простые смертные, конечно же, не знали.

Однажды днём на дружеских посиделках, устав набирать одни и те же шесть цифр, я попросил делать это бывшего одноклассника. И тот машинально крутил диск, не рассчитывая услышать ответ. Когда же ему ответили, он растерялся от неожиданности, не зная, что сказать, и закричал в трубку: «Подождите, подождите!», передав её мне так, словно она жгла ему руку.

Так я был приглашён на встречу с редактором «Радио-Магия».

Не рассказать об этом Саше я просто не мог. Меня распирало от радости! А он обиделся, что я его не позвал. И был, в общем, прав. Я же всё хотел сделать один. Но, забегая вперёд, скажу, что без Сашиного участия мой проект не сильно бы отличался от «Поэтической свечи». И за то, что он сделал для нашей программы, я ему тоже бесконечно благодарен.

Редактора наше предложение заинтересовало, он предложил нам записать демо-кассету, чтоб звучало так, как мы себе всё это представляем.

И мы отправились в магазин за коньяком. Чтобы радовать себя им в ту пору денег у нас не водилось. Но чтобы поставить хорошую бутылку театральному звукорежиссёру — это святое, это для дела.

Алексей Иванович, матёрый человечище, просто глыба человеколюбия, выслушал нас, кивнул и поставил фон. Саша читал «Марбург» Пастернака под величественную музыку Баха. И это звучало, это жгло! Услышанное шевелилось эхом в самых непроходимых закоулках души. «Я вздрагивал. Я загорался и гас…». Мурашки до сих пор! Я читал своё, простенькое, под Вивальди. И после классиков это не звучало никак.

На радио нам выделили самый «глухой» кусочек эфира — по понедельникам в 23-00. Полчаса. Я назвал программу «Поэтический клуб „Розовая тетрадь“». Самое неожиданное и обидное — редактор не пустил нас к микрофону. Мы готовили материал, а озвучивала его замечательная ведущая, сладкоголосая Марина Дождинская. Была такая на «Магии». Позже она уехала в Москву, говорят, и всё хорошо. Мы её называли крёстной мамой нашего «Поэтклуба». Марина читала наши стихи со своими комментариями, которые совсем не совпадали с тем, что мы хотели сказать. И на третьем выпуске мы взбунтовались, откровенно «наехали» на нашего замечательного редактора. Мы хотели вести эфир сами, а не просто присутствовать. И после короткой перепалки тот сдался, отправил Марину домой, а мне показал на стул ведущего.

Микрофон обнюхал моё лицо и замер. Песня в наушниках закончилась, зазвучал фон. Оператор глубоко кивнул и сделал пассы над пультом.

Я молчал. Я вдруг увидел, буквально почувствовал, что весь наш город замер огнями окон и готов ловить каждое моё слово. А слов у меня не нашлось. В моём горле свила гнездо семья пересмешников и высиживала птенцов. Звукооператор кивнул ещё глубже, и вид его не предвещал ничего хорошего.

Я молчал. А к микрофону уже спешил мой спаситель Александр. Он поздоровался со слушателями и начал что-то рассказывать о нас, а я пошёл умываться.

Так я в первый раз вышел в эфир.

3. Радио 2.

Мы вещали по понедельникам, поздними вечерами. Саша уговорил заслуженную актрису записать нам заставку. И она сделала это своим шёлковым, волнующим не меньше трети мужского населения нашего города, голосом. Потом он привёл на радио свою маленькую племянницу. И нам записали ещё: «Зайку бвосила хазяйка», и далее, как он «весь да нитачки пвомок. Вы свусаете поэтический квуб». Это было очень трогательно.

К моему удивлению, нам звонили и писали письма. Бумажные. По понедельникам я сам забирал на почте все письма для станции. Присылали свои стихи. Очень разные. В основном про чувства, конечно. Но были и такие:

«Пляж из таблеток,

Пальмы в шприцах,

Рай наркомана,

Где же ты? Ах…»

Ещё запомнилось про весну: «Глядят цветы асфальта из-под снега…»

Автор — юноша, так и не ответил на наше приглашение в эфир.

Да, некоторых авторов (в основном «авторш») мы приглашали в студию. Две из них сейчас настоящие, вполне состоявшиеся поэтессы. Одна в Москве, другая здесь. К кому-то ходили в гости сами. Устраивали конкурсы, дарили победителям коробки конфет. Их нам давал для этого просто так знакомый предприниматель.

На какой-то новый год испекли торт и напросились в гости к незнакомой слушательнице. Но та, видимо, испугалась или передумала. Её мама выслушала поздравления, приняла торт, угостила нас бутербродами с икрой и проводила до двери.

Скоро я сел за пульт сам. Наш вторничный ночной оператор, зная это, стал всё чаще опаздывать, и мы продолжали «Клуб» за полночь, позволяя себе куражиться от души. А однажды позвонил с проходной охранник и спросил: «Такой-то — ваш?» — «Наш» — «Забирайте!». И поставив какую-то очень длинную песню, мы спустились с пятого этажа за нашим ночным диджеем. Он был пьян и в тот момент мог лишь мычать в диван, что с успехом и проделал до утра. А я всю ночь ставил в эфир свою любимую музыку, часто нарушая «формат» радиостанции. В восемь утра пришёл редактор, молча оценил обстановку, благодарно кивнул мне и ушёл курить.

Через несколько лет я с удивлением увидел фамилию того ночного диджея в газете. Теперь он генеральный директор регионального издания в соседнем городе.

В один из вечеров нас ждала записка от нашего обаятельного редактора. (Специально не называю здесь его имени, не знаю почему. Но человек он хороший.) Текст был примерно такой: «Сергей и Саша, к вам сегодня придёт девушка, не обижайте её, пожалуйста». Вот так. Поэтический клуб как источник потенциальной опасности! Или заголовки в газетах: «Новая жертва банды „Ночных поэтов!“… Но, скорее всего, это был такой юмор редактора, активного участника КВН-движения того времени.

И она пришла. Высокая. Напористая. Настоящий Лев. И в то же время с тонкой душевной организацией. Студентка первого курса филфака. Рая Скворцова. Читала свои первые угловатые стихи. Но держала себя уверенно. К тому времени давно назрел вопрос о появлении в нашем эфире женского голоса. И голос её нам понравился. Так нас стало трое.

Справедливости ради отмечу, что чуть позже появилась ещё одна ведущая. Раина подруга. Такая Наталья Ветлицкая местного разлива. Я посвящал ей стихи, больше тут нечего сказать. А певицу Ветлицкую я недолюбливаю. Вот так. Когда нас закрыли, Наташа какое-то время ещё работала на радио, вела свою программу на подобии викторины и ещё что-то. А больше о ней я ничего не слышал.

Рая Скворцова до сих пор трудится ведущей новостей. После нашего закрытия участвовала в местном КВН, где её заметил просто Иван (фамилия его слишком известна, чтобы её называть). И вскоре они лет пять буквально гремели на весь город своим утренним шоу. В одном интервью она сказала, что её первый опыт работы в эфире был получен в «Поэтическом клубе». Я чуть не расплакался, услышав это. Иногда мы случайно видимся, и дружеская улыбка заменяет нам множество «А помнишь?..»

Так мы несли доброе-вечное в массы примерно полтора года. Нам никто ничего не платил, мы ни кому ни чего не были должны, и все были довольны.

Но новый коммерческий директор решил, что всё должно приносить прибыль. Рекламировать в программе о поэзии колбасу, запчасти или мебель мне показалось неуместным. И одно из напоминаний о том времени — оставленный на память пропуск, где я сфотографирован с мокрой головой после дождя, в пиджаке с чужого плеча для солидности, с отчеством от имени нашего незабвенного редактора (когда печатали, не знали моего и таким образом «усыновили»).

Вместе с нашей закрыли ещё несколько похожих программ. Одну вели две барышни, укутанные в кожу, про нелёгкую музыку, мотоциклы и вольный ветер. Другую — зрелый уже дядька Игорь Клюкин, про рок-н-ролл. Будучи у нас в гостях как автор своих стихов, он сказал очень точную фразу, адресованную начинающим поэтам — писателям: «Прежде чем что-то писать, нужно что-то читать». И мне нечего здесь добавить.

4. Лея.

Этот рассказ будет похож на попытку разглядеть собственные морщины в мутном, затянутом паутиной зеркале, выглядывая из-за угла. Слова весьма отдалённо передают то состояние, в котором я был тогда.

На очередную программу была приглашена юная особа, автор стихов, которые мы с Сашей сочли достойными эфира. Всё как всегда: звонок охраны, я спускаюсь встречать.

И там… И смотрит на меня выжидательно. И улыбается. И чем дольше смотрит, тем шире улыбается. Кроме приветствия и приглашения я ничего не смог ей сказать.

Лифт словно кружился в каком-то безумном вальсе, унося нас во всех направлениях сразу. Рядом со мной во плоти стояла героиня саги о войнах в далёкой галактике. А я молчал, я просто забыл слова…

Этот образ прочно засел во всех частях моего тела, где-то на границе детства и юности, как идеал женственности. По-моему, в ней совершенно всё. Этот доверчивый и одновременно пронизывающий взгляд. Сколько в нём жизнелюбия и в то же время стойкости! А улыбка, способная обезоружить любого, у кого осталось живое сердце! И сейчас идеал излучал тепло в полуметре от меня! Тот же невысокий рост, милое открытое лицо, взгляд с огоньком, могущим воспламенить душу. Даже знаменитые «наушники». Всё один в один. Такого совпадения просто не могло произойти! И меня заклинило.

Саша заметил случившуюся со мной перемену и взял управление на себя. А Лея спрашивала: «Серёжа всегда такой?» И улыбалась… Называла меня по имени, Боже мой…

Я же буквально не мог говорить связно. Как там у физиков: я был волной и частицей одновременно. Я любовался. Наслаждался виденным и слышанным. Я чувствовал себя самым счастливым человеком в Галактике и самой этой галактикой! Я нашёл Её…

Проводил на спектакли в театр. Провожал её домой через ночной город. Выслушивал откровения из чужой жизни по разбуженному телефону. Думал о ней, писал стихи и с волнением ждал новой встречи. Однажды ждал у фонтана с цветами. На что-то надеялся. Но пока цветы увядали в урне, Лея, возможно, расцветала на даче у какого-нибудь богатого женатого мужика.

Как-то раз встретил её в театре, пришедшую к другому. К актёру. Потом ещё к одному. Она приходила почти каждый день, её знали уже, наверное, все. И все улыбались ей. А я стал избегать встреч с ней, а случайно встретившись, делать вид, что не замечаю. И писал стихи, вдохновлённый мыслями о ней. Моё творчество той поры, наверное, самое эмоциональное, самое дорогое для меня.

Лея приходила так несколько месяцев, пока жена одного из актёров доходчиво не объяснила ей, что больше этого делать не нужно.

В то же время, с Сашиной подачи я начал перечитывать Достоевского. В его биографии есть такой персонаж — Аполлинария Суслова. Читая про неё, женщину «передовых взглядов» девятнадцатого столетия, я отчётливо видел перед собой свою современницу, причину моих душевных переживаний. Удивительным образом совпали даже их фамилии. После такого во что угодно поверишь. Почитайте про Полю Суслову, кому интересно. Как писал о ней муж, философ Василий Розанов: «С ней было трудно, но её было невозможно забыть». Такая femme fatale. Вот и я чувствовал то же самое.

Так прошёл примерно год. Год, наполненный редкими встречами, долгими ночными телефонными разговорами с откровениями и почти постоянными мыслями о ней. Иногда мы писали друг другу письма со стихами и смелыми мыслями. В один из вечеров после спектакля я нашёл Лею уже в гардеробе. Извинился перед её родителями, взял за руку и отвёл её под лестницу, где не было людей. И высказал всё. Всё, что было на душе, на сердце, в голове, кому как угодно. Я не помню точно слов, сказанных ей тогда. Помню её покрасневшее лицо и ответ. Неровным голосом она сказала довольно громко: «А, может быть, я тоже тебя люблю!». И вот это «может быть» меня тогда просто добило!

Эти слова стали крестом на всём, что было между нами до этого. После них мне стало всё равно, что будет с этим человеком дальше. Перегорело. Отожгло. Отпустило.

Мы вернулись к её родителям. Они терпеливо ждали нас в опустевшем уже фойе. Каждый раз, вспоминая тот момент, мысленно благодарю их за понимание и терпение. Но по их взглядам было видно, что мы с Леей сильно изменились за те десять минут отсутствия. Попрощавшись, я, как в тумане, вернулся в служебную часть театра. Лицо моё горело, руки слушались плохо. Но на сердце было легко и спокойно. Тогда, наверное, и пришло в голову посвящённое ей:

В куски порвать иллюзию твою,

Под сердце нож, и в губы поцелуй.

Простишь ли мне, но я тебя люблю!

И кончено. Умри, и торжествуй!

Пару лет ещё мы изредка звонили друг другу, укорачивая ночи откровенными разговорами, иногда виделись в городе и на разных мероприятиях. Но встречи были случайны, взгляды вежливы, а прикосновения — воображаемы. Я знал, что она связывала с общественностью сначала одну очень духовную организацию, потом другую, не менее известную. Так и летело время, для каждого по-своему, разнося нас всё дальше.

Мы встретились через десять лет случайно, на свадьбе общего знакомого. Она, чуть располневшая, с другой уже фамилией, в компании не отягощённого интеллектом выпивохи. Пожаловалась, что не везёт ей на нормального мужа. Говорила о своей жизни, а я почти не слушал, я смотрел ей в глаза и наслаждался давно забытым чувством. Взгляд её почти не изменился, добавилась лишь толика материнского тепла. И я грелся этим взглядом, зная, что вряд ли увижу его когда-нибудь. Со свадьбы я ушёл, будучи не в силах наблюдать контраст между её напившимся мужем и ей. Пусть даже идеализированной мною, но всё равно интеллигентной и светлой, оставшейся в памяти, как Солнышко. Больше я никого никогда так не называл. А в груди ворочалось камнем что-то, рвалось наружу и жгло…

С тех пор прошло ещё лет десять. Сейчас она живёт в деревенском доме, довольно далеко от родного города. Насколько я знаю, не от бедности, а вполне осознанно. Ходит в церковь. Надеюсь, что всё у неё хорошо, мне бы этого очень хотелось.

P.S.

С какими мыслями начинать новый день, когда в твоей едва проснувшейся голове, напомнили о себе строки из письма двадцатилетней давности от прекрасной, горячо желаемой юной особы? Как можно, умываясь, спокойно разглядывать в зеркале наглеющие морщины, помня, как ещё совсем будто бы недавно, она прикасалась к твоему лицу своими нежными, но так и не ставшими тебе родными руками?

Какие планы на будущее можно строить, когда почти каждое утро память выкладывает на завтрак её улыбку и взгляд, до сих пор могущие заменить тебе солнечный свет и надежду на лучшее? «Свет потухшей звезды — всё ещё свет», как заметил поэт… И о каком счастливом настоящем может идти речь, если все твои радости в прошлом? И ведьма Память однажды убаюкает тебя до смерти своей колыбельной…

Часы прабабки кукуют глухо.

В воздушных замках тепло и сухо.

А город полон сплошных дождей,

Ничейных кошек, чужих людей.

Был город пасмурен, зол и сир,

И было в городе все не так…

А я мечтала исправить мир,

Но, слава богу, не знала, как…

(Екатерина Горбовская)

5. Бывает и так.

Август радовал. На центральной площади города царил полдень. Солнце купалось в фонтане. Дети ловили брызги, а мамаши снисходительно оценивали происходящее. Деревья дарили спасительную тень.

В этой тени, на одной из скамеек сидели две молодые особы приятной наружности. Одна мальчишеского вида, в чёрном брючном костюме, с рыжими волосами. Другая в коротком белом платье.

В тот день мы с Александром возвращались откуда-то в театр. И со мной был подаренный на восемнадцатилетие фотоаппарат. Плёночный, да. Дело было в доцифровую эпоху. Пропустить взглядом двух миловидных девушек я не мог. Но заговорить с незнакомыми людьми на улице было для меня тогда делом, требующим серьёзной внутренней борьбы. А Саша проделывал такие штуки с лёгкостью фокусника-виртуоза. И, желая лишний раз убедиться в его коммуникабельности, я предложил:

— Видишь тех девушек? Сможешь уговорить их сфотографироваться?

Можно было не договаривать. Когда я произносил последние слова, Саша уже подходил к сидящим на скамейке. Те с любопытством разглядывали идущего явно к ним, явно с каким-то намерением излучающего жизнерадостность и оптимизм, молодого мужчину с коротко стриженными, осветлёнными волосами, взгляд которого скрывали круглые солнцезащитные очки, а светло-синие джинсы и жёлтая в клетку рубаха светились новизной.

Александр наклонился к ним, показал на меня и начал что-то объяснять, помогая себе жестами. Со стороны это выглядело так, словно он поглаживает по крутым бокам любимого пони. Девушки заулыбались и встали. Он без промедления взял их обеих за руки и повёл к театральным колоннам. Я, скажем так, слегка опешил. Но быстро понял, что удивляться некогда, а пора делать свой ход. Обмякшими от волнения руками я установил параметры съёмки и сделал кадр.

Белые туши колонн равнодушно взирали на нашу возню с высоты своего положения. Я позже задумывался, сколько таких фотографирующихся они повидали? Трудно представить!

Пока я зачехлял аппарат, Саша попрощался с начинающими моделями. Мы направились к служебному входу, а барышни провожали нас озорными взглядами, улыбаясь и перешёптываясь. В театре мы сразу на что-то отвлеклись и, выйдя через некоторое время, продолжали говорить о чём-то, почти забыв про недавно произошедшее. Девушки сидели недалеко от входа, и, проходя мимо, я сказал им спасибо. Мне показалось, что во взгляде обладательницы рыжих волос было столько же вопросов, сколько монет может поместиться в трёхлитровой банке, но я не придал этому значения. И только удалившись на некоторое расстояние, я спросил Сашу:

— А почему мы с ними не познакомились? Мне рыженькая понравилась.

— Не знаю, — ответил он. — А мне та, в платье.

Последовавшая немая сцена могла бы украсить любую комедию.

Глупо жалеть о том, что было. И ещё глупее — о том, чего не было. Возможно, мы уберегли этих подруг от каких-то разочарований. Может быть, сами избежали чего-нибудь неприятного. Как говорит один умный человек: неочевидный выбор не может быть оценён. Но мне до сих пор хочется извиниться перед той девушкой, проводившей меня вопрошающим взглядом. Нежным, слегка непонимающим взглядом умного человека, без претензий и упрёков…

Самое интересное, что у этой комедии был очень короткий второй акт. Через пару лет Лея, рассматривая мои фотоальбомы, увидела этот снимок и говорит:

— А я знаю этих девчонок. Рыженькая — это Юля, а в белом платье — Марина.

И обещала рассказать им, если встретит. И через месяц у меня был номер телефона одной из них. Но, по иронии Судьбы, денег мне тогда едва хватало на хлеб, не говоря уже о печати фотографий и амурных похождениях. И я не звонил. А потом и вовсе забыл про него.

С той поры листва облетела с деревьев больше раз, чем пальцев на руках у двух человек, и теребящих душу событий было достаточно. Но и сейчас этот снимок молча укоряет меня, напоминая об упущенных возможностях.

Бывает и так.

6. Марина.

Марина. Этого человека я до сих пор вспоминаю с глубоким уважением и благодарностью. Другого такого в моей жизни не возникало и, наверное, уже не появится. И за эту встречу я благодарен Судьбе, Случаю, Богу — кому как нравится. Без вмешательства Высших Сил тут явно не обошлось. Но обо всём по порядку.

Ещё в юности, натыкаясь в газетах на объявления о знакомстве, мне было интересно, получается ли что-нибудь у этих несчастных? Работает ли такой вариант развития отношений? Ну а лучший способ разобраться в чём-то — это попробовать самому.

На втором году своей послеармейской жизни, когда она обрела уже некую размеренность, решил я вернуться к этому вопросу. Написание объявления с размерами и сокращениями, похожего на миллионы других, казалось мне делом скучным и бездушным. Доверять судьбу сухим цифрам и заиканиям вроде «в.п.» и «ч.ю.» я счёл недопустимым. К тому же всё это делалось полушутя, и я позволил своей фантазии пошалить.

Благодарная Муза выдала следующее:

Стану другом и нежным любовником,

Для тебя, моя милая фея!

Хватит ждать меня на подоконнике,

Обнимая нагие колени.

— Но этого же не напечатают! — сказал я себе.

— Но это же чертовски необычно, красиво, немного откровенно и чуть романтично! Даже если не опубликуют, ты уже молодец, — таков был ответ.

Аргументация мне понравилась, и заклеенный конверт был брошен в тёмное нутро равнодушного почтового ящика.

К моему удивлению, через пару недель отправленное четверостишие громоздилось на газетной полосе этаким утёсом среди мелкой бухгалтерии лет, ростов и весов. И я стал ждать.

Забирая иногда на почте письма для радиостанции, я спрашивал и про свои. Но писем мне не было.

Можно сказать, что азарт ожидания обратно пропорционален прошедшему в ожидании времени. А можно и так: я начал забывать про это объявление. Ответ пришёл месяца через полтора. Единственный.

Приятный женский почерк поведал мне, что если очередь из милых фей не очень длинна, то она, 19-ти летняя Марина будет рада общению.

Забегая вперёд, расскажу о роли Случая во всей этой истории. Со слов Марины, газет она не читала. Издание с моим объявлением принёс домой её отец, завернув в эту газету какую-то автомобильную деталь. И прибираясь, Марина краем глаза заметила четверостишие.

Так мы познакомились.

Она жила в близком пригороде, заочно училась, немного работала. Выглядела просто, лицо приятное. Глаза её излучали интерес и живое человеческое участие.

Есть мнение, что мужчина любит не женщину, а своё состояние рядом с ней. Рядом с Мариной было интересно и хорошо. Я почувствовал это сразу. В таких случаях я говорю: «Наш человек».

Ей не нужно было ничего объяснять, ничего доказывать. Можно было быть самим собой и не беспокоиться о произведённом впечатлении. Не с каждым человеком позволительна такая роскошь в общении.

Не успел я удивиться, как Марина стала хорошей подругой и для моих домашних, чего не получалось у остальных моих пассий. Она искренне интересовалась делами моих родных, внимательно слушала, шутила, помогала по хозяйству.

С первых дней было такое чувство, что мы знакомы давно, что так всё и должно быть. Осенними выходными мы гуляли по городу, наслаждались тишиной и друг другом в пустеющих парках. Жёлтые листья, скрывавшие нас от посторонних, краснели быстрее обычного. Иногда я проезжал к ней несколько остановок на электричке, взяв с собой бутылочку сухого белого.

Все наши встречи были наполнены таким теплом, нежностью и страстью, что пространство и время словно исчезали. Часто бывало, что Марина приезжала посмотреть спектакль, когда я дежурил. Но по пути к зрительской части мы терялись в одном из многих укромных уголков закулисья, так что увидеть ей удавалось лишь второй акт или вообще поклон. Тогда она приезжала на другой показ смотреть начало. В общем, своё обещание я выполнил.

Ходили вместе по магазинам, покупали друг другу разные вещи.

Её родители оказались такими же душевными людьми, как она. Не лезли с вопросами, а просто радовались за нас. Может быть, в нормальных семьях такое в порядке вещей, но в моей всё было немного иначе.

Так продолжалось почти полгода. Не всё было идеально, но в этом и есть своя прелесть отношений. Сильно удивляли меня перепады Марининого настроения. То она угрюмая, говорит о разрыве, называет меня скользким типчиком, то приедет или позвонит неожиданно, вся такая нежная и ласковая. Никому, говорит, тебя не отдам. Мы ездили друг к другу, радовались друг другу и вместе учились жизни.

А однажды я позвал её замуж. И получил отказ. Для меня тогда это был удар. В двадцать один год я думал о чём угодно, только не о свадьбе. Но однажды понял, что готов видеть этого человека каждый день, готов пожертвовать холостяцкой жизнью, и это предложение было вполне осознанным. Состоялся трудный разговор, содержание которого я почти не помню. В памяти зацепилась лишь промёрзшая ночная электричка, в которую я сел без билета. Полная женщина-контролёр поняла, наверное, по моему виду, что не всё хорошо, и взяла с меня только за проезд, не выписав штраф.

Не хочется выглядеть здесь отверженным влюблённым. Любви, как романтического чувства, не было. Были уважение, радость от общения двух взрослых людей и понимание того, что рядом нужный тебе человек. Но, видимо, Марина не считала меня достаточно взрослым. Или достаточно нужным. Ну, что есть, то и есть. Лучше так, чем потом слушать упрёки о разбитой жизни. Хотя, я уверен, она бы не опустилась до этого, она умничка. И я чувствовал, что рядом с ней я готов на многое. Это то самое состояние, которое мужчина ищет от женщины, а вовсе не готовку, уборку и секс.

Но вышло так, а не иначе. И отношения наши пошли на спад.

Вскоре после этого она уехала на сессию в другой город. Пара писем отмеряла месяц. Вернулась не в духе — экзамены не сдала. Неделю безвылазно учила, после чего поехала в Москву пересдавать. Меня это удивило, но, видимо, так и делается. Свои подозрения оставлю при себе.

Провожал её, бледнолицую от недельной зубрёжки, съёжившуюся от вечного вокзального ветра, с потухшим взглядом, но так милую мне Марину. Несмотря на всё это, от неё чувствовались внутренняя сила, нежность и душевное тепло. Даже сквозь пальто и шарф, в которые она усиленно куталась. Настоятельно просила не встречать. Но Вы сами понимаете.

Через два дня моя заочница вернулась. С трудом скрываемая улыбка могла бы, наверное, отогреть весь хмурый перрон. Зачёт!

Тут и состоялся наш решающий разговор. Был он короток, лёгок и неотвратим, как заточка гопника. Марина спросила:

— Ну что, пока или прощай?

Я свёл всё к угловатой шутке, не оценив серьёзность момента. И каждый пошёл своею дорогой, да. А поезд пошёл своей. Мне бы тогда удержать её, обнять, говорить необходимое в таких случаях, или, наоборот, молчать и держать её, держать в объятиях, сколько потребуется… Но, видимо, были предпосылки для такого исхода.

Мне тогда казалось, что это очередной перепад её настроения, что всё образуется. Но увы, увы.

Пару раз я видел Марину в зале среди зрителей. Махали друг другу ручкой. Через два месяца она звонила, спрашивала про новости и дела. Я отвечал, что вспоминаю, с нежностью смотрю на её фото. Очень просила фотографию вернуть, а после двух спокойных и уверенных отказов бросила трубку. И всё.

Время разносило нас всё дальше, и в какой-то момент всё стало понятно окончательно. И примерно тогда, очень издалека, неспешно и ненавязчиво, на моём горизонте возникла девушка, ставшая много позже моей женой. И было уже не до поездок по пригородам…

Годы спустя я был приглашён к знакомым знакомых. Очень интеллигентная пара средних лет. Хозяйка вполне культурно повесила намокшую под неожиданным декабрьским дождём шубу сушиться на люстру. Такого надругательства над собой люстра не выдержала, меня просили помочь.

Когда я услышал голос хозяйки, я чуть не забыл, зачем туда пришёл. Это был голос Марины, один в один. И я внимал, я буквально пил ушами этот голос. И сердце сжималось, и в горле комок. У Кого-то там наверху отличное чувство юмора.

Желание узнать судьбу Марины жило во мне постоянно. Мне казалось, что мы расстались в тяжёлый для неё период жизни, что рядом с ней нет никого, кто мог бы поддержать и ободрить. Хотя на самом деле всё могло быть как раз наоборот. История отношений с ней была как сломанная ветка в памяти, которая небольно, но довольно часто царапала что-то в душе. Телефона Марины я не знал, а ехать и звонить в дверь, за которой, возможно, наладилась чужая жизнь, мне казалось не совсем вежливым.

С тех пор прошло двадцать лет. И, начав этот рассказ, я подумал, что пора бы поставить в этой истории какой-то соответствующий знак. И успокоиться самому, узнав, что у Марины всё хорошо. Или помочь чем-то, если это не так.

Просто доехать до места было бы, как сейчас говорят, «неспортивно», на мой взгляд. В таком серьёзном деле, как визит к прошлому, важен ритуал. И я отправился в этот путь пешком по железной дороге. Замечательный человек составил мне компанию. И мы за несколько часов прошагали эти двадцать с небольшим километров шпал, выемок и насыпей. Было время подумать и прислушаться к внутреннему голосу. Но он молчал, сказав мне всё, что нужно, задолго до этого.

Домофон мне открыли без вопросов и без слов, будто ждали. А я собрался объяснять, кто я, откуда и какого чёрта мне нужно. Ещё одна ухмылка Судьбы?

Я волновался, да.

Решительно, насколько позволяли обмякшие ноги, я поднялся на нужный этаж. Судьбе навстречу, так сказать. Всё та же, но наверняка забывшая меня дверь.

Молодой многодетный отец, свободной рукой оттаскивая от прохода по очереди своё потомство, переспросил: «Кто? Нет. Не знаю. Давно. Нет. Пожалуйста».

Сигареты моего попутчика пришлись весьма кстати. Мы сидели у подъезда, слушали щебет птиц, возню кошек в траве и негромкие пререкания жильцов в приоткрытых окнах. Мне казалось, что я чувствую движение чего-то очень массивного и неумолимого. Планеты? Времени?

На моё объявление в соцсетях откликнулись знакомые Марины. Её самой я там не нашёл. Так у меня появился номер её телефона.

Услышать этот голос через двадцать лет… Милый мой человек!

Не забыла. Всё хорошо. Муж, сын, дом и сад. Не встретимся. Спрашивала про меня. Про Сашу. Вежливая. Жизнерадостная. И бесконечно далёкая.

Марина.

Семь минут счастья.

Вот почти и всё. Наверное, так и лучше. Без той царапающей душу веточки стало как-то непривычно, но это пройдёт. Теперь я спокоен, зная, что у хорошего человека всё хорошо. Когда-нибудь обязательно позвоню ей снова. Лет через двадцать.

7. ОФелия.

К героине Шекспира моя знакомая не имеет отношения. Это имя — производное от её инициалов. В таких случаях я говорю: так сложилось исторически. Но обо всём по порядку.

Принимая звонки во время очередного эфира, я разговорился с одной из слушательниц. Голос показался мне приятным, а собеседница - интересной. Она предложила почитать стихи в эфир по телефону. Я согласился и не пожалел. Делала она это просто шикарно — уверенно, грамотно, прочувствованно, словно училась этому всю жизнь.

Уже тогда было ощущение, что «Поэтклуб» исчерпывает себя, выдыхается, и Офелия внесла недостающую новизну в наш эфир. Мы с Сашей пригласили её в гости на программу. А потом ещё раз. И ещё. Так вышло, что она провела с нами последние четыре выпуска «Клуба». И как-то, составляя план программы, я машинально продолжил её инициалы до этого красивого имени. Так и повелось.

При первой встрече наша гостья показалась мне довольно странным человеком. Весь вечер просидела на диванчике в студии, как затравленный зверёк. То глянет на меня исподлобья маленькой ведьмой, то рассмеётся искренне и чисто, как ребёнок. Но, выходя в эфир, неузнаваемо преображалась. Смотреть на неё в этот момент было редким эстетическим удовольствием.

Про её внешность рассказывать не стану, всё будет понятно дальше. Но я уверен, что многие видели её лицо.

Улыбаясь, Офелия располагала к себе сразу и безоговорочно. И бывалый рок-н-рольщик Игорь Клюкин, ведший свою программу перед нашей, видимо, не устоял. Это всё же зрелище — взрослый дядька, потерявший голову. Оставшись в студии после эфира, наверное час ещё он «грузил» Офелию с высоты своего интеллекта и жизненного опыта тридцатипятилетнего человека. А ей было всего 19. Нёс при этом всякую ахинею и весь был похож на огромный, налитый кровью, тянущийся к ней, скажем так, нос. Глаза Игоря горели таким нездоровым светом, что я не решился оставить их наедине. И мы шли втроём по ночному городу, хоть мне и было не по пути. Чувствовал я себя третьим лишним, но знал, что поступаю верно.

Наше знакомство имело неожиданное продолжение. Как-то она предложила мои стихи знакомым, работающим в, не помню уже каких, редакциях. И их даже напечатали пару раз. Было там что-то про города.

Иногда мы перезванивались. Гуляли втроём с Сашей по паркам и набережной, заходили к ней в гости. Один раз вытащили её купаться ночью.

Забавно было видеть её неподдельный восторг у Саши дома, когда она разглядывала многочисленные старые афиши, реквизит со списанных спектаклей, маски на стенах, бутафорские картины и кукол. Всё, что обрело вторую жизнь в Сашином импровизированном домашнем музее.

Примерно за полгода до этого вышел на экраны незабвенный «Титаник». И Саша, как ярый киноман, наслушавшись отзывов, решил его посмотреть, чего бы это ни стоило. Далеко не сразу найденная видеокассета с фильмом обошлась ему почти в половину его небольшой зарплаты. Но такие мелочи не могли остановить Александра, если он чего-то хотел по-настоящему. Смотреть мы решили, конечно же, у Офелии, у нас от бедности не имелось необходимой техники. Она только не прыгала от радости, когда мы пришли. В итоге кассета осталась ей в подарок. Но шедевр кинематографа я не досмотрел, не смог вынести до конца это смакование массовой гибели людей. Я брёл в одиночестве по улицам наугад, и, наверное, тогда в голове возникли строки, посвящённые нашей доброй знакомой:

Ушедший век на пачке сигаретной

Остался только буквами: «Прости»…

Набиты урны шелухой газетной…

Одна лишь ты могла меня спасти.

Стреляет время очередью суток…

Без глаз твоих я таю, как пломбир.

Ушедший век был горек, как окурок…

Я отрекаюсь в вымышленный мир.

В своей, отдельной от нас жизни, Офелия училась на факультете технологии и экономики в одном из Вузов города. Водила знакомства с московскими музыкантами, часто бывала в столице. Пробовалась куда-то на местном телевидении. В общем, на месте не сидела.

Как-то, позвонив мне, сказала, что едет вожатой в детский лагерь. Пожелал ей удачи. Через час позвонила Лея, рассказать, что едет в лагерь вожатой. Надо ли говорить, что лагерь оказался одним и тем же?

В другом разговоре поведала, что ей предлагают участвовать в конкурсе красоты между институтами, но она никак не осмелится. И я довольно настойчиво убеждал её попробовать. Ведь, как говорится, кто не рискует, тот рискует ещё больше. Обещала решиться.

Неожиданно пригласила нас с Сашей на своё двадцатилетие. И накануне мы обошли полгорода в поисках подарка. Учтя наши скромные финансовые возможности, мы поняли, что можем ходить так до её выхода на пенсию. Выручило Сашино неординарное мышление. Вспомнили классику: лучший подарок, конечно же, мёд! Мы же больше были согласны с продолжением этой замечательной мысли: что горшок пустой, он предмет простой и никуда не денется, и потому горшок пустой гораздо выше ценится.

В магазине народных промыслов я купил очаровательный глиняный горшочек для запекания, ручной работы. В декорационном цехе театра Александр написал на нём белой краской трогательное четверостишие. И для полноты картины сшил в пошивочном из обрезков нечто, очень похожее на ослиный хвостик. С бантом. Получилось вполне достойно. По закону подлости, конечно же, уронили крышку, от которой откололся кусочек. Но так оказалось даже симпатичнее. И наш подарок имел успех. Офелия любовалась им весь день. А вечером, когда мы пригласили её на спектакль, взяла его с собой. Она так и сидела с ним в зале и выглядела самым счастливым человеком в мире.

Так мы и дружили, иногда встречаясь, иногда звоня друг другу. Однажды она похвасталась своей победой в том самом конкурсе красоты. Сама не до конца веря в свою удачу, рассказала, что стала «Студенткой года», обойдя остальных участниц. И подала заявку на участие в «Мисс» нашего города того года.

По интересному совпадению, через некоторое время финал этого конкурса проходил в нашем театре. Мне посчастливилось увидеть её во всём блеске и великолепии на сцене. И даже выпросить у костюмеров недостающий веер для выхода в платьях… В тот вечер Офелия вышла в финал, стала второй вице-мисс нашего города, и организаторы отправили её на «Мисс Россия».

Приятно наблюдать, как на твоих глазах удачно складывается чья-то судьба.

Через полгода в финале «Мисс Россия» в Москве она стала обладателем звания «Мисс национальный костюм». В этом костюме, стилизованном под Дымковскую барыню, она и смотрит на меня сейчас с фотографии, улыбаясь своей неповторимой улыбкой. Этот образ тогда использовал в своей рекламной кампании местный производитель пищевых продуктов. Благодаря ему, я уверен, Офелию видели все жители нашего города. Это изображение кое-где можно увидеть и в наши дни. А логотипом сети магазинов этого завода с тех пор стал стилизованный рисунок барыни в кокошнике.

После тех событий мы, кажется, и не виделись больше. Созванивались, наверное, пару раз. Говорила, что устроилась в рекламное агентство. Из газет уже узнал, что копилка её конкурсных побед пополнилась званиями «Мисс Полина*» и «Девушка месяца казино „Корона“». Позже я сменил адрес и больше никогда ничего не слышал об этом хорошем человеке. Однажды, правда, посещая выставку работ очень серьёзной фотостудии, я увидел на одном из снимков знакомые приятные черты между театральным режиссёром и маститым шоуменом. Надеюсь, что она достигла в жизни гораздо большего, чем многие её ровесницы. Эта мысль греет меня всякий раз, когда я вспоминаю те дни, блеск её глаз и улыбку, способную растопить лёд в любом сердце.

* «Полина» — когда-то сеть магазинов в нашем городе.

8. Таблички.

Думаю, каждый, кто хоть раз в жизни что-нибудь собирал, поймёт меня.

Лично я неравнодушен ко всяким табличкам, биркам и прочим номеркам. Не ко всем, конечно, а к редким, необычным или красиво сделанным. Обсуждать чужие странности — дело довольно тонкое, всё это слишком субъективно. Но, думаю, каждый, кто хоть раз в жизни…

Довольно часто мы с Александром ходили из театра к нему домой и обратно. Иногда я обедал у него, часто просто заходил в гости. Дом, в котором он тогда жил, удобно находился между театром и набережной, и путь наш пролегал по исторической части города. Время от времени обветшалые дома там сносились, на их месте строились новые, современные, стилизованные под старину. И как-то весной, проходя в очередной раз мимо одного из таких страдальцев, обнесённых забором, я обратил внимание на табличку с номером, висевшую на его стене между окнами второго этажа. Самих окон уже не было, как и дверей. Крыша тоже почти отсутствовала, но этот номер — единственное, что ещё отличало дом от ветхих руин. Как списанный в металлолом корабль, лежащий на боку: пока на его борту читается название, он всё ещё выглядит кораблём, в его имени звучит его гордое походное прошлое. Что-то похожее чувствовалось и здесь. Это не теперешние кусочки поликарбоната, оклеенные цветной плёнкой, которая через два — три года сворачивается в трубочку от ультрафиолета и перепада температур, нет. Такой номер — свидетель советской эпохи, стальная выпуклая пластина, примерно 20 на 20 сантиметров, покрытая белой эмалью с чёрными цифрами «87». И вот как-то вскользь, полушутя, я сказал Саше, что хорошо бы иметь такой у себя, и жаль, что такие вещи бесследно исчезают. Сказал, да и забыл. Мне тогдашнему, было немыслимо лезть за забор ради забавы и откручивать не принадлежащее мне на виду у всех.

Наверное, все уже догадались, что было дальше. На мой ближайший день рождения Саша подарил мне ту самую табличку. Вблизи она выглядела иначе, чем на стене: такая увесистая, с отбитой эмалью по углам и небольшими потёками ржавчины. Но дома уже не было, а его номер я держал в руках! Пожалуй, это был самый неожиданный подарок на день рождения.

После этого случая я стал уже специально смотреть на определённые под снос дома в надежде пополнить свою коллекцию. Теперь мне хотелось иметь в ней табличку с названием улицы. Хотя бы одну и желательно с интересным названием.

Вселенная была благосклонна ко мне, и уже очень скоро, летом, я увидел то, что искал. В одном квартале от театра опустел угловой двухэтажный деревянный дом. И на двух соседних его стенах красовались на металле номера и две фамилии из советского прошлого.

Оставить это дело как есть я просто не мог. Тем более, что рядом с этим, заколоченным уже домом, рабочие копали траншею, и ситуация могла измениться в любой момент. Нужно было просто прийти с лестницей и инструментом, снять таблички и уйти. Однако мне не хватало решимости сделать это. Я боялся, что эти же рабочие начнут задавать вопросы. Или проходящие вдруг рядом представители тогда ещё милиции заинтересуются моими действиями. Вроде бы ничего противозаконного я не делал, но не хотелось ни с кем объясняться в одиночку, тем более, что в стрессовой ситуации у меня это плохо получается. Короче говоря, требовалась весомая моральная поддержка. Саша в данном случае не подходил. Нужен был человек солиднее, с бОльшим опытом общения и умением увести разговор в нужную сторону. Если говорить проще, могущий грамотно заболтать собеседника, пока я делаю своё дело. И такой человек был у меня на примете.

В то время один из актёров очень часто находился в театре, практически жил на работе. Назовём его Сергей. Актёр с очень «классической» фамилией, чтобы её называть. Один из двух «классиков», работавших тогда в театре. И очень хороший человек. Его типаж как нельзя лучше подходил под образ «бригадира», которого я хотел видеть рядом с собой. Моё предложение несколько удивило его, но, немного подумав, он согласился. В благодарность я пообещал ему две ёмкости освежающего напитка.

И вот, рано утром следующего дня мы вышли с ним «на дело».

Я, в рабочем халате, нёс на плече складную лестницу, в руке — отвёртки и гвоздодёр. Рядом со мной шагал «бригадир» в потёртом пиджаке, в кепке, с кожаной папкой в руках. Ещё издалека я с тихой радостью высмотрел, что таблички на месте. Когда мы подошли к заветному дому, Сергей открыл свою папку и несколько секунд что-то в ней «читал». Затем он показал мне на стену и сказал деловым тоном: «Вот эти нужны». И я полез.

За всем этим действом внимательно наблюдали землекопы из своей ямы. Кто-то сидел на краю, кто-то стоял, опершись на свой инструмент. Ну ещё бы, такой театр на выезде увидишь не каждый день. Повозившись со старыми гвоздями, я подал снятые железки Сергею. То же самое спокойно и не торопясь сделал с другой стороны угла. Немного волновался, конечно, но был уверен, что такой «бригадир» уладит любой вопрос…

Тогда, на обратном пути, я внутренне танцевал от радости. От того, что моя задумка удалась. Удалась так просто и красиво, что никто не помешал и всё сложилось, как мне было нужно. И, конечно же, благодарил хорошего человека за помощь.

Сейчас одна табличка, с «ул. Энгельса», висит на стене в моей квартире, а вторая — с «Володарским» и остальными номерами хранится, бережно упакованная. Больше я подобных вылазок не совершал. Просто потому, что для памяти мне хватит и этих. А ещё я узнал, что все снятые указатели названий улиц свозят в пункт приёма металла и там их можно недорого купить, хотя будут они далеко не в идеальном состоянии.

Но иногда, на очень старых кирпичных домах встречаются номера, сделанные в середине 20-го века. Маленькие железные квадраты, покрытые голубой эмалью, с белыми цифрами. Выглядят они старомодно, немного элегантнее позднесовецких, но их очень мало, и почти все они заметно побиты временем. В эти минуты я успокаиваю своего внутреннего коллекционера: «Но ты же не вандал, дружище. Хорошо, что они ещё остались, напоминая нам о прошлых временах».

9. "Лиза Алерт"

Лес дышит безразличием. Пасмурный и чужой. Деревья стремятся вверх, им всё равно, что творится внизу. Смятая тобой трава поднимется, а ты, пройдёшь ли обратно? И по-настоящему страшны не сырость и холод, не жажда и отсутствие пищи, а это вот безразличие всего окружающего, когда понимаешь, что лес сомнёт тебя. Это лишь вопрос времени. Как бы ты ни был «грамотно упакован», если ты остался с ним один на один, он тебя сомнёт, раздавит своим тихим равнодушием. Горе тебе, если ты не знаешь, куда идти. Или не можешь идти и помощи ждать неоткуда.

Но сегодня помощь — это ты. И ещё пара десятков людей. Совершенно разных. Мужчин и женщин. Молодых и постарше. Сильных и не очень. Людей, сорвавшихся на ночь глядя в лес, чтобы разбавить холод его безразличия теплом человеческого участия. Чтобы согреть этим теплом того, кто сейчас один на один с лесом и не знает, куда идти. Или не может. Того, кто сидит, прислонившись спиной к дереву, или упал и лежит в холодном овраге. И шум качающихся деревьев обманчиво убаюкивает, сливаясь с шумом в его голове.

И нужно успеть, чтобы он смог услышать сквозь этот шум своё имя и отозваться. Или хотя бы простонать в ответ.

Нужно успеть. Времени всегда мало. Его не привезёшь с собой в термосе и не достанешь из кармана, как запасные перчатки. В такие минуты и приходит осознание, мгновенное и яркое: медлить — значит хоронить.

И ты идёшь, внимательно всматриваясь в круг света от фонаря. А вдруг здесь? И жадно вслушиваешься в шорохи ночного леса. Ну, что?

И возвращаешься. И снова идёшь, если есть силы. А силы находятся, ведь рядом идут такие же люди, и, может быть, твоё участие придаёт им недостающей уверенности.

И пусть к утру ты похож на партизана, прошедшего большую войну, пусть вся твоя одежда промокла и пахнет тиной, а ноги гудят и подкашиваются от усталости. На утреннем снимке всего этого не будет заметно. На нём будет отчётливо видна радость в глазах и скромные улыбки твоих друзей. А также бесконечная благодарность во взгляде сидящего в центре человека, укрытого твоей курткой. И эта благодарность всегда обогреет сильнее любого огня.

О чём думает человек, отнятый у леса? — задашься вопросом ты, разглядывая потом этот снимок. А на заднем плане будут тянуться к небу деревья, равнодушные к происходящему.

P. S. Хочется уточнить, что этот текст не про меня лично. Сам я на поиски езжу очень редко, не попадая даже в годовую статистику. Но что-то заговорило в голове после очередного посещения леса и городского поиска. Это посвящение тем добрым людям, кто, забывая иногда про свои дела, помогает и спасает других, буквально возвращая их к жизни. Снимаю кепку и кланяюсь до земли. Спасибо вам!