Остров Пустынька

Матушка Сова

Больше всего она была похожа на маленькую пушистую сову. Толстый пуховый платок, завязанный крест-накрест на спине, подрясник в пол колоколом и круглое, простовато-добродушное лицо с одним глазом. Я знала, что второй выбила хвостом корова, и этот эпизод матушкиной биографии очень настораживал. Я, собственно, и подошла к ней получить инструкции по технике безопасности. Ну и выговориться, ибо наболело. Отношения с рогатыми подопечными у меня не складывались. А у кого искать понимания и сочувствия, как не у пострадавшей от их козней? Но Пустынька такое загадочное место, в котором бытовое и пустяшное вдруг открывает уровень недостижимый. Параллельное измерение. Но я сначала про коров расскажу, чтобы был понятен контекст.

Если бычки наши тихи и смиренны, то коровы с норовом и характером и, похоже, считают, что мы у них что-то вроде прислуги, причём нерадивой. И они за нами пристально следят. Во время дойки у каждой коровы под носом непременно стоит тазик с едой, которая ни в коем случае не должна заканчиваться. Всем своим видом эти дамы показывают, что дойка для них неприятна и даже унизительна, и только еда способна немного их отвлечь. Но если вдруг еда закончится, их возмущение переходит всякие границы, и ты отправляешься в полёт вместе с ведром и его драгоценным содержимым. По-моему, их просто избаловали, но это произошло до меня, и я так и не нашла способа изменить соотношение сил. Это хитрющие и очень сообразительные твари, постоянно тестирующие границы дозволенного. Правда, не все так уж умны. Они вообще очень разные, как люди.

Вот, например, породистая, крупная, цвета слоновой кости Дочка. В монастырь она пришла вместе с одной из сестёр, которая трогательно ходила на скотный Дочку проведывать. А та осознавала свою избранность и принадлежность к аристократическому сословию. Но вот беда - не понимала, что такое лес. Издержки воспитания. У монастыря не было привычных ей полей, и пасли мы наших рогатых, гоняя по лесу в поисках аппетитных полянок. А Дочка зайдёт за дерево – и плачет, что потерялась. И вид – как у королевы, брошенной беспутными фрейлинами.

Настоящим же лидером была Лыська – мой главный враг. Приземистая, на кривых ногах, с физиономией главаря дворовых гопников и пузом, расположенным не вдоль, а поперёк туловища. Она-то умела использовать лес в своих целях. С видом невинным и задумчивым Лыська постепенно удалялась с полянки, как будто только сейчас обнаружила самую заветную травку и хочет ещё чуть-чуть и ещё чуть-чуть воон за тем деревом. Едва скрывшись из виду, она поднимала куцый хвост как знамя освободительной борьбы и бросалась в сторону фермерских хозяйств или колхозных полей. За ней всё стадо. Как-то мой брат, приехав из города, застал меня, бегущей наперерез летящей массе из рогов и копыт. Братик в ужасе вжался в спасительный ствол дерева, а мне ничуть не было страшно. Чего бояться, когда у тебя в руках супероружие? – тоненький прутик, которому стадо повиновалось как оркестр палочке дирижёра. Страх больших и сильных животных перед прутиком - одна из самых удивительных загадок природы.

Но матушке прутик был не нужен. И она никак не могла понять, зачем коров вообще бить, пусть даже чем-то очень тоненьким? Её метод был непостижимо прост. Садилась на пенёк, говорила: «Карови, паситесь», - и тихонько читала «Богородицу», то есть молитву «Богородице, Дево, радуйся» и дальше по тексту. «Карови» разбредались по полянке, могли и в лес зайти, но никакого экстрима не случалось. Когда наступало время возвращаться в монастырь, матушка звала: «Карови, домой!». Из леса появлялись рогатые физиономии, убеждались, что да, зовут, и послушно, гуськом отправлялись на скотный. И это не сказка! Именно так всё и происходило, чему есть многочисленные свидетели. Понятно, что тайна великой власти маленькой и совсем не страшной матушки над стадом заключена в «Богородице». И об этом отдельная история.

Когда-то у матушки была семья и пятеро детей. Муж, видимо, ушёл на фронт, потому что то, что я знаю, происходило в деревне, где в доме была только сама матушка и дети возраста примерно от 3-х до 12-ти лет. Наступил тот страшный день, когда закончилась еда. Как сейчас принято говорить, от слова совсем. И надежды на её появление никакой не было, ибо дело было зимой. Младшие плакали и просили есть, старшие смотрели испуганно. Матушка построила всех рядком, велела читать молитву «Богородице, Дево, радуйся», а потом уложила спать. Сама она спать не могла и всю ночь продолжала той же молитвой молиться, снова и снова повторяя «Богородице, Дево, - и такое неуместное в этой обстановке – радуйся». Утром ничего не изменилось, и холодок страха прокрался в сердце. Но в середине дня в дверь постучали. Родственница из дальней деревни, ни разу их с начала войны не навещавшая, принесла мешок муки. Они продержались. Думаю, что не надо даже объяснять, что после этого случая матушка очень уверовала в силу Богородичной молитвы. Однако в детской своей наивности решила, что молитва - это ключик, открывающий любую дверь, какую только пожелаешь. И эту мысль пришлось чуть-чуть подкорректировать.

Не знаю в каком возрасте она пришла в монастырь, но только вдруг такие ощутила в себе крылья, что, не имея никакого намёка на музыкальное образование, решила, что непременно должна стать регентшей. И не просто какой-то там, а самой что ни на есть первой. И вот видит она видение. Стоят монастырские сёстры парами, образовав ровный широкий коридор. А по этому коридору тихо движется Сама Пресвятая Богородица в сопровождении апостола Иоанна Богослова. Вот поравнялись они с матушкой. Было это ещё до монашеского пострига и звали её тогда Фросей. Иоанн Богослов на неё Богородице жестом указывает и говорит, - «Хочет быть первой регентшей». Матерь Божия лик Свой светлый к нашей Фросе поворачивает, ручкой в воздухе чертит маленький ровный крест, произносит единственное слово – «Шить» и далее шествует. С этого времени как-то так всё устраивалось, что она постоянно шила. Правда, потом одна игуменья направила её на скотный двор и там, зазевавшись и не заметив, что закончилась еда в тазике, получила матушка от возмущённой коровы пожизненную метку. Тогда вернулась она снова к своей машинке, хоть уже и не так удобно стало на ней работать. Когда я с матушкой познакомилась, эта старинная швейная машинка стояла на столике возле её кровати.

Жива ли она ещё, не знаю. Я даже не запомнила её монашеского имени. Коров помню, а её нет. Но она такое дорогое для меня и такое сказочное существо, что сердце всегда теплеет при каждом воспоминании. И снова стыдно от её недоуменного «Зачем?» на моё яростное - «Ну как же их не бить? Они же по-другому не слушаются!» Нет у меня никакого сомнения в том, что, когда придёт её время, возьмёт её Богородица в свои самые близкие дочери. И может быть даже станет она регентшей, пусть и не самой первой.

Пустынька

Вы не подумайте ничего плохого, но была у нас ещё одна одноглазая сестра. И, в отличие от благостной матушки, вида совершенно разбойничьего. Мелкая, худая и как будто ухмыляющаяся и подмигивающая одновременно. Она ещё носила серенькую шапочку с пуговкой под подбородком, вызывавшую стойкую ассоциацию с персонажами Брейгелевских Слепых. В том, что именно её послали встретить новенькую, мне представлялся или тонкий троллинг, или испытание. Как в детских сказках, когда на пути к сокровищу надо пройти семь ворот, охраняемых то драконом огнедышащим, то псом огнеглазым. Убоишься - не видать тебе сокровища.

Я убояться была готова решительно - сразу и навсегда. Тем более, что вовсе в это тридевятое царство не собиралась, а шла совсем в другую сторону. В Пюхтицу распрекрасную, в сказку, в большую расписную шкатулку: с холмами нарисованными, розами размером с круглую дыню, девами светлоликими. Да ещё немного готики в островерхих куколях послушниц! Да высокий светлый храм. А голоса! А что работают сёстры как китайцы на рисовых плантациях и сами себя осликами называют, так о том и слышать не хотела. Ангелы, чисто ангелы. Но тишайший мой старец рече чистоконкретно - Рижская Пустынь. И полетела я вниз головой как Алиса в глубокий колодец.

И что вы думаете? Оказалась в очень странном месте. По дороге к монастырю, на лесной дорожке, вдруг уткнулось в меня что-то мягкое, явно с разбегу. Опускаю голову и встречаюсь глазами с зайцем. Он, видно, тоже в дороге задумался, никак не ожидая тут кого-нибудь встретить. Посмотрели мы друг на друга, постояли и разошлись. Он ничего не сказал, только ушами покачал со значением. Интересно, все ли тут такие космонавты?

Выхожу к воротам и убеждаюсь, что все. Высокие каменные ворота, изготовленные со тщанием: с уступчиками, украшениями и даже нишей для иконы, продолжаются заборчиком из зелёной огородной сетки на колышках. Видно, реализм и практицизм тут не в ходу. А сам объект - портал в параллельную вселенную. Но и тот не работал, и войти мне предстояло через маленькую тёмную проходную с вертушкой, наподобие фабричной. Мрак проходной, как в фильмах ужасов, сгустился в чёрную фигурку в подозрительной шапочке, а в просвете приоткрывшейся двери проявилось ещё несколько - маленьких и сгорбленных, дружно трясущих половички. Все мои мечты о высоком были растоптаны и вытряхнуты как та презренная пыль. Потом сёстры, смеясь, говорили, что называется это у них «трясучей болезнью», а половички перед домиками все, не сговариваясь, начинают вытряхивать одновременно. В таких мелочах приоткрывается тайна монастыря, как единого организма. Но мне было не до тайн. Моросил мелкий, противный дождь, и эта морось смешивалась с разлетающейся пылью. Хотелось поскорее сбежать, не дожидаясь следующего испытания.

Но убегать вот так сразу показалось нелепым и неприличным, и, пока я выдерживала подобающую паузу, случилось нечто действительно странное и удивительное. Сразу скажу, что такого явления никогда больше в моей жизни не встречалось. В голову мою, буквально в одно ухо, влетела строчка из псалтири. Она была легка и прекрасна. Прошла через мозг, прочиталась, и плавно вылетела. За ней другая, третья, проделав тот же путь. Я думаю, излишне говорить, что в моём тогдашнем, достаточно раздражённом состоянии, даже тени молитвенного настроя не наблюдалось. Так что строки псалмов исходили явно не от меня. Они там просто летали - тонкие, неровные, живые строчки. В этом самом воздухе, наполненном моросью и пылью половичков. Прошло очень много лет, но ощущение чуда я помню всё так же явственно. И даже своё недовольство от того, что приходится признать, что не такое уж это серое и безысходное место. Есть в нём тайна и живая жизнь, и от этого знания уже никуда не деться. Старец знал, куда меня посылать.

Я осталась. Скоро узнала, что псалтирь в Пустыньке читался в храме круглосуточно. И из всех монастырей, какие мне довелось посетить и в которых пожить, Пустынька была и остаётся самой неприметной и самой сокровенно-молитвенной.

Монастырь и мир

В конце восьмидесятых откровенных гонений на верующих уже не было, но сохранялась установка на то, что религия - пережиток прошлого, который уйдёт вместе с последней старушкой. Поэтому в глазах комиссаров из Совета по делам религии идеальным монастырём было общежитие бабушек на самообслуживании и самоокупаемости, удачно совмещавшее дом престарелых с символом свободы совести и вероисповедания, которые значились в конституции. Задачей комиссаров было поддерживать религиозные учреждения в состоянии симулякра, и всякий признак настоящей живой жизни уничтожать в зародыше. Поэтому внутренним распоряжением по министерству в монастыри под угрозой закрытия запрещалось принимать молодых. А молодёжь, как на грех, воспламенилась жаждой духовных подвигов. Причём, в основном девочки. Есть в них какое-то особенное бесстрашие, безоглядность любви.

С целью задурить голову комиссарам, в Пустыньке разворачивалась целая секретная операция. Приехавшая комиссия заставала благостную картину: по монастырским дорожкам ковыляли согбенные старицы с палочками. А саму комиссию зазывали в игуменский корпус, где кормили и поили до полного размягчения сурового комиссарского нрава. Молоденькие же сёстры прятались в лесу. Но как-то раз случилось, что пошёл сильный дождь, а комиссары так душевно сидели, что выгнать их поскорее не представлялось никакой возможности. Все бумаги они подписали, но «лесные» сестры успели так замёрзнуть, что Матушка самолично отпаивала их крепкой настойкой. Кто-то всё равно заболел, пострадав за правое дело.

В другой же раз комиссары явились в праздник, и отправлять всех молодых в лес было никак нельзя, потому что среди них были главные певчии. Не оставлять же паломников без торжественной службы! Украшением хора была Алёнка, вызывающе молодая и хорошенькая. Картинка на знаменитой шоколадке - грубая подделка под Алёнку настоящую. Белоснежное личико с румянцем во всё щёку, голубые смешливые глаза, льняные волосы. Перед Матушкой игуменьей стояла непростая задача лишить Алёнку всякой привлекательности, а возрасту придать неопределённости. Чёрный её платок слева и справа завели за уши, чтобы они выразительно торчали и привлекали к себе основное внимание. Спереди платок был спущен на высокий Алёнкин лоб так низко, что она уже не видела нот. Таким образом половина лица её оказалась за чёрной завесой, из-под которой виднелся кончик носа и две румяные щеки. Очень странный родственник Чебурашки ангельским голосом выводил "Иже херувимы", и выглядело это крайне подозрительно. К счастью, комиссаров так плотно накормили, что до храма они не дошли.

Другим юным сёстрам было велено закрыться в кельях и не высовываться. Все осознавали ответственность момента и тихо сидели по углам, кроме одной, которой не терпелось на людей посмотреть и себя показать. Ещё немного, и она столкнулась бы с выходящими из игуменской комиссарами. К счастью, вовремя заметившая её Матушка как-то так ловко комиссию повела, что они не обратили на сестру внимания. Проводив гостей за ворота, Матушка вернулась с лицом белым, как мел. И в первый и единственный раз выгнала сестру из монастыря. Не за глупость - за предательство.

Военная обстановка требовала людей надёжных и проверенных. И такими стали некоторые латыши-хуторяне, с которыми у монастыря был тайный договор. Они прописывали у себя молодых под видом дальних родственниц. Но водились в лесу и разбойнички. Точнее, проживали на тех же хуторах возле Пустыньки. А, если вы ещё не забыли, монастырь обнесён дырявой сеткой на колышках, которую местами можно просто перешагнуть. За оградой неширокое поле, а за ним сразу лес. Выйдешь из него - и вот он монастырь, как на ладони. А внутри множество полезных и замечательных вещей.

В каменный храм проникнуть тяжеловато, но он и попроще будет, а вот другой, самый волшебный, деревянный, весь увешан изнутри иконами. Уже после моего отъезда некоторые из них мироточили. Имеется в монастыре и сыроварня, и пекарня, и скотный двор с коровами, козами и курами. Есть чем поживиться хозяйственному человеку.

Охранялся монастырь с мирской точки зрения легкомысленно. Каждый вечер, после службы, сёстры обходили его с иконой и пением 90-го охранительного псалма. Удивительно, что после этого подобия крестного хода, каким бы уставшим ты не был, возвращался в келью как будто поспал, а не прошёл, спотыкаясь в темноте вдоль всей ограды.

В тот день, когда было задумано лихое дело, мы, как обычно, прошли с иконой и спокойно легли спать. И утром никаких безобразий не заметили. Только вдруг прибежала Катя-хромоножка и, лепеча что-то на своём малопонятном языке, стала тыкать палкой в сторону ограды. Про Катю будет отдельная история, а пока пройдём к ограде, где стояла парочка местных. Это был тот случай, когда любопытство победило стыд. Изумлённые парни спрашивали, почему мы не спим по ночам? Что это с нами случилось? Оказалось, что, вооружившись кусачками и мешком, отправились они на дело. Но, выйдя из леса, увидели, что в обители горит свет, а сёстры на улице: кто в огороде работает, кто дорожки подметает. Ночью! Вот вам и ограда легкомысленная! Больше обокрасть монастырь местные не пытались.

А я с особым теплом вспоминаю пожилого интеллигентного латыша, который в тяжёлые времена много помогал Рижскому монастырю, который в городе. Был он совершенно неверующим, но любил восклицать: «Я люблю это общество! Это такое аристократическое общество!» Думаю, что дело не в нашем аристократизме, а в чуткой его душе, воспринявшей веяние Духа Божьего непосредственно, сквозь ограду ума, не принявшего Имени.

Катя-калечка и сила в немощи

Всё, что про Катю, исключительно весело. Не знаю, как попала она в монастырь, но вошла в него как пазл. Её любили, и у неё было своё дело - Катя пасла коз, и на этом месте была незаменима. Во всяком случае, так считала сама Катя и не терпела соперников. Она ставила колышки, привязывала к ним длинные козьи поводки, следила, чтобы вокруг колышков трава не заканчивалась. Козы считали Катю великой козьей матерью, а может даже богом.

Ходила козья мать с крючковатой палкой, резко выбрасывая вперёд калечную ногу. Было в этом нечто генеральское. А говорила на своём Катином языке, изредка, по великому снисхождению, разбавляя его словами общедоступными. Когда что-то было непонятно, Катя дополняла речь жестами палки, заменявшими абстрактные и сложносочинённые образы. От Кати стоило держаться на некотором безопасном расстоянии.

Кто-то по доброте душевной подарил Кате подрясник. Настоящий, монашеский, из отличной тонкой шерсти. Тут надо сделать небольшое отступление. Ко всем элементам формы в монастыре относятся трепетно. Оговорюсь, что в разных монастырях обычаи разные, и я рассказываю только о том, как это было устроено в Пустыньке. Трудницы, к которым относилась и Катя, мечтают о том дне, когда получат право носить подрясник, пусть совсем простенький. Это знак вступления в семью, пересечение невидимой ограды - как прохождение уровня в компьютерной игре. С подрясником послушницы носят на голове платочек, но пока ещё не апостольник, в каждом элементе которого заключён особый символизм. Я, грешным делом, подозреваю, что символизм появился позже чистого практицизма, но тут последовательность не важна. Апостольник с подрясником, а также уже и рясу носят инокини, или иначе рясофорные послушницы, как записано у меня в соответствующем документе. Это сёстры, прошедшие иноческий постриг, примерно соответствующий обручению перед венчанием. За этим следует, собственно, настоящее монашество, оно же малая схима - полное посвящение себя Богу, знаком чего являются мантия и клобук, да ещё тайный, носимый под одеждой параман - квадратный плат с изображением креста и надписями. Носится он на спине и держится на четырёх шнурах, которые на груди тоже образуют крест. Ну а вершина монашеской лестницы - великая схима. Это облачение я даже не берусь подробно описывать. Исчезает высокий клобук, придающий мантийным величественности, а появляется куколь - почти детский остроконечный капюшончик с крыльями на плечи. Схимник как будто уменьшается в размерах, уходит в себя. Зато резко возрастает на форме количество разных таинственных знаков и надписей, превращающих фигуру схимника в объект совершенно мистический.

Наша Катя, став счастливой обладательницей подрясника, проявила внезапную сообразительность, ощутив, что чего-то ещё не хватает. И это что-то с вызывающей наглядностью красовалось на всех монахинях во время богослужения: ряса, мантия и клобук! Катя страшно возмутилась нарушением миропорядка в её отдельном случае, и стучала палкой по клобукам матушек, указуя, как всё должно быть устроено у людей.

Растерянные сёстры стали звонить в Ригу игуменье. Та сначала посмеялась, потом поругала виновников, неразумно разбрасывающихся подрясниками - но не отнимать же у Кати подарок! В итоге махнула рукой и решила, что на то воля Божия и надо Катю постричь сразу в мантию, минуя промежуточные ступени. Что Катя точно раба Божия, а Господь убогих любит, и кто из нас больше монахиня, Сам лучше знает. Имя ей не поменяли. И теперь на службу страшно довольная монахиня Екатерина вышагивала в высоком клобуке, немного съехавшем набок, царственно подхватив рукой роскошную мантию, чтоб не пылилась. Даже козы переставали жевать, провожая её глазами.

Была у Кати сестра по несчастью в смысле состояния того, что называется опорно-двигательным аппаратом, с диагнозом физически намного более тяжёлым и совершенно лишённая блаженного Катиного неведения о мире и о себе. Я думаю, что у матушки Людмилы, которую ласково называли Людмилкой, было ДЦП. Ходила она с трудом, а упав, сама не могла подняться. При этом упорно не хотела отказываться от ночных дежурств в храме, где сёстры по очереди читали тот самый круглосуточный Псалтирь, строки которого наполняли монастырский воздух. Бывало, что шла она на дежурство одна, падала, и лежала, пока кто-то не покажется на улице. Я возмущалась: ругала её, корила сестёр, но ничего не менялось. Раз сама она не жаловалась, всё принимали как должное ровно до того дня, как Людмилка не простудилась, пролежав на холодной земле.

Разболелась она сильно, и внезапно обнаружилось, что на этом хрупком существе, похожем на маленькую подбитую птицу, держалась вся монастырская бухгалтерия вместе со всей перепиской. Моментально накопились груды не отвеченных писем. Благочинная ночи не спала, пытаясь в этом хозяйстве разобраться. «Вот вам!» - думала я с совершенно не христианским злорадством. И, как только стало можно, пошла Людмилку навестить. Её слова можно написать большими буквами и повесить себе на стенку: «Пока тебе легко, ты не меняешься». Эта формула слилась у меня со словами любимого учителя живописи: "Запомни! Работа идёт тогда, когда не идёт работа". Это о том же! О преодолении. Людмилка ещё добавила: «Мы тут зачем? Чтобы прийти к изменению самым коротким путём».

В моих и других сестёр ночных походах в храм не было ничего примечательного. А у матушки Людмилы это был настоящий экстрим: подъём на Эверест, спуск по горной реке на каноэ. Да, не всегда удавалось проскочить пороги. Зато, когда удавалось - с чем сравнить радость победы? И зря я злилась и злорадствовала. Это был её выбор! Богом данная свобода рисковать. И почему-то я совсем не сомневаюсь, что в тех ночных молитвах, завоёванных дорогой ценой, получала она гораздо больше нашего. И все мы через неё получали.

Вот сейчас пишу и ловлю себя на том, что в чём-то даже ей завидую. Ведь это подвиг, который всегда с тобой. И Павлу апостолу дано было "жало в плоть", и "сила Моя в немощи совершается".

Водопой

Большинство монастырских девочек из верующих семей. Они много смеются и болтают о том-о сём. Лёгкая порода, ангельская. Птицы, привыкшие клевать зёрна с руки Отца. Я же из новой волны. Из пришедших к Богу путями кривыми и сложными, как правило, через восток. Вот и сейчас мы сидим с новой подружкой, то ли буряткой, то ли тувинкой - тихой, вдумчивой и созерцательной, и пытаемся сосчитать, сколько рождённых в год Быка крестилось в последние два-три года? Наших одногодок. Год Быка - не самая монастырская точка отсчёта, но нам привычная. Воображение рисует стадо, идущее на водопой. Медленно бредёт оно по африканской саванне в лучах заходящего солнца. В кадр моего зрения никогда не попадают все быки сразу. Они толпятся, трутся шершавыми боками, спускаются по пологому склону к реке, осторожно трогают мягкими губами воду. Смелеют, входят в реку воды живой, погружают в неё свои животы и пьют, пьют…

Если для птиц-девочек воздух христианства с детства родной, то для нашей второй волны - ожог, потрясение, переворот бытия. А это рождает крайне романтические желания немедленно стать подобными древним подвижникам - пустынникам и столпникам. Я решила, что если они могут, то почему не я? Они же такие же люди. Взяла благословение старца на непрерывный пост. Даже какое-то время пыталась питаться только просфорами. Кстати, было здорово, если не слишком долго. Другой установкой была нерассеянность на внешние впечатления и сосредоточенность на внутренней молитве. На практике это выражалось в том, что на всё окружающее смотрела преимущественно скользящим взглядом. Отчасти поэтому ничего не помню и мало что занятное могу рассказать. Поэтому дальнейшие рассказы больше будут касаться событий внутренних. А двигателем этих событий была молитва Иисусова.

Об Иисусовой молитве я узнала ещё в хипповские времена на так называемом флэту - полувыселенном доме на Моховой, где поселилась разная неформальная молодёжь. О Моховой надо писать отдельно - это целый мир, но что касается Иисусовой, то она пришла к нам через парня по имени Коля Шмидт. Сейчас он уже монах и священник, и думаю, не будет возражать против упоминания его имени в такой связи. Коля принёс книжку «Откровенные рассказы странника своему духовному отцу». И читал нам её вслух. Ни до, ни после не припомню, чтобы устраивались у нас подобные чтения. Таинственная молитва была призвана соединить ум с сердцем и производила необыкновенное преображение человеческого естества. Помню особенно поразило, как упражнявшийся в ней странник начал понимать язык деревьев и птиц. Я даже не сразу поняла, из каких же слов состоит молитва, а, разобравшись, взяла верёвку, навязала на ней узлы и давай накручивать одну сотню, другую, третью… И ум в слова собирать, и подключать сердце - всё, как научен был странник. Так по верёвке и по узлам с Божьим именем стала выбираться из довольно глубокой ямы, в которой тогда очутилась.

А яма та была без дна. И мой тогдашний гуру - экстрасенс и целитель, считал, что не иметь никакой почвы под ногами и есть состояние духовное. Каких только фантастических принципов не рождается в головах людей, потерявших или не имевших реальных ориентиров. Одна из моих идей состояла в том, что тело совершенно не связано с душой. И что с ним происходит, для души не важно. И как-то так я этой идеей прониклась, что вылилась она в отрыв от материи. Такой, что листья на деревьях вдруг стали пластиковыми. Жизнь из них ушла. Это было странно и подозрительно, но особенность так называемой прелести в том и состоит, что любое движение вниз воспринимается как возрастание и превращение чуть ли не в сверхчеловека. Я сильно повредилась, участвуя в экстросенсорных практиках, и провалилась бы в яму совсем, если бы не та спасительная верёвочка с Иисусовой. В голове ещё продолжали царствовать идеи вздорные и гибельные, а душа уже потянулась к выходу из их плена, из тлена. Люди новые на пути возникли, названия неведомых мест. Кто-то при мне упомянул Пюхтицу, и я долго искала её на карте, знать не зная, что это монастырь, а не город. Удивительное время. Как будто ангел факела расставлял на пути. Только надо было не отпускать верёвочку, это я откуда-то твёрдо знала.

Путь в Пюхтицу добрые люди показали. И вот там... не в первый раз, а через несколько произошло удивительное явление. Я стояла возле деревянной лавки, которая идёт вдоль стены храма. А у лавки той гладкая каменная окантовка. Камень красивый - светлый с тёмными прожилками. Я старалась читать Иисусову даже во время богослужения. В книжке говорилось, что это не мешает, а помогает воспринять церковные молитвословия. Это правда так, но техника непростая и требует серьёзной концентрации. И вот в какой-то момент опускаю глаза, и взгляд мой падает на эту лавочку и кусочек пола под ногами. Своё потрясение ярко помню до сих пор. Не знаю только как его точнее передать. Дерево вдруг стало деревом, а камень камнем. А я сама оказалась ближе к полу, чем казалось раньше. Видно, сознание моё пребывало где-то в отлёте и теперь становилось на место. Да и моё ли это было сознание? А с материей происходило такое радостное и ошеломляющее преображение, как если бы нарисованный в компьютерной игре мир вдруг ожил и наполнился запахами. Камень был так красив! А дерево скамейки - такое золотистое, медовое, живое. Не удержалась - потрогала, погладила. Даже себя хотелось потрогать. Сказать, - "Эй, привет! Я, кажется, возвращаюсь".

В монастыре Иисусовой было пронизано всё. Её пели по очереди, перебирая лук или картошку, её читали про себя, подметая дорожки и пропалывая грядки. Но одно дело просто читать, даже внимательно, а другое - полное глубокое погружение. Мне тогда повезло. Поселили меня в маленькую келью вдвоём с сестрой, очень усердной и вдохновенной. Каждую свободную минуту мы старались использовать для упражнений. Садишься, закрываешь глаза, выравниваешь дыхание, соединяешь его со словами молитвы, вводишь её в сердце. Я уже довольно много про технику Иисусовой прочитала, чтобы делать всё правильно и не повредиться. Никакого воображения, никаких эмоциональных накруток. Дух и эмоция разных природ. И вот однажды…

О таких вещах рассказывать не принято, но я уже потеряла тот дар и слишком далеко ушла, чтобы меня догнала гордость. Скорее, теперь уместнее стыд за утрату. А произошло то, о чём я читала, но понятия не имела, как это бывает на практике. Называется это «самодействующая молитва», но название не говорит ни о чём. О нём и подумать нельзя, когда вдруг внутри то ли сознания, то ли души совершенно явственно начинает звучать голос, слова молитвы повторяющий. Дальше ты уже не читаешь, а к этому голосу весь устремляешься и его слушаешь. Он тихий, но в нём такое непередаваемое наслаждение, что, если бы в тот момент мне сказали, что зароют меня в землю с головой, и я ничего не буду видеть и слышать всю оставшуюся жизнь, кроме этого голоса, я бы согласилась с радостью. И даже умоляла бы поскорее меня закопать.

И ещё помните евангельский образ горчичного зерна, из которого вырастает дерево, в ветвях которого гнездятся птицы? Я это дерево вдруг увидела. Внутренним зрением. И это не фантазия моя, я вовсе о нём не думала. Наверно могла бы его нарисовать, но никогда не пробовала. Всё равно не смогу передать. Оно росло в темноте и было не ярким, а зеленовато-жемчужным, а вот птицы были цветными и очень разными. И да, укрывались в его ветвях. Дерево это как будто из души вырастало, из глубины сердечной. Чудо это надо было хранить, как зеницу ока, как самую большую партизанскую тайну и никому о ней не рассказывать. А я с соседкой своей поделилась. Не хвастовства ради, а чтобы её подбодрить. Показать, что возможно это, что не так уж далеко от нас Царство. Рассказала - и потеряла голосок. Верю в то, что вернуть его можно, только вот усердия прежнего у меня нет. Может когда-нибудь… Ещё надеюсь.

Я уже дописала рассказ и собиралась нажать на команду публикации, когда вспомнила, что забыла об очень важном. О том, как ранним утром выгнали мы коров пастись и шли через поле к лесу. И проходили мимо деревьев, ветки которых качались в утренней дымке. И сейчас помню и форму их, и цвет. А самым для меня главным было то, что они были живыми! Бинго! Я прошла следующий уровень по дорожке из царства мёртвых. Кто мог подумать, что возвращаясь к Духу Богу, возвращусь и к твари, и к материи? И такой радостной окажется эта встреча.

Бесноватые

Когда я впервые увидела Настю - обомлела. По убогой Пустынской дорожке, мимо деревянной оградки плыла нездешняя, восточно-текучая, неуместно-манящая красота. У нас много красавиц, но в этой было что-то чуждое, тёмное, хоть и выглядела она сейчас безмятежно. Потом сёстры расскажут, что теперь это тень прежней Насти. Когда она только пришла в монастырь, поначалу в Ригу, была подобна явлению ангела во плоти. В неё так влюбился некий юноша, работавший при храме, что епископ даже благословил их брак, но Настя отказалась и попросилась в Пустыньку. Судя по всему, зря. Не пустой звук епископское благословение. Тем более, что владыка был у нас тогда из настоящих, душевно за сестёр переживавший. Но одна из особенностей второй волны, к которой относилась и Настя, полное неприятие среднего пути. Едва обратившиеся видели себя не иначе как на горных вершинах духа - в облаках и орлах, но никак не у плиты на семейной кухне с походами в храм по воскресеньям. Многие сломались, не удержав заданной планки. Но, если одни просто уходили в мир, сохранив в душе драгоценный монастырский опыт, другие срывались глубже и ударялись больнее. Глядя тогда на Настю, я и представить не могла, что из всех монастырских сестёр, ей с собой тяжелее всех.

Происходила Настя из семьи не просто атеистической, а богоборческой и богоненавистнической. Обращение дочери ко Христу, да ещё и уход в монастырь вызвал такую волну злобы и неприятия, что она потянулась за ней как чёрная рука из детской страшилки. И это была не только людская ненависть. Новенькая просыпалась по ночам в холодном поту от нечеловеческого вопля, - «Далила, ты мне изменила!» и других непонятных, ужасающих. За эту душу шла жесточайшая борьба.

В Риге помогала матушка игуменья. У неё хватало сил поддерживать Настю, гасить бесовские наваждения. А в Пустыньке было хорошо, пока не умер отец Таврион - святой старец, к которому съезжались страждущие со всего Союза. Чуть навалится чёрный морок, Настя бежала к батюшке и возвращалась, как на крыльях. Но старца не стало, Матушка приезжала редко, и Настя со своим врагом осталась один на один. И враг этот был внутри. Теперь я сделаю довольно длинное отступление с рассказом о себе. Потому что и я из таких, и могу завесу этого явления приоткрыть. А его надо очень чётко отделять как от греховных наклонностей или страстей с одной стороны, так и от шизофрении с другой.

Когда Бог давал Адаму «ризы кожаные» - наше плотное тело, Он хорошо защитил своё творение, подготовив для жизни в обстановке уже совсем не райской. Демоны, хоть и бестелесны, через наш кожаный «скафандр» просто так по своему желанию пройти не могут. И надо очень постараться, чтобы им дорожку выложить. Я по юной дурости и полному незнанию духовных законов много сил на это положила. И набрала всяческой нечисти через экстрасенсорные практики. В храм побежала от ужаса - вдруг начала самопроизвольно дёргаться нога. Ногу удалось довольно быстро усмирить, но это стало только началом долгого пути освобождения. В евангелии есть множество историй о быстрых и полных изгнаниях бесов из людей. Но современному человеку быстро исцеляться неполезно. Непривыкший к духовной работе, такой человек сразу расслабляется и уходит бродить путями привычными, порой приходя в ещё худшее состояние. Так что я своих лохматых, как сёстры называют нечисть бесовскую, могу благодарить за постоянное напоминание о необходимости действовать. А забыть о себе они долго не давали.

Вот сижу я ночью в котельной. Это ещё до монастыря. Оператор газовой котельной с дежурствами сутки через трое - любимая работа питерской творческой богемы. В котельной читаю псалтирь, переписанный от руки в толстую тетрадку. Сейчас это звучит странно, а тогда просто не было книг. Мне так нравится Псалтирь! Но вот беда - каждая строчка вызывает физическую боль во всём теле. Я откуда-то знаю, что есть в этом что-то полезное и читаю, читаю. А боль проникает в каждую клеточку, проливается до кончиков пальцев. Потом духовник объяснит мне, что демон так связан с моим телом, что, когда плохо ему, плохо становится и мне, но только физически. И надо потерпеть, пока ему не станет невыносимо. Тогда уйдёт.

Невыносимость выглядела примерно так. Я стою на службе в храме и вдруг начинаю умирать. Точка умирания расположена в районе солнечного сплетения, и я в неё ухожу, проваливаюсь, исчезаю. ЭТО застало меня далеко от стены, мне не за что ухватиться, а я боюсь упасть и стою, едва дыша и старательно удерживая равновесие. Я откуда-то знаю, что надо не бояться и просто ждать. Вот-вот умирание дойдёт до последней черты, мне страшно. Я не замечаю момента перехода, но вдруг сразу оказываюсь в раю. Мне так хорошо, что не хочется уходить из храма, но служба уже заканчивается. Мог бы и пораньше отчалить, не отнимать у меня такой большой кусок радости.

А потом была Васкнарва. Оттуда все очень серьёзными возвращаются. Если у кто-то и были сомнения в существовании ангелов и демонов, там они уходят сразу. Моя дорога в Васкнарву идёт мимо Пюхтицы. Монастырь с дороги гламурен до невозможности - лазоревое небо, белые облачка. Не пейзаж, а открытка рекламная. Но пара остановок на автобусе - и будто глобус переворачивается. Небо черно как сажа, молнии огненными столбами под громовые раскаты прошивают пространство, в храме Ильи пророка, тоже огненного, благодать густая - хоть ложкой ешь. И, - «Церковь - это передовая линия борьбы!» - гремит с амвона маленький человечек - нос картошкой. Отец Василий! А после службы прямо над храмом в облачной черноте появляется ровная круглая дыра - ярко-синий небесный «глаз». Пробил завесу отче.

К отцу Василию ехали страждущие только особого рода - бесноватые. Он приезжал из Нарвы в субботу, проводил отчитку - особый молебен, в воскресенье причащал и возвращался домой. Прибывший комиссар из Совета по делам религии спросил строго: - Говорят, Вы тут бесов гоняете? - Да нет, - пожимает плечами отец Василий. - Я их не гоняю. Я читаю - они сами бегут. А сам еле сдерживается, чтобы не спросить, что это комиссар так за бесов переживает?

Люди при храме оставались жить - кто на неделю, кто и на месяц. Готовили простую постную пищу, достраивали храм и постепенно выздоравливали. Я обычно приезжала на день, а однажды задержалась на три и поняла, что теряла. Перед отъездом с изумлением обнаружила, что так их всех люблю, аж сердце тает. Странных, разных, едва знакомых. Чувство было новым и исходило явно не от меня самой, а было одним из волшебных Божьих подарков. Цветов, которые там росли ощутимо душе, но невидимо глазу. Если смотреть только внешним зрением, обитателей поначалу можно было испугаться.

Вот подходит к исповеди тихая, кроткая женщина. Но её голова почему-то начинает страшно дёргаться, а рот вместо слов изрыгает звериный рык. Она изо всех сил старается себя унять, но не получается. Бес её рукой пытается скинуть с аналоя евангелие. Но батюшка кладёт ей руку на голову, и она постепенно успокаивается, плачет. И это только один незначительный эпизод, а там таких целый храм! Не у всех действие демона было таким явным и ярким. У меня вот не так, хотя тоже приятного мало. А когда на помощь отцу Василию приехал ещё один такой же маленький, и они проводили отчитку вместе, я чуть в обморок не свалилась. И огнём меня палило, и чего только не пришлось пережить. В том коротышке была мощь древних пророков, не иначе.

Как-то они вместе с отцом Василием поехали в Пюхтицу на большой престольный праздник. Гостей было много, длинная процессия священников торжественными парами в золотых облачениях двигалась по храму, в конце арьергардом два, прости Господи, сморчка, как два близнеца-хоббита. Но многие из стоявших в храме знали, что они самые великие и есть. Подобным был ещё отец Адриан в Печорах. По смешному совпадению, такой же маленький.

Для понимания явления беснования, надо уяснить, что бес - существо живое, со своими желаниями и идеями. Всё святое ненавидит люто, но очень привязан к земным удовольствиям, не все из которых ему по бестелесности доступны. Вот мы идём домой в Печорах из храма с соседкой Таней. Она то своим голосом говорит, то вступает её «постоялец». Ворчит, кричит, на батюшку ругается. Вдруг навстречу люди. Он стихает, а потом выдаёт рассудительно: «Надо помолчать. А то Таньку мою в милицию заберут, она мне шоколадки не даст». И смех, и грех. Только Таньке не до смеха. Она потом всю ночь плачет, молится.

В отличие от шизофреников, бесноватые всегда знают, где их настоящее я, а где постоялец, с которым идёт постоянная борьба за волю и «жилплощадь». Это очень тяжёлый крест и не всегда полученный за грехи. Им особенно тяжело в одиночестве.

- Приди пожалуйста, посиди, пока я закончу, - умоляет меня Настя. - А то я сяду и буду в одну точку смотреть.

Наше послушание на кухне, но в разные смены. Я прихожу и просто сижу - ей нужно присутствие. Она быстро управляется с огромными кастрюлями, и благодарит меня так, будто я их вымыла. Тогда она ещё могла работать. Постепенно воля её слабла. Сестры тяготились внезапными вспышками агрессии, а на послушания она почти перестала ходить из-за непонятной слабости. И вообще замкнулась. Только смастерила кормушку для птиц и повесила у окна кельи. Птички её утешали.

Не помню, почему она осталась без соседки, но вдруг ей стали подыскивать новую. Обычно послушные сёстры отказывались наотрез. Настю поселили со мной, хотя никто даже не подозревал, насколько это точный выбор. Общество бесноватых для меня обычная рабочая обстановка. Хотя, с Настей было тяжеловато. Я знала, что сама она добрая, но когда, встав на молитву, ты слышишь то страшный бас, то отвратительную ругань, нервы начинают сдавать. В моменты просветов мы обсудили, что надо ей из своего кокона выходить. Да и с сёстрами я поговорила, что надо Настю вытаскивать в общие какие-то дела, а то пропадёт совсем. И так радостно было, когда вместе пошли месить тесто для просфор. Там вся молодёжь собирается - теста много и вымесить его надо как следует. Пышет печь, одна сестра непременно читает молитву, а у печи орудует смешная толстячка с маленьким личиком, явно для такого тела не предназначенном. Она весело объясняет:

- Я поняла, что поститься мне вредно. В уныние впадаю и работать не могу. А теперь ем от пуза и вона как хорошо.

Настя работала ловко, умело. Хотя вечером я огребла по полной. Но ничего, думала, началось какое-то движение. Однако, закончить процесс не успела. Пришёл ответ на моё прошение в Иерусалим. Я уезжала, не подозревая, что была последней ниточкой, удерживавшей Настю в обители. До сих пор душа болит. Как она в миру? Нашла ли мир? Верю, что Господь не оставит, найдёт для раненой своей овцы и врача, и пристанище.

Сестрички и тайны монастырской кухни

Нет лучше девчонок, чем монастырские сёстры. Впрочем, и хуже тоже нет. Даже у древних аскетов сказано - «Нет страшнее человека, чем нерадивый монах. Он подобен демону». Но я с такими не сталкивалась, потому добавляю просто из любви к парадоксам и для общей полноты утверждения. Сразу отмечу, что одержимые над собой не властны, потому неподсудны и к нерадивым не относятся.

По большей же части наши сёстры одна другой краше, но у меня есть любимицы. Одна полненькая, симпатичная, со смешным курносым носом и проблемами с русским языком. Она чувашка, путает мужской и женский род, да и слов ей бывает, что не хватает. Но мать Антония - она же Антошка, из той породы людей, которые во всём талантливы, в каждом жесте. Я, для которой любое неправильное ударение хуже занозы, от души наслаждаюсь изумительными Антошкиными речевыми конструкциями. Всегда свежими, неожиданными. Поэзия, да и только. Сёстры Антошку обожают и всегда стараются заполучить к себе, если надо разделяться на группы для каких-то работ. От одного взгляда на неё рот начинает сам непроизвольно растягиваться в улыбку. Через несколько лет, уже в Иерусалиме, моя старица скажет:

- Начальствовать в народе надо ставить лёгких и весёлых людей.

Закон этот прекрасный иногда соблюдается. В какой-то новый монастырь поставили игуменьей нашу мать Веронику. В моей памяти она худая как щепочка, и диву даёшься, откуда сила берётся? Мы перетаскиваем сено из большой кучи в стог. Веронике подают уже наколотую на вилы порцию, а в ответ звучит возмущённое: - Ты чего? Это ж издевательство над работой! И захватывает кучу с себя ростом: - Чего пустой-то ходить? Скучно. Красивая, боевая, звонкая. Её фирменным определением - «издевательство над работой» до сих пор пользуюсь. Но в Вероничке не только удаль молодецкая. Искусство указать на ошибку, не обидев - это тоже про неё.

В целом же, ценнейшее качество монастырских, воспитанное постоянными исповедями и самоконтролем, - умение посмотреть на себя со стороны трезво, критично и не без сарказма. Так что, пока соберёшься сделать кому-то замечание, виноватый сам себя уже осудил, наказал, умылся, очистился и дальше пошёл уже немножечко другим. И замечание твоё летит в молоко, в оставленное за спиной прошлое. Но это всё процессы таинственные, заметные изнутри. А, начитавшись аскетической литературы, можно усмотреть множество несовершенств и иконописным образцам несоответствий.

Вот к смешливой круглолицей Алёнке приехала мама. То есть, не просто к ней, а в монастырь, чтобы остаться навсегда. Пока она ездила просто в гости, постоянно возмущалась немонашеским Алёнкиным поведением. То проспала нерадивая дочь к утренним молитвам, то наворачивает булочки между трапезами, а это (о ужас!) называется «тайноядением». А то хихикает легкомысленно в компании таких же подружек, когда, по мнению мамы, надо пребывать в непрестанной молитвенной сосредоточенности. Очень была строга! Но вот прошла неделя, вторая, и мама притихла. И орлицей не глядит, и на службе носом клюёт, и даже (только об этом никому!) была замечена за употреблением до обеда огурца, да ещё с хлебом! Если там ещё и масло присутствовало, то я даже не знаю, как она сможет такое падение пережить, не впадёт ли в уныние и отчаяние? В общем, разница между туризмом и эмиграцией налицо. Очень полезный опыт, надёжно избавляющий от представления о своей исключительности и излишнего внимания к чужим слабостям.

Ну а я на кухне. И это совсем не то, что вы себе представили. У нас дровяная печь, похожая на огромную тумбу, и здоровенные котлы для первого-второго. Ну и сковородки как для Гулливера. Ещё нельзя забыть приготовить небольшие кастрюльки для особо строго постящихся схимниц и что-то диетическое для одной матушки с диабетом. Но приготовить - это ерунда, легче лёгкого. Разносолов у нас не водится. Лично для меня самое трудное - дрова. Особенно зимой. Хранятся дрова в сарае, и надо очень рано встать, чтобы успеть их от замёрзшей поленницы оторвать, в кухню натаскать и разжечь хорошенько, чтобы всё успело к окончанию службы приготовиться. В идеале, чтобы и самой хотя бы кусочек литургии захватить.

Мне лучше вовсе не спать, чем вставать в такую рань. И я решаю провести модернизацию процесса. С ночи загружаю полную печку дров и развешиваю сушиться выстиранные тряпочки. Страшно довольная собой отправляюсь спать. Каково же было разочарование, когда утром обнаружила полностью выгоревшую печку, декорированную чёрными остатками тряпочек. Это ещё счастье, что пожара не случилось! Так себе из меня реформатор. Осталось утешаться мыслью о том, что раньше сёстры и воду из колодца таскали.

Кухня, особенно в одинокие часы вечерней уборки, приносила что-то вроде микро-откровений. Я даже помню место, где стояла, когда вдруг ясно, не умом, а сердцем поняла, что грехом является всякое действие и слово, творимое без любви. И только так и можно определять, когда стоит что-то говорить, даже мега-правильное, а когда лучше молчать и не сотрясать воздух. В той же самой кухне глубокой зимой, перемыв все котлы, полы и прочее, я ругала себя за то, что тупо сижу на лавке и трачу драгоценное время сна на бессмысленное смотрение в окно на снег, луну и чёрное небо. Но, не найдя в себе сил на решительное - "Встань и иди!", достала из кармана маленькую книжицу, переходившую из рук в руки, как подпольный самиздат в Питере. Открыла - и замерла. Говорилось в ней удивительное. Про явление Богородицы шестерым подросткам в маленькой Хорватской деревне в Меджугорье. Вот прямо сейчас, в наше время! И о послании мира. Мира, мира и мира всем детям Госпы*, в которых она включала даже мусульман. Про усталость я забыла, но моё сугубо ортодоксальное сознание возмутилось. Строчку с упоминанием мусульман я даже несколько раз перечитала, ища тайный смысл. Его не было. И надо было пройти паре десятков лет, чтобы уже в Израиле я рассказала об этом мусульманину, сделавшему огромный крюк, чтобы подвести меня на праздничную церковную службу. - Раньше не понимала, - говорю, - почему Богородица сказала, что мусульмане тоже Её дети. А ты меня с Её словами примирил. Как он был счастлив - не передать! Так что не всё потеряно. Может через Богородицу легче будет и этим душам примириться со Христом.

А ещё через несколько лет оказалось, что явления в Меджугорье продолжаются. Хоть и подростки уже выросли, и почти у всех семьи. В последнее время Господь как-то особенно благоволит к семьям, что восполняет огромный пробел в церковной традиции, во всяком случае российской, в которой всем приходится учиться исключительно по монашеской литературе. И возникает ощущение, что только в монастыре настоящее христианство и есть, а все остальные так, рядом проходили.

А потом в Меджугорье поехали мои друзья, и на одном из тамошних молодёжных фестивалей прозвучала молитва на иврите. И к нашей израильской группе сквозь плотную толпу пробрались ребята из Ирана и обнимали израильтян как самых родных братьев. Такая несомненная и зримая реализация Богородичного призыва.

И каждый раз, уже имея возможность охватить безмерно расширившуюся картину Божьего действия в мире, я возвращаюсь в ту зимнюю ночь на краю вселенной, в маленький лесной монастырь за оградой из огородной сетки, на кухню с луной в наполовину замёрзшем окне и с зажатой в руке маленькой затёртой самиздатовской книжечкой, неведомыми путями дошедшей из горной и такой же маленькой и совершенно не видной для мира деревушки на другом конце той же вселенной. Деревушки, не различимой миром даже сейчас, когда святая Мария уже тысячным толпам говорит: «Благодарю, что ответили на мой призыв». .................. Госпа - Госпожа (хорватский), Богородица

Отцы

Отцы, скажу я вам, чрезвычайно разнообразны. От гротескных или наоборот скучных до таких, что подобны иконам, открывающим порталы в иную реальность, в духовное измерение. Эти последние там уже отчасти и проживают, хоть остаются пока с нами видимым образом. Являясь в некотором роде уже не совсем людьми, получают они свойства ангельские и могут, как мой духовник отец Адриан Печерский, пребывая физически в тесной своей келье, являться зримо какому-нибудь чаду в другом конце страны, чтобы дать полезное указание или от чего-то предостеречь.

Предостерёг он и меня, настоятельно посоветовав, как можно скорее исчезнуть из кельи Псково-Печёрского монастыря, где жили доярки, а я тайнообразующе ночевала на сдвинутых стульчиках. О том, что я работала на скотном и оставалась ночевать в монастыре, знали все, кроме грозного настоятеля. Но в ночь того дня, что я ушла за стену, к мирно спавшим тётушкам ворвался архимандрит Гавриил аки Зевс громовержец в самой огненной своей ипостаси. Не обнаружив никого постороннего, он должен был выгнать хоть кого-нибудь чисто из самосохранения, чтобы громы и молнии не разорвали его самого. Выбор пал на всех доярок сразу, чему они несказанно обрадовались. Женщины они были мирские, монастырю помогали из благочестия и крайнего смирения, но очень переживали за свои огороды и домики. В результате доить коров пришлось монахам, пока они не взмолились, и доярок не вернули обратно. А я втихаря немножко гордилась произведённой временной революцией.

Земных ангелов, видящих прошлое и будущее и проницающих глубины сердечные, называют старцами независимо от возраста. Это фактически особый чин, в греческой церкви даже официальный. Поселиться возле старца всё равно, что у колодца с живой водой. В Пустыньке таким был отец Таврион, но его я, увы, не застала. В моё же время старшим священником монастыря стал отец Пётр или отче Педро, как называли его между собой особо ехидные сёстры. Очень уж он ассоциировался с литературными персонажами. С бессмертным «Девять лет дон Педро Гомец, по прозванью Лев Кастильи, осаждает замок Памбу…» и с Дон Кихотом Ламанческим. Был он так же высок, худ и нескладен. И так же по-испански горяч. Его проповеди, благодаря внутреннему жару, достигали порой высот подлинного вдохновения. В иные же разы тот же жар сжигал способность к рассуждению и, принимаясь обличать с амвона греховные наклонности человечества, он как-то так ухитрялся это делать, что сёстрам становилось понятно не только кого именно он имел в виду, но и кто и когда успел нажаловаться. После чего до моих ушей доносились слухи об обидах и разборках.

Но отцу Петру с апостольским его горением духовного окормления монастыря было мало. И вот уже потянулся к его домику робкий ручеёк приезжих. И вдруг обнаружилось, что отец наш Пётр проводит отчитки. Те самые молебны по изгнанию духов нечистых, о которых я писала раньше, и проводить которые могут, не повредившись, только люди, обладающие немалой духовной силой и соответствующим благословением. Я даже устыдилась своего ироничного к отцу Петру отношения и подумала не стоит ли и мне примкнуть к страждущим и попроситься к новоявленному экзорцисту на сеанс? Но что-то меня смущало. То ли странная скрытность всего происходящего, то ли сам по себе отец Пётр. Вопрос свой я послала старцу, а тем временем случился эпизод, превративший мои сомнения в почти уверенность. И существами, открывшими мне глаза, стали не ангелы с небес, а монастырские бычки.

Бычки наши за время жизни в монастыре проникались благостью и становились такими тихими, что фермеры периодически их у нас просили для продолжения местного коровьего рода. Таким нестандартным образом распространялась окрест благодать. А в тот день стадо, в сопровождении трёх сестёр, вышло из леса и мирно паслось на полянке напротив монастыря. Картина выглядела пасторально ровно до того момента, как на горизонте показался отец Пётр. Он не просто шёл. Он бежал, явно подгоняемый невидимой силой, судя по всему, той самой, которую только что пытался изгнать. После того, как, не сбавляя скорости, он промчался мимо нас, бычки наши взбесились и стали прыгать на коров, которые тоже пришли в смятение и принялись носиться по поляне - насилу мы их угомонили. На следующий день пришёл ответ от отца Адриана, восхищавший краткостью формулировки. «Ты имей ум, - писал отче, - Петру отчитывать или Петра отчитывать?»

О дальнейшем пути отца Петра я узнала уже из публикаций в сети лет через 20. Он стал невероятно популярен в Воронежско-Липецкой епархии, призывая голосовать за коммунистов, отказаться от ИНН и паспортов нового образца и срочно восстановить монархию. Так что мы застали только первые шаги мятежного архимандрита, которого церковные власти терпели-терпели, да от греха подальше отправили на покой, где он принял схиму, долго болел, ушёл в затвор и не так давно умер. Но, думая об армии его фанатов, я не сомневаюсь, что люди тянулись к нему не монархизма-сталинизма ради, а истосковавшись по искренности, смелости и горячему интересу к каждой душе. Отец Пётр - это такая большая свечка, которая дымит, коптит, трещит, но горит жарким пламенем. Очень надеюсь, что в затворе и болезни успокоился его мятущийся ум, не поспевавший за требованиями нетерпеливого сердца, жаждущего всё немедленно исправить и насадить Царство Божие на вверенной территории марш-броском прямо до райских ворот.

Сёстрам же хотелось руководства сбалансированного и трезвого. И был нам дан на счастье отец Тихон - второй пустынский священник и полная отцу Петру противоположность. Роста он среднего, полноват, спокоен и восхитительно ироничен. Городские второй волны, вышедшие из артистической или научной среды, наконец смогли выдохнуть и начать говорить на своём языке. Свойство его ума таково, что его сложно описать каким-то одним термином. У греков есть чёткое разделение на интеллект и духовную мудрость. У отца же Тихона духовный интеллект, лёгкий, весёлый и проницательный, что совсем не исключает абсолютной серьёзности. Не могу похвастаться тем, что вела с ним долгие беседы, помимо исповедей, но несколько полу-случайных коротких диалогов запомнились радостью и сердечного родства, и ценного урока.

Как-то встречаю отца Тихона, что-то несомненно хорошее перед этим совершив, а он давай меня ругать. Я только собралась обидеться, как чувствую – что-то не то. А надо сказать, что Христос в евангелии говорит, что принимающие похвалу уже получили свою награду. И куда ценнее, если она сохранится для вечности. И смотрю я на ругающего меня отца Тихона, и ни малейшей энергии осуждения не чувствую. И глаза улыбаются весело. Тут до меня доходит, что это известный по древним патерикам приём сохранения награды небесной. И он понимает, что я поняла. И я понимаю, что он понял, что я поняла. И расходимся мы, страшно друг другом довольные.

Помимо Пустынских, были у нас священники в Риге, в головном монастыре. Когда Матушка игуменья приглашала кого-то новенького в штат, давала ему испытательный срок. А после подробно расспрашивала сестёр, довольны ли они руководством? В результате такой заботы священники в Риге собрались выдающиеся. Православный мир знает давно ставшего легендарным отца Виктора Мамонтова. Про него, к сожалению, ничего рассказать не могу. Разве только, что имя его сопровождало меня по жизни, включая Израиль, постоянно возникая в рассказах друзей из разных городов и даже стран. Я не со всеми его мнениями была согласна и вела с ним что-то вроде заочного диалога. Договорить теперь уже получится только в Царстве, если у меня хватит ума, верности и жажды туда войти.

А вот о втором рижском священнике попытаюсь рассказать, хоть и не уверена, что смогу найти слова для драгоценного своего воспоминания. Мне посчастливилось присутствовать всего лишь на двух его литургиях. Но есть такие места, куда ты можешь попасть на пять минут, а потом вспоминать всю жизнь. Так случилось и со мной. И местом этим было преддверие Царства. Причём, что удивительно, возникало это переживание присутствия не только на молитвенной части службы - это дело обычное, а во время проповеди. За свою церковную жизнь я слышала много разных прекрасных проповедей. Несколько запомнила, в том числе от отца Петра. Не целые, а какие-то фразы, которые в тебя вдруг встраиваются, становясь частью генетического кода. Но то, что происходило в Риге, ни на что не было похоже. Я не помню имени священника, но он был не просто человеком, а явлением. Когда он выходил на амвон, все стихали, хоть он ещё не сказал ни слова. Выходила душа в абсолютной уязвимости и начинала разговор с собой перед лицом своего Бога. Слова рождались здесь и сейчас. Душа задавала себе вопросы и искала ответы, глядя не на нас, а поверх наших голов куда-то выше, где эти ответы жили. Каждый раз было немножко страшно – вдруг ответ не придёт? Но сейчас думаю, что он и это принял бы, и сказал бы об этом честно.

Речь помню шла об Иуде. О том, почему же он предал? А после предательства не покаялся. Даже вот больше о втором. Задав этот вопрос, священник снова обратился туда, наверх и произнёс, как будто сам себе озвучивая услышанное:

- Он не понял, что Бог есть, - тут он замер в паузе и выдохнул, - Отец.

И это «Отец» упало в глубину души как радостное открытие, как боль и отрада, как надежда и горькая горечь за Иуду, что он не понял такого простого! Такого очевидного. Не высоко-богословского, а такого человеческого. Аба, папа, патер имон… И какой отец не простит? Что же ты, брат Иуда?

Он как-то ещё говорил о Церкви, о мистическом Теле, которое редко когда соответствует видимым границам и массам человеческим. И всё это было не словами, а глубинным переживанием, преображавшим каждого слышащего. И я бесконечно благодарна этим подаркам Тебе, Господи. Потому что Твои священники, - те, что действительно Твои, это Твои руки, Твой голос и Твоя безграничная отцовская любовь.

Матери

Удивительный существует обычай называть всех монастырских сестёр, независимо от возраста, матушками. Сами сёстры строго проводят разделение между уже принявшими постриг и послушницами. И матушками величают только постриженных. Приезжим же такие тонкости не ведомы, и на ласковое «матушка», розовея от смущения, отзываются и совсем новенькие, только мечтающие о подряснике. Обычай этот, скорее всего, пошёл от священнических жён, называемых матушками по прямой аналогии с супругами-батюшками. А от них перешёл и на всех представительниц женского пола, отдавших себя церковному служению. Я могу только предположить, что в этом проявляется потребность в материнском покрове, в женском тихом участии, в образном присутствии Богородицы на земле.

У самих сестёр это коллективное материнство существует как тайный крест по отношению к миру. Как у всех в разной степени осознаваемая ответственность. А за оградой, внутри «семьи», воины света могут снять кольчуги, отложить огненные мечи и превратиться в смешливых девчонок, у которых есть две матери - Богородица и настоятельница, она же просто Матушка, без добавления имени. Сёстры удивительным образом умеют передавать в речи заглавную букву. Никто не переспрашивает, не уточняет.

Прожив много лет в Иерусалиме, в Горненском монастыре, я с удивлением обнаружила, что образ настоящей Матушки храню из прошлого, из всего одного года, проведённого в Рижской Пустыньке. Хотя, если пристальней разобраться, картина сложнее и захватывает больше пространств.

Мою игуменью Магдалину, настоятельницу Рижского монастыря и его филиала - Спасо-Преображенской Пустыньки называли всероссийской матушкой. И неудивительно. 19 настоятельниц вышло из обители. Растила она своих детей как редкие цветы и нежно, и требовательно. Священников подбирала тщательно, проводя через испытательный срок. Но мы, лесные пустынские сёстры, Матушку видели редко. Ждали её приезда почти как ждут родительского дня в пионерском лагере. Если у кого накопились вопросы или проблемы, появлялась возможность с Матушкой их обсудить. Вот и я отправилась в игуменскую за какой-то надобностью. Вхожу и узнаю, что Матушка плохо себя чувствует. Только собралась уйти, как из кельи доносится тихое, но властное, - «Заходи».

А теперь представьте человека, например, с высоким давлением. Который лежит пластом на кровати и еле себя терпит, не то, что кого-то ещё способен нести. Но я была новенькой и, видимо, считалась кем-то вроде младенца, которого если не накормишь немедленно своей кровью, он сразу концы отдаст. Ещё одна попытка уйти была пресечена спокойным и ровным, - «Говори». Деваться было некуда, пришлось излагать свой вопрос, стоя перед кроватью с лежащей с закрытыми глазами и мучительным выражением лица Матушкой. Помню, что получила я внятный и исчерпывающий ответ, а душераздирающую картину сохранила в памяти навсегда. Но чтобы во всей полноте осознать, как нам всем повезло, мне пришлось пройти огни и воды настоятельского властолюбия или беспомощности в других краях и под другими звёздами.

Зато у нас Матушкина любовь распространялась на всё живое - и на людей, и на зверей. Когда на скотном рождались телята или козлята, сёстры сами их не называли, ждали Матушку. И вот берёт она в руки белое блеющее длинноногое существо, произносит имя, а мы ахаем. Потому что сразу понятно, что никакого другого имени у него не может быть. И что мы присутствуем перед чем-то сродным наименованию всякой твари Адамом. И радостно это, и славно.

Матушке я обязана и своим ранним иноческим постригом. Думаю, что не в моей готовности было дело, а в её желании придать мне какой-то статус перед отправлением в Иерусалим. В желании покрыть меня рясой как защитой там, где уже не будет её материнского крыла.

Но самыми таинственными стали в моей жизни отношения с игуменьей Тавифой, которую в Пустыньке в какой-то момент пытались объявить психически больной, а иерусалимские важные греческие епископы до сих пор почитают как великую. Я никогда её не видела, только на чёрно-белых фотографиях. Да, собравшись из Пустыньки на Святую землю, регулярно бегала на её могилку с просьбой помочь поскорее в Иерусалим попасть. Имя её к тому моменту уже превратилось в легенду, так что я не могу целиком отвечать за достоверность рассказов.

Одна очень робкая сестричка с изумлением говорила, что Матушка вдруг вызвала её к себе и давай чаем поить и кормить пирожными, каких она в жизни не видела. А если приходили с жалобами или доносами, Матушка могла и с лестницы спустить. А то случился какой-то конфликт на скотном, и никак невозможно было разобраться, кто прав, кто виноват. Так Матушка спряталась в стоге сена и послушала, как всё происходит на самом деле. Ей было важно, чтобы не дай Бог не обидеть слабого, не дать закрепиться и утвердиться злу.

В Горнем новая настоятельница сразу поразила сестёр тем, что не собрала всех вместе знакомиться, а пришла к каждой, обойдя все разбросанные по склону долины домики. А входя, спрашивала: «Какие твои нужды душевные и телесные?» Я, в сущности, очень мало о ней знаю, но кажется, что она одна из самых родных мне душ. А имя её закрепилось рядом с ещё одним великим - инокиня Глафира. И всё это благодаря рассказам смешной старенькой матушки Захарии, заставшей самое начало Горненского возрождения. Сама себя Захария называла «Маравей» из-за очень маленького роста. И на этого почти ребёнка легло тяжёлое послушание в монастырской больничке. Мне тоже пришлось там потрудиться, но с испытаниями маленькой матушки это не идёт ни в какое сравнение.

Больных тогда было много, и всё больше румынки - горячие да норовистые. Но краше всех тишайшая Маруся - тот ещё фрукт. За ней нужно было следить как за вражеским диверсантом, ибо загадочные процессы, происходившие в её голове, были непредсказуемы.

- Что ты там делаешь, Маруся? - спрашивает Захария, пробегая мимо её кельи.

- Богородицу читаю, - на голубом глазу отвечает Маруся, широким жестом разливая ночной горшок по свеже-вымытому полу. Хоть плач от отчаяния. И когда силы у матушки закончились совсем, принесли Глафиру. Бог наш - Бог парадоксов.

Глафира была единственной в Горнем затворницей. Еду ей передавали в окошко да иногда выносили ведро. Помимо затвора, несла она и подвиг молчания. И так жила бы наверно до конца дней, но слегла. Оставлять дорогой сердцу затвор отказалась и, поскольку вставать к ведру уже не всегда могла, матрас убрала, а под кровать поставила таз. Теперь периодически выносили и его, а в тело Графиры врезалась сетка из металлических кругов. Подозреваю, что при любой другой игуменье подвижницу давно бы силой перевели в больничку, но матушка Тавифа подвигам не препятствовала и дождалась вольного согласия - когда Глафира совсем ослабла и не смогла обходиться без посторонней помощи.

А теперь представьте ужас матушки Захарии. Большую грузную Глафиру надо было переворачивать, чтобы не образовались пролежни. И обрабатывать раны на спине. Откуда сил столько взять - когда я "маравей", а она гора?! Когда и без того чуть присядешь на стул без сил, уронишь голову на руки, подремлешь так немного, и дальше бежать надо. Но необъяснимым образом тяжёлая Глафира сделалась облегчением и утешением. Если кормёжка всех обитателей больнички напоминала военную операцию, в которой требовалось появиться у всех одновременно, выслушивая капризы и упрёки, то Глафира не торопила, не выказывала неудовольствия, а, наевшись, просто чуть мотала головой. Боли не показывала. Только иногда белела как полотно, и на лбу выступала испарина. Она не всегда молчала - порой читала вслух молитвы, но праздных разговоров не вела. И переворачивать её почему-то оказалось легко. Больше того - у матушки Захарии в целом прибавилось и сил, и просто радости.

Но настал день, когда силы закончились у Глафиры. И вдруг пришла игуменья Тавифа. Сама, как будто её позвали. Как будто между ними существовал тайный, невидимый канал связи. Просто пришла и встала в изголовье. И стала молиться с ней вместе, пока та ещё могла. А потом уже и слух пошёл по монастырю, и сёстры потянулись прощаться.

Надо сказать, что не было у Глафиры ни монашеского пострига, ни тем более схимы. И хоронили её как простую инокиню. Но видит матушка Захария сонное видение. Просторный храм с высокими куполами, да через весь храм два ряда сестёр протянулись торжественно. А между ними стоит Глафира в полном монашеском облачении и длинной архиерейской мантии с фиолетовыми полосами. И голос звучный, - «Постриг схимонахини Глафиры». Вот так иное суд Божеский и суд человеческий. И дела Твои, Господи, хороши весьма. И суды Твои праведны.

Остров Пустынька и Иерусалим

Когда ты не понимаешь, где твоё истинное желание, а где подделка; или какое желание совпадает с Божьей волей о тебе, а какое нет; ты обнаруживаешь, что не знаешь самого себя. Что связь с самим собой, как с подводником или космонавтом, потеряна или неустойчива. С тем собой, каким ты задуман, с базовой твоей версией. Тогда ты обращаешься к старцу, получившему дар видеть сердце. Или накручиваешь новые и новые круги чёток, опуская в сердце ум, восстанавливая повреждённую связь. Ведь в идеале старцем должен стать ты сам. Хотя бы для самого себя.

Для таких упражнений нет места лучше, чем монастырь. Особенно если ты только вышел в путь, и большая пустыня для тебя опасна. Тебе нужны и руководство, и поддержка наставников, братьев или в моём случае сестёр. Ты много можешь почерпнуть из общения, из самого уклада, из атмосферы, если она настоящая. И тебе здорово повезёт, если окажешься в таком подходящем месте. Мне была дарована Пустынька.

Сёстры у нас, как и везде, разные. Кто-то втянулся в монастырский быт и потерял тот изначальный романтизм, без которого не оставляют мира. А кто-то в любом возрасте продолжает гореть вдохновением, которое делает каждый день новым, а жизнь интересной. Первую свою келью я делила с такой сестрой. Она похожа на чопорную училку, и мы не сразу нашли общий язык. Даже немного ссорились. Она мне казалась нудной, я ей легкомысленной. Мы не сразу друг друга разглядели. Помимо нас, в келье поселились мыши, служившие дополнительным источником раздражения.

Но на почве духовных подвигов мы так сошлись, что стали напарницами, даже почти сообщницами, потому что брали на себя самовольные посты и всегда старались сделать что-то больше положенного молитвенного правила. И однажды, после вечерних молитв, соседка моя замерла, прислушиваясь, а потом проговорила таинственно:

- Ты заметила, что у нас исчезли мышки?

Тут прислушалась я. В келье действительно никто не шуршал. Я не помню, читали ли мы с ней специальную молитву от грызунов и прочей нечисти (такая имеется), но мышки и правда исчезли.

- Это потому что мы помирились и молились много. Я уверена.

Видели бы вы детский восторг в глазах этой «училки»! Все вдохновенные обязательно немного дети.

Я совсем мало прожила в этой келье, но она стала местом моего высочайшего достижения в практике Иисусовой молитвы - той самой, которая помогает пробиться к самому сокровенному я. Больше нигде и никогда не удавалось это повторить. И там же прозвучал призыв в Иерусалим, разделивший жизнь на до и после. Дело было так. Сижу я, читаю Псалтирь, ни о каком Иерусалиме не помышляя. Хотя одна моя подруга о нём и мечтала, но я даже старца ни о чём таком не спрашивала - все её слова не трогали моего сердца. И вдруг поднимает меня некая сила, бросает на колени перед иконой, а я, к собственному изумлению, от всей души почти кричу:

- Матерь Божия! Возьми меня в Иерусалим!

И больше, собственно, ничего. Никаких желаний у меня после этого не прибавилось, но эту молитву моей души, которой видимо как-то удалось прорваться через глухую стену моего сознания, я приняла как призыв или даже приказ. И даже то, что моё первое заявление потерялось, уже не могло меня остановить. Как и известие об убийстве двух Горненских сестёр неизвестным, после чего большая часть нашей пустынской группы лететь отказалась.

Я отправлялась в страну, где первопроходцы застали землю в трёх состояниях: болото, пыль и камни. Где всё, что цветёт, отвоёвано огромным трудом. Где только расслабишься - и пустоши заселяют шакалы. Где ходить по воде - необходимый навык выживания. Где Господь, прежде чем воскреснуть, был распят. Где все мечты о том, что стоит только войти в Господень Гроб, ты преобразишься, разбиваются в прах. Где с твоей души будут сорваны все оболочки, и ты увидишь её в наготе. И это будет главным тебе подарком.

В этой трудной земле блажен тот, кто носит в душе покой, как остров, на котором всегда можно укрыться. Чьё духовное детство прошло в материнской люльке, в ощущении безопасности, надёжности и простоты. И когда ты окажешься один посреди бури, без всякого руководства и помощи, не испугаешься. И даже если дно твоей лодки начнут прогрызать мыши или иная нечисть, ты вспомнишь, что надо делать. И это сработает.