Остановка: «Серый мир»

По ту сторону

«Что есть смерть и что есть жизнь?

Ответа — нет,

Смирись!..»

человек из из Интернета.

***

В каком-то году это всё случилось, и Осень, написанная сумасшедшим художником с воплями: «искусство!», начала перекрашивать улицы под стать своему представлению.

Есть ещё сравнение с холстом, на который безумные подростки — любители стритартаГрафити по-русски — выплеснули все оттенки ржавчины… Мир дышал предзимьем. Воздух пропитался кислотным запахом гниющих листьев, а небо, затянутое синими тучами, напоминало потолок заброшенного цеха…

Арина стояла на краю тротуара, сжимая в кармане билет до Обнинска, что был куплен зараннее. Некоторые прохожие косились на неё. Сверлили взглядом и как будто молча осуждали. Липкое чувство настороженности, прилипло ко внутренней части грудины, сдавило сердце. Такое впечатление, словно всем надо прикопаться к тебе в стиле скинхедов 90-тых или нулевых.

Хотя, как нужно выглядеть выпускнику Художественного института? Задачка ещё та!

Куртка с выцветшими рисунками — детскими каракулями, которые мать называла «символом инфантилизма», — прилипла к спине. Ну… да, ранее яркие дракоши в виде набросков на ткани, которой стукнуло примерно этак лет семь, уж точно являлись символом произвола и бунта. А ещё портфель, что как будто достали из древних запасников динозавров — точно иллюзия дани традициям «революции»…

Девушка устало выдохнула, наконец заметив старую машину. Честно говоря, она не разбиралась в них, от слова «совсем», но это, напоминало Волгу или Москвич? А кто их знает?!

Таксист, мужчина с лицом аки надутый шар, высунулся из окна. Он закашлялся и смерил её взглядом; машина кашлянула выхлопом, будто вторила его собственному кашлю…

— На правый берег не езжу, — буркнул водитель, словно это объясняло всё.

Она кивнула, будучи не в силах спорить. Просто потупила взгляд на его высказывание, выражая немой вопрос, а ля: «а почему так?..» Промолчала. Меньше проблем. Зачем силы тратить и башку забивать. Но суровый взгляд водителя немного раздражал. Торопит. Подобно: «У меня нет никакого желания с тобой возиться, так что давай, быстрее формулируй мысли!»

— До Калужского вокзала, пожалуйста, — голос Арины потонул в шуме дождя.

Салон пах бензином и куревом. Арина прижалась лбом к стеклу, наблюдая, как капли дождя искажают улицы в подтёки акварели.

***

Мутное стекло, покрытое каплями, исказило претенциозный вид города с населением в половину меньше миллиона… Осень демонстрировала увядание мира.

Город, разделенный рекой на «цивилизацию» и «задворки», давно «махнул на левый берег рукой». Там, среди облупленных хрущоб, царил хаос. В первозданном виде. Человейники казались сплошным гигантским лабиринтом, в котором каждый — искатель выхода, но все дороги ведут к стенам из предрассудков.

Серые стены, серые улицы и серые люди…

«Серая мышь», — всплыло в голове. Так называли ее друзья, точнее, те, кто считал себя «яркими» на её фоне — нежелания играть по правилам.

«Серая мышь не любит быть «своей», — повторяли знакомые, буквально на фоне такого же пасмурного пейзажа, состоявщего из отблесков фонарей и вывесок…

Они считали себя яркими и уникальными.

Слишком блеклая и слишком неважная для взрослого мира, где «взрослые» диктуют свои правила: то-сё — надо, это — нет… Некогда вспоминать, что оказывается Жизнь нужно жить, а не переживать, как кару Господа?..

Хотя, по-справедливости: Арина для семьи всегда была отрешённой и пассивной, витавшей в облаках, человеком, что отринул мыслить приземлённо. Все мысли — там: в чуде и перьях.

«Наконец повзрослей!» и «Стань серьезнее!» И на добивочку: «Ты не ребенок, а взрослая кобыла!»

Вспоминая детские годы, можно вычелить, насколько в раннем возрасте всё проще и ясней.

Хотели — нарисовали непонятную хрень в тетради по алгебре. После радостно передавали лист в клеточку соседям. И получали нагоняй от учительницы!

Без усложнений. Конечно, объективная реальность — на то и объективная, что трактовать ее однозначно не просто можно, но и нужно…

Арина однажды нарисовала своё виденье ангелов… Сколько шума! Не может огромная крылатая фигура с десятком глаз сторожить мир людей, ради их блага.

Так нечаянно были задеты чувства верующих.

Хотя сначала сама Ари хмуро пыталась доказать учителям, что она Деист, умное слово которое она вычитала на «Пикабу»: не отрицает наличие творца вселенной, а считает что всеотец «плюнул на мир и наблюдал, как людишки друг друга мочат». Шутка, но никто явно её не оценил.

За что получила наказ бабки по отцовской линии носить серебряный крестик. Бабушка Ольга вручила его со словами: «Носи, а то в ад попадёшь». Арина носила — пока цепочка не впилась в шею рубцом. Тогда сняла и прятала в носовой платок, как что-то постыдное.

Крестик в итоге покрылся черной гнилью и был кинут по случайности за плинтус в шараге, с напутственным словом: «Слава богу, закончила! Чёртов Обнинский Художественный универ», — добавила уже про себя девушка.

Серебряный крестик, почерневший от времени и воспоминания Обнинского худграда, стали прошлым, которое хотелось похоронить.

Закончив учёбу, девушка решила навестить любимого друга, который обитал в Калуге… После двухнедельного празднования выпуска флер радости пошел на спад, и, опа, прилетела «Архи-ласточка» — символ весны и грёбаных перемен.

Ухмылка и взгляд «друга» отпечатались в её памяти, оставив неприятный осадок. Он молча помахал ручкой. Изрёк речь, которую словно репетировал заранее, по типу: «А чего ты ожидала?»

Собственно, ничего особо и не ожидала. Да, была недолюбовь или симпатия, переросшая в болезненное понимание, что не светит.

Но попытка — не пытка!

Минуло лето, и наступила осень — чересчур креативный арт дизайнер.

Ари решила наконец принять приглашение тётки, обратно в Обнинск, решительно послав старые планы устроиться на старом дачном участке, где хламья и мусора — горы! И огород, по самое не балуйся, полнится осколками белых кирпичей и стекла…

Вот таким образом, героиня вместе с коричневым портфелем, оказалась на пути и к Тётке, и подальше от минных полей стекла и кирпича.

Резкий прыжок машины заставил девушку отвлечься от мыслей.

Машина вырулила к вокзалу, словно выплюнутая на обочину. Низкорослая сероглазая девушка не раскрыла зонт, позволяя каплям дождя впитываться в русые волосы.

Хлопнула дверью развалюхи-Волги,

за что получила матерную тираду. Конечно, испуганно пролепетала: «Простите…» — но авто уже нырнуло в дорожное течение…

Арина посверлила взглядом пространство… Дождь тут же принялся стегать по плечам, будто наказывая за нерешительность.

Здание вокзала возвышалось впереди — монстр из стекла и бетона, чьи окна мерцали тусклым жёлтым светом, как глаза зверя. Она замерла на мгновение, глядя, как капли скатываются по его фасаду, словно слезы.

Между тротуаром и входом раскинулась площадь, заполненная лужами-зеркалами. Арина шла, поднимая брызги, будто продиралась сквозь жидкое стекло.

Ветер рвал с головы капюшон, цеплялся за волосы, и она машинально прикрыла лицо руками — словно пытаясь спрятаться от собственных мыслей.

***

Суета Калужского вокзала заставляла задуматься о многом. Зелёные табло изредка глючили и напоминали, что вот-вот, скоро отправляется электричка в Обнинск. Осталась пара часов.

Зал ожидания встретил ее гулом голосов, смешавшихся в белый шум. Люди сидели на пластиковых креслах, уставившись в телефоны, или бродили вдоль киосков с чаем в стаканах. Воздух пах сыростью, жареной выпечкой и тоской. Арина пристроилась у колонны, укрываясь от сквозняка, что пробирался сквозь щели в дверях.

Зеленые табло мигали:

/Электричка до Обнинска — 19:30. Задержка 1 час/

— Чёрт, — прошептала она, доставая телефон. Мать не отвечала — «абонент недоступен». Тишина в трубке напоминала ту, что стояла в квартире после отцовских уходов.

«А после будет обвинять меня в том, что я не поднимаю трубку…» — злобно кинула Арина, в мыслях: «Лицемерная скотина».

Она открыла «Мы» Замятина. Стеклянные стены, нумера, Интеграл… Ирония била током: сама Арина жила в мире, где стены были не из стекла, но куда прозрачнее. Каждый лез в душу с советами, как «правильно» существовать. Конечно, поражалась, насколько человек, живущий в далёких годах двадцатого века, имел богатую фантазию.

Арина, бывало, часто думала: «А какой-то другой вариант новой жизни ей предусмотрен? Не стать художником, а например врачём, как мечтала в классе этак, в седьмом?»

По сарказму судьбы, по телефону она свайпала новости… что повествовали о крупной афере какой-то клиники.

Вот время отметилось. Тогда она оторвалась от чтения ещё одной электронной книги, что была скачана с мобильного интернета.

Сон подбирался, словно желал отстоять право на отдых, за последние примерно четыре года… Сумерки.

Тени удлинялись, сливаясь в черные лужи у перрона. Арина задремала, убаюканная гулом толпы. Ее пальцы разжались, телефон соскользнул на колени, веки стали тяжёлыми, будто их придавили монетами.

После раздалось тихое «Ф-ш-ш-ш…»

Серые глаза проморгались и оглядели то ли просто человека, что рано празднует Хэллоуин… То ли косплеера. Девушка по росту была чуть выше самой Ари. Разноцветная толстовка

едких зелено-фиолетовых тонов в основном больше смешила. И, конечно же, бутафорская катана с красной лентой.

Только маска китайского дракона на макушке восполняла, во истину, образ.

Девчонка в маске дракона…

Удар — но не боли, а от холода, пронзившего грудь… Арина вскочила, сердце колотилось, как птица в клетке. Вокзал опустел. На табло — 20:25.

— Электричка… — она рванула к перрону, шлепая подошвами по мокрому полу.

Тьма на платформе была плотной, словно ее вылепили из смолы. Воздух звенел тишиной после взрыва…

Арина шагнула вперед — и мир поплыл.

В отражении лужи отрешённо наблюдала Девочка в маске дракона.

***

Четыри, три!

Успей — замри!

Билет свой ты не оставь!

Чтобы —

там не остаться.

Два, один!

Отправка

Ждет,

Беги!

***

Та сторона

Сердце выпрыгивало из груди, ноги подкашивались, но адреналин гнал вперёд. Арина влетела в вагон электрички с таким ускорением, что портфель шлёпнулся о мокрый пол, а дверь с грохотом захлопнулась сразу за её спиной.

— Фух… — выдохнул кто-то из пассажиров.

Электричка дёрнулась и плавно тронулась, увозя от вокзала-чудовища, от ужасного оцепенения и от… Девочки? А она, вообще, была? Может, это был просто кошмар, наваждение?

Арина, тяжело дыша, прислонилась к стеклянной перегородке. В салоне почти пусто и тихо. Немногочисленные пассажиры, в основном сонные и уставшие, уткнулись в телефоны или дремали, покачиваясь в такт стуку колёс. Никто из них на лихорадочное появление Арины особого внимания не обратил.

Она села на свободное место у окна. За стеклом проплывали унылые огни ночных окраин, размазанные дождём в длинных светящихся «червяков». Колёса отбивали чёткий, почти гипнотический ритм: «тук-ты-тук, тук-ты-тук».

Под этот стук её собственное сердце начало успокаиваться, замедляться, входить в резонанс с мерным ходом поезда.

Тук… тук… тук…

Слишком медленно. Монотонно и лениво. Будто кто-то ударяет по огромному барабану с интервалом раз в десять секунд. Арина положила ладонь себе на грудь, потом нащупала пульс на шее.

Да, именно так. Неспешное, тяжёлое, почти замедленное биение. Ни страха, ни паники — только странное, отрешённое спокойствие, накатывавшее волнами вместе с этой неестественной заторможенностью.

«Просто устала. Выдохлась. Нервы», — убеждала она себя, глядя на своё бледное отражение в тёмном окне.

Тут же, в отражении, прямо за её спиной, в проходе, появилась тень. Неясный силуэт, промелькнувший и растаявший, лишь стоило ей повернуть голову. В проходе никого не было, только пассажир на дальней лавке клевал носом.

Арина снова уставилась в окно. В чёрном стекле, помимо её лица, отражался весь вагон: спинки сидений, потолок с жёлтыми светильниками, противоположное окно. И снова — движение. Чьи-то ноги в ярких, кислотных штанах прошлись по проходу. Не спеша, словно крадучись.

Она замерла, не дыша, впиваясь взглядом в отражение.

Силуэт замер, в конце вагона, у двери. Неясный, расплывчатый, но узнаваемый. Толстовка ядовитых цветов. На голове — уродливо-гротескный контур маски дракона.

Сердце пропустило один удар.

Сделало один, тягучий и глухой.

Арина медленно, очень медленно повернула голову, костяшки пальцев побелели, схватившись за портфель.

Там никого нет…

Стылая дрожь пробежала по её спине.

Она рванула обратно к отражению в окне… Чтобы увидеть снова тот же силуэт?

Теперь её кошмар находился на несколько шагов ближе, повернув голову-маску в её сторону. Казалось, из-под маски на неё смотрят.

Это было не здесь. Не в реальном вагоне. Это было там в зеркальном мире за стеклом, в мире отражений…

Логика кричала о галлюцинации, об игре света, тени и усталости. Но древний, животный ужас сковал тело ледяными тисками. Арина не могла пошевелиться и не могла оторвать взгляда от стекла.

Сердце заныло тупой, тяжёлой болью, будто его сжимала чья-то рука.

Силуэт в отражении сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Он шёл по вагону, которого не было, не обращая внимания на спящих пассажиров-отражения. Цель была одна.

Нужно бежать… Кричать… Что-то делать…

Но тело, апатично не слушаясь, существовало в своём, замедленном ритме, под стук колёс и ленивые удары сердца.

Мысли текли густой патокой.

«Это не настоящее.

Это в голове.

Это от усталости.

Надо добраться до тётки.

Всё наладится.

Просто перестань смотреть».

Она с судорожным усилием воли опустила голову, уставившись в грязный пол вагона. Посидела так, может, минуту. Может, пять. Считая удары своего непослушного сердца.

Раз. Два. Три.

Поезд заскрежетал на стрелке. Арина подняла глаза.

Напротив, в другом ряду сидений, спал мужчина в рабочей спецовке. В тёмном стекле над его головой, как на экране, она вновь увидела это. Оно теперь сидело рядом со спящим мужчиной, склонив свою драконью голову к его уху, будто что-то шепча. Мужчина-отражение не шевелился.

Арина закрыла глаза.

«Нет, нет, нет».

Когда снова рискнула их открыть, силуэта в отражении уже не было. Отражались её испуганное лицо и спящий мужчина.

От внезапного острого облегчения, хотелось рассмеяться.

Это была галлюцинация.

Точно.

Она подняла взгляд выше, где на полке для багажа, лежали чужие сумки. Замерла.

На глянцевой пластиковой поверхности полки, будто в тусклом зеркале, отражался проход. По проходу, плавно и бесшумно, к ней приближалась фигура в пёстрой толстовке. Маска дракона болталась теперь прямо за её спиной, в двух шагах.

Арина резко обернулась.

Пусто.

Она снова посмотрела на отражение в полке. Там ничего не отражается.

Вообще…

Дыхание перехватило. Она чувствовала это. Чувствовала взгляд на себе, холодный и безразличный. Взгляд был здесь. Не в отражении, а словно присутствовал, в вагоне. Невидимый, но ощутимый, как сгусток холода в тёплом воздухе, как паузы тишины меж ударами колёс.

Её сердце почти замерло. Пауза меж двумя ударами растянулась в вечность.

В ушах звенело…

Она больше не могла этого выносить. Арина вскочила, схватив портфель. Пошатываясь, побрела к выходу в тамбур. Надо идти к людям. В другой вагон. К проводнику.

Каждый шаг давался с трудом, ноги стали «ватными». Наконец, она толкнула тяжёлую дверь и вывалилась в холодный, грохочущий тамбур.

Электричка мчалась сквозь тёмные поля. В стёклах тамбура отражалась одна она — испуганная, растрёпанная. Больше ничего.

Но отражение её собственной руки, судорожно сжимающей портфель, показалось ей чужим.

А на плече её отражения лежала чужая ладонь, рукав — фиолетово-зелёная толстовка.

Арина закричала, но горло не издало ни единого звука. А медленное, ленивое сердце вообще остановилось. На миг. На два.

Потом оно снова сжалось в груди, сделав один тяжелейший, мучительный удар.

И ещё один.

Она упёрлась лбом в ледяное стекло двери, чувствуя, как холод проникает в мозг, прогоняя ужас.

«Держись, — приказала она себе. — Скоро Обнинск. Скоро всё кончится».

Так она и стояла, не решаясь двинуться с места, слушая, как сердце отбивает странный, какой-то чужой ритм.

Ледяное стекло двери жгло лоб, но этот холод был единственной нитью, связывающей её с реальностью. Стук колёс превратился в монотонный гул, а её сердце… оно билось раз в сто лет?.. Тяжёлый, глухой удар, где-то в бездне.

Она почувствовала его. Присутствие. Невидимое, но давящее, как перепад давления перед грозой. Оно было прямо за спиной. Не видя его в отражении, не слыша шагов, она точно знала — он здесь. В этом тамбуре. Дышит ей в затылок.

…Зажмурилась, готовая к прикосновению, к удару, к чему угодно.

И тогда позади раздался голос. Тихий, безмятежный, почти детский, с мягкой проворкованной жалостью:

— Эх, простишь ли?.. Жаль-то как.

Голос был обволакивающий, сладкий, будто сироп. И от этой сладости несказанно жуткий.

Прежде чем Арина успела среагировать, что-то холодное и острое ткнулось ей в спину, чуть ниже лопаток. Не больно. Как укол анестезии у стоматолога ледяная волна, мгновенно разливающаяся по всему телу…

Мышцы тут же обмякли. Ноги подкосились, перестав слушаться. Вес тела грузно пришёлся на дверь.

Порванное сознание пыталось зацепиться за реальность: за скрип металла, за вибрацию пола, за отсвет одинокого фонаря, проплывавшего за окном.

Слишком поздно. Мир накренился, поплыл, съехал в темноту. Звуки стали отдалёнными, словно звучащими за слоями ваты, будто голову Арины обернули толстым одеялом.

Последнее, что она успела почувствовать, чьи-то руки, подхватившие её под мышки, прежде чем она рухнула на пол. Руки не грубые, скорее… деловитые. И снова тот же тихий, почти ласковый вздох у самого уха:

— Всё. Спи.

Тьма поглотила её без остатка.

***

Падение — ключевой момент трансформации.

***

Тьма — это не отсутствие света. Плотная, вязкая, как смола, заливающая легкие и сознание, тьма.

Арина существовала лишь как клубок сжатого ужаса, запертого в неподвижном теле.

А потом — толчок.

Жестокий, выворачивающий наизнанку рывок, будто душу отрывали от плоти, с корнем.

С этим рывком появилось зрение. Странно отстранённое, будто смотришь через линзу камеры, установленной у тебя же на затылке.

Она увидела своё тело. Тело падало вперёд, головою вниз, вялое и безвольное, будто тряпичная кукла. Руки беспомощно повисли, голова откинулась, открывая бледную шею.

Она увидела, что тело её ударяется обо что-то, не об пол тамбура — между полом и ним возникла невидимая преграда.

Барьер, как будто сотворённый из самой сути реальности, плотный и упругий.

Удар был страшен, бесшумен, жёсток и жесток. Она не слышала хруста, но чувствовала смешное английское слово «крак», каждой клеточкой своего отделённого сознания чудовищное напряжение, сопротивление материи, которое никак не могло длиться вечно.

И не длилось…

Словно лопнула огромная мыльная плёнка, которую растягивали до предела. Реальность сдалась с тихим, упоротым вздохом — «хлюп».

Её тело проломило Е́ё. Словно тонкий лёд на луже. Так же, как лёд. Эта плёнка реальности треснула и засверкала звёздочками вокруг пролома…

Серость.

Не цвет, а его полное отсутствие.

Бесконечное монохромное море мелкой, сухой пыли, похожей на пепел или прах бесчисленных умерших миров…

Её тело… точнее, уже просто груда плоти, лишённая воли, летела в эту серость.

Падение было тихим и стремительным. Она — наблюдатель — летела рядом, видя, как её физическая оболочка переворачивается в пустоте, как развеваются её русые волосы, сливаясь со всепоглощающей серостью вокруг… Ни ветра, ни звука, только жуткая, давящая тишина падения в бездну.

Падение это не ускорялось и не замедлялось. Оно было постоянным и вечным… Законом тяготения в мире, где нет ни верха, ни низа?

Арина наблюдала, как её собственные пальцы судорожно сжались в последней запоздалой попытке схватиться за что-то. Коричневый портфель, верный спутник, отделился и исчез в серой мгле, растворившись без следа…

Не было страха. Не было боли. Только всепоглощающее, леденящее ощущение того, что всё кончено. Пройдена точка невозврата. Правила прежнего мира перестали действовать. Остался только бесконечный полёт сквозь Прах — вечный, холодный и безразличный.

Последняя мысль, промелькнувшая в её отделённом сознании, прежде чем оно тоже начало растворяться в серости.

«Я же умерла?»

Бесконечность падения стала её единственной реальностью. Сознание, растёртое в прах, почти угасло, приняв серую вечность как данность.

Но в глубине этого распылённого «я» вдруг шевельнулось что-то острое и колючее! Животный, слепой, невыносимо мощный порыв — наружу!

Спазм всего её существа, яростный протест против небытия!

НЕТ!!!

Её воля, собравшись в тугой, раскалённый шар, рванула вверх: Слой-за-слоем, сквозь безвременной пепел.

Похоже, это было попыткой всплыть из бассейна, наполненного бетоном. Каждый сантиметр давался нечеловеческими усилиями, сжимал и дробил… кости души.

И тогда жадный прах ответил.

Он вовсе не хотел отпускать свою добычу.

Прах… сжался вокруг неё, превратившись из пыли в монолитную стену из абразива…

Ощущение, будто живьём сдирают кожу. Со свистом, с треском рвущихся тканей.

Боль…

Настоящая, физическая, огненная боль ворвалась в её парализованное сознание, сжигая остатки оцепенения! Она почувствовала, как миллионы острых частиц скребут обнажённые нервы, пытаясь содрать с неё всё: личность, память, надежды — все эти слои, до самого нутра.

Она закричала. Но крик застрял… в горле?.. Вытесняемый давящей тяжестью праха…

И вдруг — сопротивление исчезло.

Словно пробку вырвало из бутылки.

…Её вышвырнуло.

Мир перевернулся с неистовой скоростью. Серое месиво сменилось промозглой тьмой, рвущимся в лёгкие холодным воздухом и стремительным полётом над мокрым асфальтом!..

Её швырнули.

Жёсткий, краткий полёт закончился ударом о землю, отозвавшимся во всём теле оглушительной волной боли. Она кубарем покатилась по шершавому асфальту, обдирая и без того содранную кожу о камни и стёкла…

Замерла, лёжа на спине, беспомощно раскинув руки…

Над ней горел один-единственный уличный фонарь.

Жёлтый, невыносимо пронзительно-яркий, после вечной серости.

Он был солнцем этого крошечного, заброшенного мира. Его свет резал глаза, заставляя жмуриться, одновременно, являясь единственной точкой опоры в опрокинувшейся вселенной.

Лёгкие с судорожным хрипом вдохнули воздух, пахнущий дождём и гниющими листьями…

Каждая клетка тела горела, ныла, кричала о нанесённом ущербе. Рубашка с кофтой превратились в лохмотья, местами содранная кожа под ними была кроваво-красной, воспалённой, будто обработанной крупным наждаком.

…Она лежит под фонарём, на какой-то тёмной, заброшенной дороге. Смотрит в мутное, затянутое тучами небо, не в силах пошевелиться. А в ушах… ещё слышен тот тихий, проворкованный голос, приправленный теперь новым, саркастичным оттенком: «А чего ты ожидала?..»

Жёлтый свет фонаря резал глаза, являясь единственной точкой отсчёта.

Арина лежала на спине не в силах пошевелиться. Дышала. Каждый вдох был похож на стон — рваный, хриплый, отдававшийся огненной болью в груди и в ободранной коже…

Сознание медленно, с трудом, как ржавый механизм, начало цепляться за детали.

Холодный, шершавый асфальт под спиной. Влажный воздух, пахнущий прелыми листьями и озоном. И этот свет. Немигающий, яркий, гипнотический…

Она моргнула, пытаясь очистить взгляд от пелены боли. Свет стоял на месте. Неподвижный. Как прибитый.

Но вдруг… он дрогнул.

…Спустился. Совсем чуть-чуть, плавно, будто шарик на ниточке опустили ниже.

Арина замерла, прекратив дышать. Сердце, только начавшее адаптироваться, успокаиваться, зашкалило с новой дикой силой, гулко стуча в ушах.

«Не надо, — промелькнула мысль. — Не надо, не надо, не надо…»

Свет снова спустился. Теперь он был не где-то в небе, а прямо над ней, метров на пять выше её. Освещал так, будто наводил луч именно на неё, выделяя из окружающей тьмы.

Инстинкт, древний и неумолимый, заставил пошевелиться. Скрипя каждым мускулом, с ощущениями, что воспалённая кожа трескается и кровоточит, она начала поворачиваться на бок. Это было мучительно медленно, словно тело залили бетоном. Плечо, потом бок, таз… Она упала на бок, свернувшись калачиком в позу эмбриона, пытаясь закрыться от этого немигающего, пристального взгляда свыше.

Дыхание прерывистое, судорожное. Она ловила воздух ртом, котрого не хватало. Грудь болезненно вздымалась. Каждый вдох отдавался огнём в рёбрах.

Свет снова опустился. Теперь он был прямо над ней, может, метрах в трёх. Ослепляюще яркий, он отбрасывал её чёткую, чёрную тень на асфальт — тень сжавшегося в комок существа…

Из горла вырвался хриплый шёпот, будто слипшийся от сухости и боли:

— Какого… чёрта…

Свет не издавал ни звука… Просто висел. Яркий, жёлтый, круглый и абсолютно бесчеловечный.

Арина приоткрыла рот…

Слова полились сами, тихие, оборванные, матерные. Не из злости, а от абсолютного, всепоглощающего ужаса, от невозможности осознать происходящее… Это был последний бастион её рациональности, обрушившийся под натиском чистого, нефильтрованного безумия. Хлёсткие, уродливые слова, которые она редко произносила, вылетали наружу, как заклинание, как молитва отчаяния.

— Что ты такое, бл… Отстань… Отъеб…

Свет сделал последнее движение. Он спустился к ней. Плавно, неумолимо, как маятник судьбы.

Висел прямо пред её лицом, в полуметре. За фонарным стеклом не было ни лампы, ни нити накаливания. Там была лишь слепящая, бездонная яркость… что пристально смотрела на неё…

Это был глаз. Одинокий, безразличный, всевидящий глаз…

Арина перестала материться. Дыхание замерло. Невозможность отвести взгляд от светящегося диска?..

Зрачки её сузились, стали с булавочные головки, но она не могла закрыть глаза. Была парализована, пригвоздена этим взором.

…На выдохе, который был жутко схож с предсмертным, она прохрипела то, что оставалось на дне её опустошённого сознания, единственную правду этого момента:

— Ох… ре… не… ть…

Мир сузился… до нереальной яркости света…

И тогда раздался звук.

Низкий, вибрирующий, исходящий из самой сердцевины света.

Свет перед её лицом, дрогнул.

Металлический обод фонаря вытянулся, истончился. С горящим шаром на конце, он всё больше напоминал чудовищную, механическую шею длинношеего динозавра… сделанную из тёмного, потрескавшегося металла и слепящей энергии. Сама круглая «голова-фонарь» наклонилась, «глядя» на Арину сверху вниз. Стекло… распустилось по швам, как лепестки жуткого цветка, обнажая клубящуюся, ослепительную сердцевину.

Из этого ядра, из глубины света вытянулись щупальца — на этот раз не светящиеся, а чёрные, жилистые, похожие на сплетённые провода под высоким напряжением. Они извивались в такт низкому гудению.

Тихое воркование просочилось прямо в сознание девушки.

— С-с-с-покойно… н-н-не д-д-ёргайся…

Длинная металлическая шея с фонарём-головой изогнулась, и один из чёрных усиков плавно потянулся к её лицу. Арина, застывшая в параличе, чувствовала, как холодный кончик щупальца мягко касается её лба…

Её подняли.

Тело, разбитое и беспомощное, оторвалось от асфальта, повинуясь невидимому притяжению. Она повисла в воздухе, как марионетка. Ноги мягко коснулись земли, но не удержали вес. Удерживало на месте силовое поле, исходящее от чудовищного фонаря.

Инстинкт самосохранения заставил дёрнуться. Руки судорожно рванулись вперёд, пытаясь оттолкнуть кошмар. Пальцы, на мгновение, сомкнулись вокруг холодной, пульсирующей «шеи».

Арина вскрикнула.

Это было ощущение живого, пульсирующего потока энергии безумия?..

Через ладони в неё ворвался вихрь чужих образов. Она тут же разжала пальцы, но было поздно. Холодная энергия уже текла по её венам.

Фонарь-динозавр медленно покачал своей «головой» перед ней. Его чёрные щупальца нежно обвили её руки, плечи, шею — оставляя на коже ледяные, пылающие следы. Воркование стало настойчивее, ласковее… невыносимо отвратительнее.

Ноги, ведомые неизвестной силой, скользили по мокрому асфальту. Ослепляющий свет фонаря-шеи освещал лишь пару метров вокруг, за пределами этого круга сгущалась непроглядная, зловещая тьма. Казалось, они шли вечность, двигаясь через ничто.

И вдруг, Арина упёрлась.

Тело, всё ещё не вполне ей принадлежащее, сделало резкое, судорожное движение, пытаясь остановиться. Щупальца на её руках лишь слегка напряглись, но не стали тащить её сильней.

— Стой… — её голос прозвучал хрипло, неестественно-громко в звенящей тишине. — Постой.

Длинная металлическая шея с фонарём-головой плавно изогнулась, развернув слепящий «взгляд» к ней. Низкий гул на мгновение стих.

— Где мы? — выдохнула она, и в её голосе была не только жуть, но и измождённая, тупая растерянность. — Что это за место?

Последовала пауза. Тишину нарушало лишь едва слышное шипение энергии, исходящей от монстра.

Проворкованный голос прозвучал в её сознании с прежней спокойной, почти ленивой интонацией, как если бы её вопрос был до абсурда неуместен.

— Я-я-я на м-м-месте. Всегда тут.

Арина замерла, медленно соображая. Мозг, затуманенный болью и страхом, с трудом цеплялся за смысл сказанного.

— Что значит «на месте»? А я? Откуда я тут взялась? Откуда я… упала?

Ещё одна пауза, на этот раз чуть длиннее. В ней чувствовалось тупое, отстранённое недоумение.

— Т-т-ты упала с-с-верху. Я не з-з-з-наю, откуда. Ты просто… появилась. В м-м-моём свете.

Он говорил об этом так, будто она спросила о происхождении листа, упавшего с дерева. Это спокойное принятие её падения, эта абсолютная, вселенская незаинтересованность, пугали больше, чем любая ярость и ненависть.

Арина потерянно огляделась, но вокруг, кроме тьмы, ничего не было. Ни намёка на знакомые ориентиры. Она была в ловушке абсолютного одиночества, с этим существом, которое даже не понимало смысла её вопросов.

И тут фонарь-монстр, всё так же мерно покачиваясь, задал свой вопрос. Его воркование стало чуть более витиеватым, почти заискивающим…

От этого, в тысячу раз более жутким.

— А т-т-т-тебе… н-н-не хочется забрать м-мой свет? Он такой я-яркий. Такой т-тёплый. М-м-можно попробовать.

Предложение повисло в воздухе… Звучало абсурдно, словно предложение съесть луну или выпить океан. Но, за этими словами, чувствовалась какая-то древняя, тёмная уловка.

Испуг, ужас и удивление, на миллисекунду опередили парализующий страх. Ответ сорвался с её губ резко, отрывисто, на грани истерики:

— Нет! Конечно нет!

Сразу же после этих слов её охватила ледяная дрожь. А что, если этот ответ его разозлит?

Но монстр не разозлился. Он лишь тихо, почти разочарованно проворковал.

— Жаль. Он мог быть т-т-воим.

Длинная металлическая шея с фонарём-головой всё так же мерно покачивалась перед ней, освещая жутким жёлтым светом несколько метров унылого асфальта. Щупальца, обвивавшие её руки, пульсировали едва ощутимой энергией, ведя её в никуда.

…Вдруг, гул прекратился.

Свет погас.

Не мигнул и не потух — исчез мгновенно и бесшумно, будто его вовсе не было.

Абсолютная, густая, бархатная тьма обрушилась на Арину, ослепив её куда сильней, чем прежде ослеплял свет. Она ахнула. Замерла на месте, почувствовав, как щупальца ослабевают и медленно соскальзывают с её кожи, оставляя лёгкое ледяное жжение.

Сначала ничего не было видно. Только чёрный мрак, давящий на глазницы. Она зажмурилась и снова открыла глаза.

Постепенно мир начал проступать из ничего. Сперва это были лишь размытые силуэты, но через несколько секунд зрение адаптировалось.

Она увидела.

Над линией горизонта, плоской и безликой, поднималось солнце. Огромное, бледное, серое?..

Не слепящее и не дающее тепла — лишь разливающее по всему миру холодный, пепельный, монохромный свет. Это был свет с забытой фотографии, свет лунного дня в аду, где только котлов не хватало. Всё вокруг: бескрайние поля, ухабистая дорога под ногами, — было окрашено в оттенки серого: от цвета мрачного графита до оттенков грязного пепла. Небо — бледнее земли, однотонное, без намёка на облака или голубизну.

Серый мир.

Безжизненный, беззвучный, застывший.

Арина стояла, забыв дышать, впитывая этот бескрайний, унылый пейзаж. Ужас сменился ошеломляющим, всепоглощающим ощущением тоски и потерянности. Это было хуже любой тьмы.

Она услышала. Сначала был едва уловимый гул, вибрация в костях. Потом — отдалённый, но такой знакомый стук колёс. Ритмичный, неумолимый.

Резко обернулась.

Вдалеке, на едва видимом возвышении, медленно, словно призрачный кортеж, двигался поезд. Электричка. Такая же, как та, из которой её выбросило. Контуры поезда плыли в серой дымке, он был похож на карандашный набросок на серой бумаге. Он был ненастоящим! Окна, сквозь которые не пробивался ни один лучик света, были слепы и взирали мёртвыми глазницами.

Электричка уехала, увозя с собой последние крохи прошлой жизни и надежды на спасение…

Она не кричала и не звала на помощь. Просто смотрела, как призрачный поезд растворяется в серой пелене и чувствовала, как последнее тепло покидает душу… Осталась одна. В серости.

Под безразличным взглядом серого солнца.

Рядом раздалось шипение:

— В-в-от. Теперь видишь. Так п-п-раввильнее.

Вглядываясь в ту точку, где исчез призрак поезда, пыталась хоть как-то, что-то осознать…

Серое солнце, висящее в блеклом небе, не давало ни тепла, ни утешения, лишь подчеркивало безжизненность этого места.

Длинная шея фонаря-монстра плавно развернулась, указывая направление вглубь бескрайней серой равнины.

— П-п-пора идти, — проговорил в её сознании тот же безмятежный голос, будто они перекурили, с минутку, а не наблюдали за лжеСоставом.

Арина не двинулась с места. Вопрос, который жёг её изнутри, вырвался наружу, сорвавшись с губ хрипло и отчаянно:

— Куда? Куда ты меня ведёшь?

Металлическая шея качнулась, фонарь-голова повернулся к ней, но свет внутри не зажёгся. Он был просто тёмным шаром.

— На ст-т-танцию, — последовал немедленный, простой ответ, лишённый всякой тайны. Он прозвучал так же обыденно, как если бы кто-то сказал «в булочную».

Арина почувствовала, как в груди что-то ёкнуло. Слово «станция», озарило лучом надежды.

— Станцию? — переспросила она. В голосе, впервые, звучал не только страх, но робкое ожидание чуда. — Какую станцию? Там есть люди? Поезда? Я смогу уехать?

Монстр снова издал своё тихое, шипящее воркование. В нём слышалось лёгкое недоумение, будто её вопросы были напрочь нелепыми.

— Ст-т-танция — это ст-т-танция. Там всегда ст-т-танция. Все туда идут. Иногда п-п-оезда п-приходят.

Куда-то идти. Была причина двигаться вперёд. Не стоять столбом, при этом сходя с ума под жутким, серым солнцем.

Она молча кивнула, больше себе, чем ему…

— Не т-т-ты первая, — Фонарь не оборачивался, его длинная шея покачивалась в такт шагу. — Многие пр-р-риходят. По-разному.

Он сделал паузу, словно перебирая в памяти картинки.

— Большинство… гаснут. Прямо в моём свете. Иногда… бывает иначе.

Арина насторожилась, инстинктивно чувствуя, что сейчас прозвучит что-то важное.

— Иначе?

— Иногда… они вылетают. Свет. Из их голов. — Его голос стал ещё более отстранённым, повествовательным. — И тогда они идут сами. Своей д-д-дорогой. Со своим светом.

Он наконец развернул свою тёмную «голову» к ней, и в его безликом шаре ей почудилось нечто вроде одобрения.

— Я р-р-рад, что ты не захотела мой. Самый яркий свет — самый лживый. С-с-самое страшное — не в темноте. Оно — в свете.

Арина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Его слова противоречили всему, что она знала. Свет — это безопасность, это спасение. А тьма…

— В смысле? — выдавила она. — Что в нём страшного?

— Т-т-те, кто хочет света… кто забирает его в свою голову… — его воркование стало шепотом, полным мрачного предзнаменования, — они о-о-очень быстро… безумеют.

Арина, сама не зная почему, механически поправила его, её разум цеплялся за формальности, чтобы не сойти с ума от сути услышанного: —Погружаются в безумие?

Фонарь замер на месте. Казалось, он переваривает эту поправку. Длинная металлическая шея медленно склонилась, будто в раздумьях.

…Раздался новый звук. Тихий, механический скрежет. Из того места, где основание фонарной шеи встречалось с невидимым телом, выдвинулись три тонких, сложенных, как у штатива, конечности. Они были такими же тёмными и покрытыми мелкими трещинами, как и всё существо фонаря.

Он мягко опустился на свою «треногу», и его «голова» теперь находилась на одном уровне с её лицом. Это было одновременно и менее угрожающе, и в тысячи раз более жутко. Теперь он не парил в воздухе, а стоял. Был более… осязаем.

— Да, — проговорил он, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, напоминающего уважение. — Погружаются. В безумие. Т-т-точнее.

Он развернулся на своих тонких, скрипящих ногах и медленно, уже не как призрак, а как некое насекомое, зашагал по серому пеплу.

— Идём, — проговорил он.

Они шли. Серый пепел глухо шуршал под тонкими ногами её проводника и под её собственными ступнями.

Пейзаж не менялся: бескрайняя равнина под блеклым куполом неба. Но вскоре Арина начала различать в этой однородной пустоте детали, от которых кровь стыла в жилах.

Вдалеке, словно редкие, уродливые деревья, стояли высокие, тонкие конструкции, увенчанные тёмными, потухшими шарами. Безголовые фонари. Их металлические шеи были скрючены и покрыты налётом серой пыли, а вместо света они источали лишь тихое, тоскливое гудение, похожее на предсмертный хрип. Некоторые из них медленно, почти незаметно, раскачивались на месте.

— Они… тоже как ты? — шёпотом спросила Арина, сжимая руки в кулаки.

Её проводник, не поворачивая головы, тихо проворковал:

— Они… п-п-потеряли свой свет. Или отдали.

Чем дальше они продвигались, тем чаще стали попадаться другие фигуры. Статуи. Не из камня или бронзы, а будто вылепленные из того же серого пепла, что земля под ногами. Это были человеческие фигуры в самых разных позах: одни застыли в беге, другие — с лицами, искажёнными беззвучным криком, третьи — стояли, уставившись в пустоту. Их черты были размытыми, расплывчатыми, словно стерты самой серой бесконечностью, в которой здесь тонуло всё…

Арина с ужасом заметила, что у некоторых из этих пепельных изваяний, вместо головы, из плеч рос маленький, тлеющий огонёк. Он был тусклым, болезненным, и казалось, вот-вот погаснет навсегда.

— А это… что? — она с трудом оторвала взгляд от очередной статуи, женщины, которая, казалось, пыталась прикрыть лицо руками, но пепельные пальцы намертво срослись со щеками.

Фонарь на мгновение остановился, его тёмный шар склонился в сторону изваяния.

— Т-т-те, кто слишком хотел света. Забрали его в себя. Но свет… он не греет. Он выжигает. Пр-р-ревращает в пыль. Память.

Она смотрела в спину своего проводника, точнее на тонкое тельце между ногами и головой, на его длинную, тёмную шею, впервые подумав, что, возможно, он — не самое страшное.

— Идём, — повторил он, словно подгоняя её. — До ст-т-танции ещё идти и идти. Здесь задерживаться нельзя. Можно… остаться.

Арина не спросила, что значит «остаться». Она и так всё поняла, глядя на пустые глазницы пепельной статуи, мимо которой они проходили.

***

Они шли так долго, что Арина перестала что-либо понимать. Поле статуй и безголовых фонарей осталось позади, сменившись пустынным плоским ландшафтом. И вот, наконец, на горизонте, в месте, ничем не отличающемся от всего остального, возникла станция.

Они близко подошли к навесам под которыми…

Две низкие платформы из спрессованного пепла, а между ними покорёженные пути… сразу же оборванные с обеих сторон.

Её проводник подвел её к краю платформы и остановился. Его тонкие ноги мягко вжались в пепел. Длинная шея изогнулась. Тёмный шар «головы» оказался прямо перед её лицом.

— В-в-вот и всё, — прозвучало в её сознании, и в ворковании послышались незнакомые нотки — нечто вроде удовлетворения. — С-с-спасибо за разговор. Обычно они… молчат. Или кр-р-ричат. С тобой было… ин-н-т-тересно…

Арина молчала, ошеломлённая этой внезапной благодарностью.

— Чт-т-тобы переродиться, — продолжил он, его голос вновь стал наставительным и безмятежным, — нужно сесть на скамью. Ждать свой поезд. Он пр-р-риедет. Когда-н-н-нибудь. Пр-р-риедет обязательно. Внутри… отпусти всё. Память. Боль. С-с-страх. Они горят топливом для печи, как всё тут. Чем их больше, тем д-д-дальше ты уедешь. В новое место. В новую ф-ф-форму.

— Постой… — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, заставив фонарь замереть. Она подняла на него широко раскрытые глаза. — Я… я не умерла.

Тишина. Давление серого мира, казалось, усилилось.

— Что? — проговорил фонарь. Простое, короткое слово, полное искреннего, неподдельного недоумения.

— Я не умерла! — повторила она…

голос её окреп, зазвенел отчаянием. — Меня… меня вытолкнули! Я была в электричке, а потом… эта, в маске… она воткнула мне что-то в спину, и я просто… провалилась! Сюда! Я не умерла, я просто… попала сюда!

Она тыкала пальцем в грудь, чувствуя, как бешено бьётся её живое, настоящее сердце. Оно билось здесь, в этом мире мёртвых душ и погасших фонарей.

Фонарь отклонился назад, его длинная шея выгнулась вопросительным знаком.

— Нет, — выдохнула она, отступая шаг назад. — Нет, нет, нет!

Фонарь-проводник издал растерянный, щелкающий звук, его шея вытянулась к ней. — С-с-стой…

Но Арина уже развернулась и побежала. Она бежала по серой пыли платформы, не разбирая пути, прочь от этого монстра и его чудовищных откровений. Громкие шаги эхом отдавались в звенящей тишине…

Она метнулась за угол низкого станционного здания и замерла, прислонившись к шершавой стене, тяжело дыша. Перед ней открылся вид на другую часть платформы… Она увидела их.

Тени.

Десятки, сотни полупрозрачных, размытых фигур, сидевших на скамьях или стоявших неподвижно у края платформы. Они не разговаривали, не двигались. Ждали… Их формы колебались, как марево, и сквозь них была видна серая каменная кладка.

Вдруг, среди этого леденящего душу зрелища, в её сознании, ярко и чётко, вспыхнула простая, бытовая мысль: «Портфель. Я чуть не забыла свой портфель».

Мысль была настолько нелепа, настолько неуместа в этом аду, что на секунду выбила из оцепенения. Она повертела головой, словно ища взглядом свою старую, коричневую кожаную сумку, которую потеряла ещё в падении.

— Не могу без него… — прошептала сама себе, и в голосе её слышались следы подступающей истерики.

Она забегала по небольшому пятачку, метаясь между стеной и углом, ведомая внезапным, паническим импульсом найти что-то знакомое, что-то из своей прошлой жизни.

Её метания привлекли внимание. Одна из ближайших теней — фигура со сгорбленной спиной, в сером платочке, похожая на бабушку — медленно повернула в её сторону размытое лицо.

Тихий, шелестящий, голос прозвучал прямо в уме Арины, беззвучно и холодно:

— Дитя? Что ты ищешь? Что потеряла?

Арина, обрадованная хоть каким-то признаком осознанного контакта, рванулась к тени.

— Портфель! — голос её сорвался, дрожа от непонятной надежды. — Коричневый, кожаный, с ремнём! Вы не видели? Я не могу его оставить, вы не понимаете, мне без него нельзя!

Она подбежала к фигуре очень близко, наступив на размытый контур её ног. В своём отчаянии она не заметила, как тень бабушки резко отпрянула, её форма заколебалась сильнее, стала ещё более прозрачной.

— Ты!.. — прошелестел голос, и в нём впервые появилась не тоска, а нечто иное. Испуг. — Ты-ы… горячая!

Арина замерла, не понимая.

Тень отшатнулась ещё сильней, прижавшись к скамье. Безликие очертания исказились паникой.

— Ты горишь! Отойди! Не подходи!

Визг «теней», пронзительный и беззвучный, разрывал пространство. Арина металась на месте, ощущая, как от неё шарахаются эти полупрозрачные призраки, словно от качающегося в их пространстве маятника… из раскалённого железа.

… На плечо её опустилась чья-то рука…

Тяжёлая, как чугунная гиря, обёрнутая кожей перчатки. Хватка, словно тиски.

Удар сотряс всё её тело, заставив кости затрещать.

Инстинкт, заставил её взгляд подняться по этой руке, к тому, кому она принадлежала…

Сначала она увидела голову. Металлическую, идеально овальную пластину без единой черты. Ни глаз, ни рта, ни намёка на нос. Только гладкая, непроницаемая поверхность с серединой гранью, отражавшая в себе искажённое, охваченное паникой, её собственное лицо.

Потом её взгляд скользнул ниже, и увиденное… обрушилось на неё лавиной.

Длинная, поношенная шинель, потёртая на плечах. Широкий кожаный пояс с массивной пряжкой. Фуражка с тульёйТулья — это основная, верхняя часть шляпы, шапки или фуражки (без полей, околыша, козырька., на которой красовалась та самая, узнаваемая с первого взгляда, Красная звезда.

Он держал её, рассматривая своим безликим «лицом» обращённым к ней. Давление его руки говорило само за себя: «никуда не денешься».

И тут… что-то в Арине взорвалось.

Весь накопившийся ужас — от маски дракона, от падения в серость, от фонаря-монстра, от визжащих теней — мгновенно переплавился в чистую, белоснежную ярость…

Как всё это за-дра-ло!!!

Задрали грёбаные чудища-монстры, задрал бесцветный ад!.. Задрало, что хватают, тащат, чего-то от неё хотят!..

— Отцепись!!! — заорала она.

…И рванулась с такой силой, на какую только было способно её измученное тело…

Не то чтобы вырваться было невозможно…

К её собственному удивлению, железная хватка ослабла на мгновенье… не потому, что он не смог удержать, а от неожиданности…

Плечо Арины, со свистом, выскользнуло из хватки перчатки!.. Она, не помня себя, бросилась прочь.

…Сделала несколько шагов и обернулась…

Он стоял на том же месте. Металлическая голова была склонена набок. Во всей монолитной, грозной позе читалось одно чистейшей воды, неподдельное чувство: изумление.

Где-то так тупит кот, увидав в своей миске одинокий огурец…

Этот безликй монстр, реально, удивился?..

***

Адреналин ещё кипел в крови, заставляя сердце колотиться где-то в горле… Арина бежала от станции. Ноги увязали в серой пыли, дыхание рвалось наружу свистящими рывками.

И, сквозь весь этот ужас, настойчиво, как назойливая муха, в сознании билась одна мысль: «Портфель. Мой портфель».

Чистый абсурд. Безумие на фоне безумия…

В мире, где фонари ходят на ногах, а души, тлея, ждут поезда в никуда, её волновала потрёпанная сумка из кожзаменителя…

Но мысль о портфеле была якорем.

Единственной ниточкой, связывающей её с той, прежней, нормальной реальностью. Она остановилась, опершись руками о колени… пытаясь сообразить, куда же она могла его выронить, в падении? В тот миг, когда её вышвырнуло из реальности? Этот вопрос был сейчас единственным…

Она засунула руки в карманы своих штанов, тех самых, в которых ехала в электричке, отчаянно желая нащупать что-то знакомое.

Ключи, телефон…

В правом кармане пальцы наткнулись на смятый клочок бумаги. Билет. Бумажный билет на электричку.

Что это?..

Сначала лёгкое, едва уловимое шевеление. Словно в кармане копошился крупный жук…

Замерла, не веря своим ощущениям. Шевеление повторилось, стало настойчивее. Что-то холодное и жидкое просочилось сквозь ткань, обжигая кожу бедра ледяным холодом.

С криком ужаса она выдернула руку из кармана. Пальцы, кисть, — всё было испачкано густой, вязкой, смоляной жидкостью. Жидкость… медленно ползла и была холоднее льда. Из кармана выползали чёрные, переливающиеся в сером свете струйки…

Арина, в ужасе, стала отряхивать руку, но жижа не отставала, лишь тянулась за её пальцами тонкими, липкими нитями…

Из кармана, с тихим щелчком, будто лопнул пузырь, вывалилось нечто.

Небольшой, размером с ладонь, комок той же чёрной жижи. Он упал в серую пыль, отскакивая, с неестественной упругостью волейбольного мяча…

И замер.

Арина, задыхаясь, смотрела на это, не в силах пошевелиться.

Комок дрогнул. Из его массы вытянулись два длинных, жидких отростка, заплескались в воздухе и застыли, словно расправленные крылья. Другой конец заострился, образовав подобие хвоста. Форма стала стремительной, обтекаемой.

Ласточка.

Её крошечное тельце пульсировало, словно дышало.

Оно начало расти…

…Рывками, с тихими хлюпающими звуками. С размеров ладони — до размера горлицы. С размеров горлицы — до ворона. Птица расправляла свои огромные, бесшумные крылья, поднимаясь над землёй на тонких, как спицы, ножках из той же смолы. Её глаза, ослепительно-белого, бездушного света, вспыхнули в центре чёрной головы, уставившись на Арину.

Арина попятилась, не отрывая глаз от чудовищной птицы, растущей из тьмы. Спина наткнулась на что-то твёрдое, но податливое, с тихим металлическим скрипом.

Она резко обернулась, ожидая увидеть шинель и фуражку.

Но… Длинная шея, тёмный шар головы, тонкие ноги-штативы.

Фонарь стоял неподвижно, его безликая «голова» была повёрнута к парящей в воздухе чёрной «ласточке». Казалось, он с интересом её разглядывал.

Затем его шея плавно изогнулась, и тёмный шар повернулся к Арине. В её сознании прозвучало тихое, безмятежное, знакомое воркование, без единой нотки удивления или упрёка, будто они старые знакомые и встретились в парке при самых обычных обстоятельствах.

— С-с-с-нова здравствуй.

Арина застыла, в параличе, меж двумя монстрами, — безмолвным, ужасом с крыльями и своим бывшим проводником… чьё спокойствие было не менее пугающим, чем быстрый неконтролируемый рост птицы-мутанта. Воздух звенел от напряжения, от тяжёлого, «маслянистого присутствия чёрной ласточки»…

И вдруг… она улетела.

Один мощный, бесшумный взмах гигантских, «жидких» крыльев… и тёмная форма ринулась ввысь. Не стала атаковать, не издала ни звука. …Устремилась в блёклое серое небо.

Очертания «птицы» быстро таяли, пока не растворились в однородной пелене, словно капля чернил в стакане мутной воды.

Исчезла. Бесследно…

Арина несколько секунд смотрела в пустое небо, не в силах осознать эту внезапную развязку…

Напряжение ушло, оставив после себя запах расплавленного пластика, густо повисшего в воздухе…

Тишину нарушило знакомое воркование. Фонарь, не изменив позы, повторил:

— С-с-с-нова здравствуй.

Арина медленно перевела на него взгляд. Шок от исчезновения ласточки начал сменяться новой волной истощающего недоумения.

— Ты… — её голос сорвался. — Ты видел?

Длинная шея качнулась в знак утверждения.

— В-в-видел. Красиво… Нездешне. Очень.

— Что это было? — выдохнула Арина, всё ещё не в силах поверить, что это не галлюцинация.

— Желание, — просто ответил Фонарь. — Или страх. Или в-в-воспоминание. Иногда они так пр-р-роявляются. Оживают… Ты чем-то нак-к-кормила.

Он сделал паузу, и его безликий шар снова повернулся к Арине.

— Т-т-теперь поняла, почему т-т-тебе нужен проводник? Здесь м-м-можно потеряться не только в пр-р-остоте. Но и в себе. Пойдёшь на ст-т-танцию? Или… — он элегантно взмахнул одним из щупалец в сторону пустого неба, — п-п-пойдёшь искать свою п-п-птицу?

Арина сглотнула. Вариант с птицей казался равносильным самоубийству. Посмотрела на безмятежного монстра и на опустевшее небо. Выбора, по сути, не было. Фонарь двинулся.

Арина, понурившись, поплелась следом, чувствуя, как тяжёлый, льдистый холодок на её руке медленно испаряется, не оставляя и следа.

Они снова брели по бескрайней серой равнине, и она, наконец, нашла в себе силы нарушить тягостное молчание. Мысль о металлическом солдате с красной звездой не давала ей покоя.

— Я тут… встретила одну очень специфическую личность, — проговорила она, глядя на Фонарика.

Тот, не оборачиваясь, сразу отозвался:

—С-с-с-мотрителя?

Арина кивнула, хотя понимала, что он не видит этого жеста. Но, казалось, он и не нуждался в зрении.

—Да. Фуражка со… звёздочкой.

— Он на ст-т-танции порядок наводит, — безразличным тоном объяснил Фонарь, словно рассказывал о смотрителе в городском парке. — Следит, чтоб т-т-те, кто без белого билета, не прошли. Он… не пр-р-роминаетДа некоторые ошибки и опечатки у Фонарника сделаны специально..

— Так что же это, наконец? — выдохнула она, останавливаясь. — Что такое этот «белый билет», который ты упомянул?

Фонарь замер и плавно развернулся к ней на своих тонких ногах. Его тёмный шар смотрел на неё с тем же безмятежным… любопытством.

— Б-б-белый билет… — протянул он, и в его ворковании послышались нотки чего-то почти торжественного. — Это… отк-к-каз.

— Отказ? От чего?

— От всего: от п-п-памяти, что жжёт, от б-б-боли, что тянет вниз, от ж-ж-желаний, что не дают уснуть. Это… Пустота. Лёгкость. Ты с-с-сжигаешь всё, что было тобой, в топке п-п-поезда. И то, что остаётся… это и есть билет. Чистый. Б-б-белый. Пропуск в м-м-место, где нет ни серости, ни света. Где просто… тишина.

Он помолчал, давая ей осознать.

— Его дают не всем. Только т-т-тем, кто сможет всё отпустить. Добровольно. П-п-по-настоящему.

Арина стояла поникшая.

— То есть… чтобы уехать, мне нужно… перестать существовать? — прошептала она.

Фонарь мягко качнулся вперёд-назад, словно в такт её мыслям.

— Нет. С-с-существование продолжится. П-п-просто… сменит ф-ф-форму. Станет легче. Как тишина м-м-между ударами сердца. П-п-покой, которого все ищут.

Он снова повернулся и тронулся в путь.

— Но т-т-тебе, наверное, ещё рано. Ты же ещё не умерла. И… твой п-п-портфель ещё не найден.

Последнюю фразу он произнёс с почти издевательским оттенком, и Арина почувствовала возмущение. Это звучало какой-то эзотерической чушью…

— Но… как? Как это сделать?

— Есть два п-п-пути, — объяснил Фонарик. — Первый — с-с-сесть на скамью и ждать п-п-поезда. В его движении, в г-г-гуле колёс, твоя История будет медленно с-с-сгорать. Как топливо. Это д-д-долгий путь. Очень. Многие т-т-так и сидят… вечность.

— А второй?

—В-в-второй… — его щупальца повелительным жестом указали вперёд, на угадывающиеся в серой дымке, очертания станции, — о-о-отработать. Стать п-п-полезным для Серого мира. Н-н-найти того, кто запутался сильнее тебя, и п-п-помочь ему. Провести его до станции. У-у-успокоить. Или… — его голос стал чуть тише, — найти тех, кто м-м-мешает Порядку. Кто п-п-пытается пройти без билета. С-с-смотритель иногда… берёт помощников.

Мысль о том, чтобы работать на это безликое металлическое чудовище, заставила Арину содрогнуться.

— И за э-э-это… дают билет?

— За э-э-это… дают шанс его получить. Твоя История, п-п-пройдя через помощь другим… истлевает быстрее. Перестаёт ж-ж-жечь. И когда от неё не остаётся и с-с-следа… появляется Б-б-белый билет. Разр-р-решение на выход. На п-п-перерождение. Или… на что-то иное.

«Отработать свою Историю…» — пронеслось у неё в голове. Какая у неё история? Студенческие зачёты, побег от монстра в маске, падение? Это казалось таким ничтожным. И таким бесконечно тяжёлым.

Она сжала кулаки, чувствуя, как под ногти впивается песок. Не оставаться. Ни за что не остаться здесь навсегда. Только не превратиться в одну из этих пепельных статуй или, что ещё хуже, в безголовый, бессмысленно гудящий столб.

— Ладно, — выдохнула она, и это слово прозвучало как приговор самой себе. Она посмотрела на Фонарь. — Я… пойду. Поработаю.

Тёмный шар его «головы» медленно покачался из стороны в сторону.

— Э-э-это не прогулка в парке. И не игра в героя. Это… обмен. Часть т-т-тебя, твоей воли, будет о-о-оставаться здесь. Холодеть.

— У меня нет выбора, — отрезала Арина. Ей было всё равно. Любая цель, даже самая чудовищная, была лучше этой парализующей безысходности.

— Пр-р-рекрасно, — проговорил Фонарь без тени эмоций. — Тогда в-в-вернёмся.

Арина стояла, чувствуя, как холод Серого мира начинает просачиваться уже не в кожу, а куда-то глубже. В самую душу. Её история, только что, сделала новый, решительный тёмный виток.

Адская работа

Смотритель стоял в пол оборота посреди главной платформы, сложив руки на груди. Видавшая виды шинель висела на нем тяжёлым, неуклюжим мешком.

Его металлическая голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, осматривая бесконечную вереницу теней. Под этим безликим «взором» они, казалось, замирали еще больше, вжимаясь в себя, стараясь стать ещё незаметнее.

Вдалеке, у самого темнеющего края горизонта, Арина заметила других Фонарников, возвышавшихся, словно уродливые голые деревья. Длинные шеи с потухшими шарами были неподвижны. Фонарники не приближались к станции, лишь наблюдали со стороны, словно часовые на границах этого ада.

Её проводник Фонарь издал тихое шипящее воркование, обращаясь к ней в последний раз.

— У-у-удачи. Помни: либо скамья и ожидание, либо… о-о-отработкаСтрашное слово даже для бывшего студента..

Он медленно попятился. Тонкие ноги-штативы бесшумно увязали в пыли. Затем развернулся и зашагал прочь. Его тёмный шар не обернулся ни разу.

Арина осталась стоять, чувствуя, как проникающий под кожу холод заставляет стыть даже кости.

Взгляд её снова прилип к одинокой грозной фигуре Смотрителя. Он всё так же методично осматривал толпу, состоящую из душ.

Она сглотнула комок в горле, сухой и колючий, как горсть опилок. Сердце стучало где-то в висках.

И вдруг, сквозь нарастающую панику, в её сознании ясно и четко всплыл странный, но узнаваемый образ из детства.

Идиотская мысль, комичная до бытового уровня. Глядя на застывшую позу Смотрителя, на сложенные на груди руки и ту самую, узнаваемую с первого взгляда, фуражку со звездой, она мысленно отметила:

«Так… а в фуражке… ну прям вылитый дядя Федор».

Прозвище «дядя Федор», такое нелепое, такое неуместно-домашнее, на секунду отгородило её от всепоглощающего ужаса. Оно превратило безликого монстра… в знакомого, понятного и безопасного персонажа из детской книжки.

Но миг отдыха от хоррора промелькнул быстро. Потому что «дядя Федор», вдруг, перестал «взирать» на толпу.

Его «идеальная» металлическая голова, медленно повернулась к ней.

И всё.

Смотритель замер, осматривая её с ног до головы. Он вытянул пред собой руку, словно управляемый чипом механизм, ожидающий следующей команды и… начал подзывать рукою Арину!

Металлическая пластина лица, отражающая искажённые очертания станции и фигуру перепуганной девушки, казалась совершенно непроницаемой.

После нескольких минут игры в гляделки, Смотритель подошёл ближе и ещё раз повторил свой неопределённый взмах рукой.

Арина смотрела на «Дядю». Дядя явно что-то от неё хотел, но, похоже не представлял, как предъявить свои требования.

— Я… — её голос прозвучал сипло и неуверенно.

Смотритель слегка наклонил голову набок, словно прислушиваясь к тишине, а затем плавно развернулся и пошёл вдоль платформы, не оглядываясь, но и не опуская свою руку, будто знал, что девушка последует за ним. Походка у него была как у марширующего солдата.

Арина, сделав глубокий, дрожащий вдох, засеменила следом. Ноги ощущались ватными, каждый шаг отдавался болью в избитом теле. Она шла за этим металлическим монстром мимо рядов теней, которые, казалось, вообще не замечали ни её, ни Смотрителя.

Он привёл её к углу небольшого строения из того же серого шершавого материала, что и всё вокруг. Сам остановился у входа, повернулся к ней и начал что-то искать в внутреннем кармане своей шинели. Движения его были неторопливы.

Арина стояла, ёжась и не понимая. Она наблюдала, как он достаёт плоский прямоугольный предмет, похожий на маленькую потрёпанную кожанную папку или удостоверение. Он открыл его и протянул ей, держа перед своим безликим «лицом», словно написанное в этом документе должно было всё ей объяснить.

Девушка осторожно взяла «удостоверение», холодное и странно инертное на ощупь. Внутри, на странице из материала, напоминающего потускневший пергамент, аккуратным, безличным почерком были выведены строки. Не чернилами, а будто выжжены или сильно вдавлены в поверхность.

СЛУЖЕБНОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ

Личный номер: Не присвоен.

Фамилия, Имя, Отчество: Наблюдатель.

Должность: Смотритель.

Место службы: Станция «Переход». Серый Мир.

Дата вступления в должность: Не определена.

Срок полномочий: Бессрочно.

Подпись: [Чёткий, геометрический оттиск, напоминающий печать с абстрактным узором]

Ни печатей, ни фотографий. Только эти лаконичные, леденящие душу строки.

«Работает вечно»?

Арина медленно подняла взгляд с удостоверения на Смотрителя. В её голове смешались отчаяние и чёрный юмор, граничащий с истерикой.

«Ну конечно, — пронеслось в мыслях: Он типа проводник, вот и показывает документы… Только почему не наоборот: не я доказываю что-либо?»

— Понятно, — прошептала она, возвращая ему удостоверение. Голос её дрогнул. — А что… теперь?

Он принял удостоверение, бережно убрал его во внутренний карман и снова протянул руку.

Смотритель ввёл её в арочный проём строения. Он щёлкнул чем-то и, в темноте, с мягким шипящим звуком, зажглась лампа.

Зелёная лампа.

Настоящая, с матовым стеклянным абажуром, отливающим глубоким изумрудным светом. Свет не был ярким… Он был невероятной, почти болезненной для глаз насыщенности цвета…

Свет выхватывал из мрака удивительные детали: потёртый, массивный деревянный стол, заваленный бумагами, уходящие в потолок стеллажи, забитые папками и книгами в одинаковых тёмных переплетах, на стене строгий, геометрический календарь с гигантскими цифрами, рядом безликий портрет.

И везде узнаваемая, простая, грубоватая советская атрибутика.

Наблюдатель, потянулся к одному из верхних стеллажей. Его движения были точными, выверенными.

Он достал толстенный, в кожаном переплёте, потёртый до белизны на углах, фолиант. С глухим стуком положил его на стол перед Ариной, развернув к ней.

Там были изображения. Рисунки, наброски, странные коллажи, фотографии. Стили мешались: тут детский карандашный набросок, там — выцветшая газетная вырезка. И на многих из них… была Арина.

Вот девочка с косичками, рисующая мелом на асфальте. Вот подросток с упрямым взглядом, возле мольберта.

А вот почти фотографически точное изображение самой Арины на Калужском вокзале, в тот самый вечер, с билетом в кармане… Холодный ужас незримой змеёй пополз по спине.

Это была её история? Та самая, о которой говорил Фонарь, собранная, классифицированная и подшитая в «Дело»?

— Это… это я, — прошептала она, водя пальцем по своему изображению на странице. — Как?..

Наблюдатель, стоявший по другую сторону стола, вдруг засуетился. Он начал быстро, почти нервно перелистывать страницы, отодвигая её руку. Его целью было явно не начало и не середина. Он листал к самому концу, к последним, ещё почти чистым листам. Как будто хотел показать ей то, что должно было появиться? Или, он хотел что-то проверить?

Когда его перчатка легла на предпоследний разворот, бумага дрогнула.

Из стыка страниц, из самой тени переплёта, вылетела... маска дракона, маленькая, идеально сложенная из тончайшей перламутровой бумаги, с прорисованными чешуйками и двумя щелевидными прорезями.

Она повисла в воздухе на мгновение…

…через которое книга взорвалась!

Она распалась на сотни разноцветных листов. Бумага кружилась, складывалась сама собой, с легким, шелестящим шорохом, превращаясь в дракончиков-оригами.

Алые, изумрудные, сапфировые, золотые — они заполнили кабинет тихим, красочным, абсолютно безумным вихрем. Их крылья шелестели, как осенняя листва, глаза-бусины сверкали неживым блеском. Один, самый шустрый, малиновый с серебряными полосками, спикировал прямо на руку Арины.

Она вскрикнула и отдернула руку, но бумажный зверёк был на удивление цепким и быстрым. Его острый, сложенный уголком нос, уже готов был впиться ей в запястье.

Смотритель вмешался.

Он двигался с неожиданной скоростью. Одной рукой рванув Арину на себя, прижал её голову к своей шинели, грубо, но надёжно спрятав её от бумажной бури.

В тот же миг, второй рукой, он будто из ниоткуда, выхватил что-то из-под стола…

Малиновый дракончик завис в воздухе, щёлкая бумажными челюстями.

Наблюдатель, не выпуская Арину, размахнулся коротким, рубящим движением. Удар был точен и беззвучен. Острое лезвие рассекло бумагу. Дракончик разлетелся на две половинки, которые, падая, рассыпались в… поблёкший мусор.

Вся «драконья братия» стала сматываться куда подальше.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только лёгким шелестом ещё кружащихся, но уже теряющих форму бумажек. Зелёный свет лампы мерцал, отражаясь в полированном лезвии топора.

Арина с удивлением смотрела на ещё одно проявление дикой стороны серого мира.

Смотритель не стал чего-либо ждать. Он бросил топор на стол с глухим стуком и, крепко обхватив Арину за плечо, почти вытолкал её из кабинета, назад, в серый сумрак платформы, резко захлопнув за собой массивную, неприметную снаружи, дверь.

Стоял, прислушиваясь к тишине за дверью. Металлическая грудь слегка вздымалась — не от одышки, а от какого-то внутреннего, механического напряжения.

Арина, отдышавшись после резкого выдворения из кабинета, выпрямилась и потёрла плечо, которое всё ещё ныло от хватки Смотрителя. Серый мир вокруг казался ещё более враждебным после абсурдного «всплеска цвета и движения».

— Я ничего не понимаю? — прошептала она, обращаясь к спине Наблюдателя. Он стоял, прижав свою голову к двери местом, где у человека должно располагаться ухо… прислушиваясь к тому, что творится в комнате. Даже для него такая поза была напряжённой, неестественно застывшей. — После того… бумажного цирка?

Смотритель повернул к ней голову. Он не ответил. Ну или попросту не смог.

Вместо этого он приложил указательный палец к тому месту, где у обычного человека был бы рот.

Чёткий, недвусмысленный жест: «Тише».

Арина почувствовала, как в груди нарастают недовольство и недоумение. Заче́м ей велят молчать? Она уже решила об этом тихо спросить…

Но не успела.

Послышался сначала глухой хруст древесины, а после — серия мощных ударов с обратной стороны двери.

Смотритель отшатнулся в сторону, толкнув Арину за собой.

…Дверь кабинета проломило изнутри с глухим, сухим хлопко́м.

Дверь… будто разошлась по швам! Из проёма выплеснулась волна цвета и шелеста.

Это

был

Дракон?..

Что?!

Не россыпь мелких тварей, а единое, словно спаянное из сотен бумажных фрагментов, чудище, тело которого колыхалось, словно живое полотно, скреплённое невидимой силой. Голова, увенчанная рогами, поворачивалась, сверкая бусинами глаз, сотворёнными из оторванных печатей и клякс.

Крылья, каждое из которых представляло мозаику из обрывков Арининых рисунков, газетных статей и бумаг из её «Дела», с громким шелестом расправились, заполнив пространство вокруг служебной постройки.

Нечто встряхнулось всем телом, как собака после купания и, грузно поднялось в небо.

Смотрителя и Арину отбросило волной воздуха от взмаха мощных крыльев.

Девушка шлёпнулась в серую пыль, закашлявшись. Наблюдатель, отлетев чуть дальше неё, приземлился с металлическим лязгом, но мгновенно вскочил на ноги. Его шинель вздыбилась, головной убор немного съехал набок.

Раздалось сухое, яростное, механическое стрекотание, похожее на звук заклинившего шестерёнчатого механизма, раскрученного до предела.

У Арины побежали мурашки по спине.

Бумажный Дракон, паривший над платформой, наклонил свою пёструю голову.

Его пасть, сложенная из острых, как бритва, уголков страниц, разинулась в беззвучном рыке.

Он спикировал…

На Смотрителя.

Тот резко отступил на шаг. Его рука снова метнулась к поясу, но топора там не было — он остался в кабинете.

Тогда он рванул на себя длинный, гибкий прут, ранее скрывавшийся в складках шинели. Прут тускло блеснул в сером свете, оказавшись телескопической удочкой или антенной с острым, отточенным наконечником.

Дракон налетел.

Смотритель сделал выпад.

Остриё вонзилось в бумажную грудь чудовища. Раздался резкий, рвущий звук. Рана развела в стороны разноцветные лоскутья, обнажив клубящийся внутри вихрь ещё более мелких обрывков текста и изображений…

Существо, не обращая ни малейшего внимания на удар, обвило Смотрителя крыльями, пытаясь смять, разорвать, поглотить шелестящей пастью.

Металлический монстр яростно отбивался, его стрекотание стало пронзительным, свистящим. Он рубил, колол, рвал бумагу, но на месте каждого уничтоженного клочка тут же появлялся новый, вылетающий из неиссякаемого вихря внутри дракона.

Арина, прижавшись к стенке строения, с ужасом наблюдала за схваткой двух абсолютно чуждых реальности существ.

Она понимала, что победой Смотрителя схватка, скорее всего, не закончится. Бумажный дракон, вероятно, мог регенерировать бесконечно. А «дядя Фёдор»…

Арина судорожно сжала в горсти холодный пепел. Она была здесь очень даже причём, но помочь ему не могла ни чем?.. Разве что…

Пришедшая мысль казалась безумной. Но весь этот мир был сплошным безумием.

Арина вскочила и, пригнувшись, бросилась вдоль стены — к тому месту, где была дверь в помещение, вернее, то, что осталось от двери́.

…В тихом кабинете, под зелёным светом лампы, на столе лежал топор.

Топор оказался чудовищно тяжёлым. Арина едва удержала его, её спина взмокла от судорожного напряжения. Она перехватила рукоять двумя руками…

— Смотритель! — голос её сорвался на визг, перекрывая шелест и механическое стрекотание.

Он рванулся к ней и выхватил топор из ослабевших рук одним точным движением.

Но бумажный Дракон тут же потерял к нему всякий интерес. Бусины глаз, полыхавшие «пламенем», зафиксировали свой взор на Арине. В них не было ни ярости, ни интеллекта, лишь жуткое притяжение…

узнавания своей «прародительницы».

Прежде чем Смотритель успел замахнуться, дракон ринулся к ней.

— Отпусти! — вырвалось у Арины, но её голос потонул в громком шелесте.

Земля стремительно ушла из-под ног. Дракон, оттолкнувшись от платформы мощным взмахом крыльев, рванул ввысь, увлекая её за собой. Серые просторы остались внизу. Крошечные фигурки Смотрителя и теней превратились в неразличимые точки. Холодный воздух хлестал в лицо, заставляя захлебываться…

В вихре страха, в ужасе от нехватки воздуха... в мозгу Арины вспыхнуло осознание!

Чёрная ласточка…

…растущая из её страха, из её желаний.

Эта бумажная хрень… она тоже была порождением…

Дракон, набрав высоту, замер в парении, его бумажное тело реяло на ветру, как гигантский флаг. Он повернул свою пёструю голову, будто разглядывая добычу. Аринин страх вдруг превратился в… обиду. На этот мир, на чудищ, на саму себя.

Каких ещё тварей может породить человек в своем отчаянии?

— Я тебя… не рисовала! — прохрипела она, сжимая кулаки, хотя пальцы почти не слушались от холода и сдавления. — Отпусти!

Она рванулась, не думая о высоте, о том, что её держат хоть и прочные, но бумажные путы. Движение было отчаянным и нерасчётливым — инстинктивное желание вырваться.

И, к её собственному удивлению, одна из петель вокруг плеча с тихим, рвущимся звуком подалась, расползаясь по шву…

Дракон взревел беззвучным рёвом шелеста, словно раненное животное. Его хватка на мгновение ослабла. Арина, воспользовавшись этим, вывернулась, почувствовав, как другие «ленты» рвутся у неё на теле, оставляя на коже порезы, похожие на следы от очень острых краёв бумаги…

...Небо, серое и бесконечное, мчалось мимо. Ветер выл в ушах. Она не кричала, сжавшись в комок, инстинктивно подтянув колени к груди, в последней, бесполезной попытке смягчить удар.

Та самая земля в слоях серого пепла, приближалась с душераздирающей скоростью.

Удар.

Глухой, выворачиващиющий наизнанку, выбивающий душу.

Тьма…

Повторение мать вашу, учения?

***

***

Арина очнулась не от боли — боли не было. Вернее, была, но словно приглушённая. Она лежала на… какой-то подстилке, на скамье из спрессованного пепла, что стояла на платформе.

Над ней нависали лица, точнее подобия лиц — размытые, полупрозрачные овалы, лишённые ликов. Они окружили её плотным кольцом, беззвучно шевелясь. Одна из них, та, что поближе, медленно протянула руку.

Арину дёрнулась, понимая, что скорее всего опять обожжёт бедную душу, но тело отозвалось вяло, непослушно.

Тень, тянувшаяся к Арине, вдруг дрогнула и отпрянула, её размытые контуры заколебались, словно отброшенные невидимой силой. Остальные тоже слегка отодвинулись, но не расходились.

Арина медленно приподнялась на локтях. Тело ныло, но не так, как после падения. Она осмотрела себя. Рубашка и куртка немного потрёпанные, но под кожа под ними… была цела.

Глубокие царапины, оставленные бумажными путами, сошли до бледных, едва заметных полосок, как давно зажившие шрамы. Синяки, от которых всё тело должно было пылать сине-багровыми пятнами… исчезли. Даже ноющая боль в спине от удара о землю притупилась до лёгкого фантомного воспоминания.

Может, это свойство Серого мира — залечивать раны тех, кто ещё не до конца принадлежит мёртвым?

Арина отпрянула к спинке скамьи — и ее рука наткнулась на что-то твёрдое и холодное… знакомое.

Кусок металла? Нет, скорее ручка топора.

Она медленно-медленно повернула голову.

Смотритель сидел рядом с ней на той же скамье. Он не «смотрел» на неё. Его металлическая голова была слегка склонена, будто в раздумье или в... состоянии низкого энергосбережения? Фуражка и съехавшее топорище, лежали у него на коленях. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, в позе уставшего человека, прикорнувшего в ожидании поезда.

Арина уставилась на него... емое, оно.. он тупо дремлет рядом с ней, на скамейке для душ? Он? Он… подобрал? И отнёс на скамью?

Арина покачала головой, пытаясь выдвинуть более правдоподобную версию происходящего. Она не могла сидеть здесь, под пристальными взглядами теней, рядом с дремлющим проводником, в полном неведении и тупой беспомощности.

Она повернулась к Смотрителю. Его металлическая грудь слегка поднималась и опускалась в едва уловимом, механическом ритме.

— Эй, — тихо сказала Арина. Голос её звучал сипло и неуверенно. — Проснитесь, пожалуйста?..

Не предполагай

Арина вглядывалась в него: то ли дремлет, то ли просто вырубился. Её собственное тело в этом мире зарастало с пугающей скоростью, а как тут чинят металлических — непонятно. Чем питается эта оболочка, если не током и не едой? Тени по-прежнему толпились полукругом, но уже не лезли, держались на расстоянии. Их расплывчатые силуэты колыхались в неподвижном воздухе, будто флаги в безветрие. Арина поёжилась.

— Эй, — позвала громче. — Очнитесь, а?

Он не шелохнулся.

Тогда она осторожно, кончиками пальцев, тронула рукав. Шинель оказалась жёсткой, пропахшей чем-то маслянистым, вроде солидола.

— Дядя Фёдор, — вырвалось само собой. — Ну проснись, а?

Железная голова дёрнулась резко, будто её дёрнули за нитку. Смотритель выпрямился, и его гладкая полированная «морда» оказалась в сантиметре от лица Арины. В ней отразилась её собственная физиономия, перекошенная от испуга. Она с силой впечаталась спиной в спинку скамьи. Смотритель замер, слегка склонив голову набок — в этом наклоне читался немой вопрос.

— Ты… вы… — запнулась она. — Вы меня слышите?

Медленный кивок.

Выдохнула с облегчением, сама не понимая, почему этот жест так успокоил.

— Я ничего не понимаю, — голос дрогнул. — Тени… вы… Зачем я здесь?

Он поднял руку. Потёртая перчатка на сгибах зависла в воздухе, и он начал выписывать пальцем какие-то знаки — слишком быстро, хаотично. Может, это вовсе не буквы? Арина попыталась уловить: круги, линии, снова круги. Шифр, доступный только посвящённым.

— Не понимаю, — повторила она, и отчаяние подкатило к горлу. — Медленнее. Или напишите? У вас есть чем?

Он перестал чертить, медленно поднялся, подхватил топор, поправил фуражку. Жестом, не терпящим возражений, указал в сторону служебной будки.

Арина безропотно встала — ноги ещё дрожали, но слушались лучше. Зашагала следом, чувствуя на спине взгляды теней.

— Ё-моё, это что, почётный эскорт? — буркнула она, ни к кому не обращаясь.

Смотритель не обернулся, но сбавил шаг, чтобы она могла идти рядом.

В кабинете царил разгром: стеллажи опрокинуты, бумаги разметаны по полу, единственная уцелевшая лампа с зелёным абажуром мерцала на краю стола. От двери остались только щепки, усыпавшие порог.

Смотритель перешагнул через завалы к столу, с металлическим скрежетом отодвинул что-то тяжёлое — и Арина увидела телефон. Стационарный, чёрный, допотопный, с дисковым номеронабирателем, какие показывают в фильмах про восьмидесятые. Он стоял на тумбе, прикрученный намертво.

Смотритель снял трубку, прижал к голове на секунду, затем начал набирать — медленно, со скрежетом возвращая диск. Арина смотрела заворожённо. Кому звонит железный надзиратель Серого мира? И есть ли тут связь?

Номер набран. Он выждал паузу и протянул трубку ей. Арина взяла — пластик был холодным и скользким — поднесла к уху.

В динамике шипело. А потом — голос! Живой, настоящий, до боли родной:

— Алло?

Это был он. Друг, к которому она ехала. Тот, кто встречал её на вокзале. Память путалась, выхватывая обрывки.

— Алло, кто это?

— Это я, — выдохнула Арина. Собственный голос показался чужим, хриплым, будто она не говорила несколько дней. — Андрей, это я.

На том конце повисла тишина, затем нервный смех:

— Охренеть, смешно, — голос друга звучал с лёгкой хрипотцой. — Серьёзно, кто это? Откуда номер?

— Андрей, это Арина. Я в странном месте. Помоги.

Смех оборвался. В трубке зашипело, и он заговорил холодно:

— Слушай, если это шутка, то несмешная… Стёпа, ты? Иди в жопу со своими приколами.

— Стёпа? — сердце сжалось. — Андрей, это я! Мы встретились в Калуге. Ты говорил…

— Что говорил? — перебил он раздражённо. — Неизвестный хрен, отвали! Я занят!

Она вздрогнула. На том конце явно собрались бросить трубку.

— Подожди! — крикнула она.

В этот миг Смотритель дёрнулся, его рука метнулась к трубке, но Арина инстинктивно прижала аппарат к груди, заслоняя корпусом.

— Не смей! Я не договорила!

Смотритель покачал головой. Железная голова наклонилась, издав низкий звук — не то неодобрение, не то вздох. Арина не стала разбираться, кровь стучала в висках.

— Андрей, — заговорила она твёрже. — Ты меня слышишь?

На том конце повисла тяжёлая пауза.

— Арина? — голос переменился, в нём прорезалась странная эмоция. — Ты где?

— Не знаю. Здесь серое небо, серые поля и люди без лиц.

— Ты пьяна? Или обкурилась? Вы что, вчера гуляли?

— Вчера? — растерянно моргнула она. — Андрей, сколько времени прошло?

Вопрос повис. Затем друг снова засмеялся — нервно, скептически.

— Придуриваешься? Мы гуляли три дня назад, ты уехала домой, я писал тебе. Ты не отвечала. А сейчас звонишь с левого номера и несёшь чушь.

Внутри всё оборвалось. Трое суток? Но она ехала в электричке только что. Её выбросило в Серый мир, фонарь, дракон, Смотритель. Неужели это длилось так долго?

— Андрей, — сглотнула она, в горле пересохло. — А как ты сам?

Вопрос прозвучал глупо, но ей нужно было зацепиться за что-то, чтобы он поверил.

Ответ пришёл не сразу. И тепла в нём не было.

— А тебе какое дело? — голос стал жёстким, почти злым. — Ты со своей вечной обидой, с драконами… Ты хоть раз спросила, как у меня? Вечно только о себе.

Арина оцепенела. Вместо обиды навалилась усталость — бесконечная, всепоглощающая.

— Слушай, — сказала она ровно. — Я знаю про Маринку. Про ваши шашни.

В трубке тишина. Потом Андрей рассмеялся — громко, надрывно.

— Ты ревнуешь?! Мы с тобой даже не…

— Я не ревную. Я знала и не надеялась. Мне всё равно.

Смех оборвался. Щелчок — короткие гудки.

Арина медленно опустила трубку. Смотритель не пытался её забрать — стоял, повернув голову к бумагам.

Телефон зазвонил снова — резко, пронзительно. Смотритель дёрнулся, но Арина опередила, схватив трубку.

— Арина! — голос Андрея был перепуганным. — Ты где?! Что за херня?! Я звонил твоей матери, она сказала, ты пропала! Три дня назад! Села в электричку — и всё! Тебя ищут!

Арина хмыкнула. Три дня.

Она обернулась к Смотрителю — тот внимательно наблюдал за ней.

— Арина! Ты меня слышишь?! Где ты?!

— Не знаю, Андрей. Честно.

— Это не смешно! Твоя мать орёт, что ты не приходила! Я думал, ты дома!

Арина смотрела, как Смотритель вытаскивает из-под обломков стеллажа потёртую тетрадь, открывает и переписывает что-то с разбросанных листов — имена, даты, всё, что касалось её. Вычленял, собирал воедино.

— Андрей, — сказала она тихо. — Позвони мне на мой телефон. Когда вернусь — всё объясню.

— Что значит «вернёшься»?! — его голос отдалялся, связь рвалась. — Арина, твою мать!..

— Просто позвони. Я отвечу. Обещаю.

Щелчок — и тишина.

Арина опустила руку, трубка выскользнула. Смотритель поймал её, мягко положил на рычаг. Вернулся к столу, достал ещё одну тетрадь и продолжил переписывать.

Арина опустилась на единственный уцелевший стул и закрыла лицо руками.

Телефон молчал.

Плечи вздрагивали, слёзы текли редко, сухая икота вырывалась из груди вместе с прерывистым дыханием. В кабинете было тихо — только её всхлипы и шорох бумаг.

Она не заметила, как Смотритель остановился. Не слышала шагов. Почувствовала только, как что-то холодное коснулось руки. Вздрогнула, подняла голову.

На столе лежал лист с рваным краем, вырванный из тетради. Чётким почерком было выведено:

«Здравствуй. Понимаю, ты новичок? Видимо, ты меня не слышишь, раз сбежала в прошлый раз. Уточняю: пытался заглянуть в твою историю, понять, что случилось. Но ты жива, и твоя суть не даёт мне вмешаться. Если не против, расскажи, кто ты и зачем тебе белый билет».

Арина прочитала дважды. Слёзы высохли, уступив место тупому удивлению.

— Ты… — подняла взгляд на Смотрителя. Тот стоял, сложив руки на груди, чуть приподняв голову. — Вы пишете?

Он не ответил, лишь ткнул пальцем в лист, потом в неё, потом снова в лист — мол, читай и отвечай.

Арина облизала пересохшие губы, взяла старую ручку и написала:

«Меня зовут Арина. Я художница, недавно закончила институт. Хочу домой. Помогите, пожалуйста».

Смотритель прочитал, застыл на секунду, затем принялся выводить медленно, старательно:

«Если ты жива, тебе здесь не место. Но раз попала — значит что-то или кто-то держит. Белый билет только для мёртвых. Живые иногда проходят, но для них другие правила. Что тебя сюда занесло?»

— Девушка в маске дракона. Она была в электричке, я видела её в отражении. Воткнула что-то в спину — и я упала.

Смотритель слушал, не шевелясь. Ничего не писал. Стоял, слегка покачиваясь — будто переваривал. Потом взялся за ручку:

«Ясно. Я должен был догадаться».

Следующий вопрос лёг на лист:

«Зачем тебе понадобилось звонить именно Андрею?»

Арина нахмурилась:

— Что?

Он постучал пальцем по слову «Андрей», обведённому кружком.

— Он мой друг. Я ехала к нему. Мы учились вместе… ну, не вместе, но… — она махнула рукой. — Просто друг.

Смотритель медленно кивнул и вернулся к тетради, куда переписывал её данные. Арина привстала, заглянула через плечо: потёртая тетрадь, мелкий убористый почерк, столбцы имён, дат, пометок. «Иванов С. — уш. ж.», «Петрова А. — не-спр/уш», «Смирнов Д. — м. откл.» — бесконечный список.

Рука Смотрителя двигалась по чистому листу, выводя новые строки. Арина увидела своё имя:

«Селезнева А. — ж.».

Рука дрогнула, поставила точку. Смотритель захлопнул тетрадь, отодвинулся. Арина не видела, что он пишет дальше.

— Откуда столько информации обо мне?

Смотритель замер. Развернулся, будто через силу, открыл тетрадь и положил на неё ладонь — почти защищаясь.

Арина смотрела на него, и в груди росло холодное понимание: всё связано. Её рисунки, дракон, Андрей, Серый мир — нити сплетались.

— Вы следите за ними? — кивнула на тетрадь. — За живыми?

Смотритель не ответил, но рука на обложке сжалась. Арина опустилась на стул. Телефон молчал. Где-то в серой бесконечности кружили обрывки бумажного дракона из её страхов, а здесь металлический человек записал её имя с пометкой «ж».

— И что теперь, Дядь? — сказала она вслух. — Что мне делать?

Смотритель вздрогнул от прозвища, странно на неё глянул, от чего она сама вздрогнула. Он выдвинул ящик, достал чистый лист и написал одно слово:

«Ждать».

Арина уставилась:

— Чего?

Он уже не обращал внимания — раскрыл тетрадь и продолжил выписывать имена. Арина поняла: ответов больше не будет. Отодвинула лист с вопросом, пододвинула тот, где было про Андрея, провела пальцем по имени.

— Он не знает, — тихо сказала она. — Думает, я три дня где-то шляюсь.

Смотритель замедлил переписывание, но не поднял головы.

— Вы поэтому дали мне позвонить? Чтобы я узнала, что там?

Молчание. Только шелест страницы. Арина откинулась на спинку стула. Лампа мерцала, отбрасывая длинные тени.

— Вы странный, — сказала она. — Для смотрителя мира мёртвых.

Смотритель поднял голову, замер.

— Вы могли вышвырнуть меня, позволить драконышам сожрать или игнорировать. Но защитили и пытаетесь понять. Зачем?

Он подпёр рукой подбородок, потом указал что-то в записях, мелко на полях:

«Помощник?»

Арина прочитала и неожиданно усмехнулась — устало, горько:

— То есть, вы и сами не знаете до конца.

Посмотрела на телефон. Молчание. Обхватила себя руками и уставилась в стену.

— Но… — пробормотала она, нарушая затянувшееся молчание. — А можно тут ещё раз откиснуть? Я уже один раз как бы умерла. Если попробовать ещё раз, может, меня выкинет обратно?

Смотритель повернулся. «Щёлк-щёлк-щёлк-хррр…»

Он смеялся! Хриплый, дребезжащий механический стрёкот, похожий на заевший будильник. Вибрировал в груди, вырывался наружу с эхом. Смотритель содрогался, и в этом покачивании было что-то человеческое.

— Просто предположение, — не поверила Арина.

Смех оборвался. Смотритель выпрямился, постучал по груди — глухой металл — потом выше, и внутри что-то щёлкнуло, но не завелось.

Перед ней снова возник лист:

«Работать будешь».

Арина уставилась:

— В смысле?

Смотритель указал на груду бумаг на полу, затем на чистые листы, собранные на краю стола.

«Переписывай, как я, и прибирайся», — дописал он.

Арина взяла ручку. Верхний лист был исписан аккуратным почерком — даты, имена, места. Ничего лишнего.

— Что значит «ожидание»? — спросила она.

Он не ответил, лишь постучал по документу, показывая, куда переписать.

Арина вздохнула. Первый список давался тяжело — она путалась в каракулях Смотрителя (не в тех, что он писал ей, а в тех, что были на разорванных листах). Имена мешались с датами, даты — с местами. Где-то «ушла», где-то «не вернулась». Смотритель одобрительно кивал.

Чем дольше она всматривалась, тем жутче становилось. Список был огромен: страница за страницей, Ивановы, Петровы, Сидоровы из Москвы, Рязани, крошечных городов.

— Небесная канцелярия, — сказала она. — Но откуда вы берёте сведения?

Его рука вывела: «Везде».

— Конкретнее?

«Свет. Фонари. Тени».

— Фонари следят за живыми?

Кивок.

Арина положила ручку. Второй список пошёл легче — она привыкла к почерку, научилась разбирать повреждённые буквы. За каждым именем стояла чья-то история, страх, потеря. Имя, дата, место, статус. Иногда «ожидание», иногда «ушёл», иногда «белый билет».

— «Белый билет» — это хорошо? Человек уехал?

«Да».

Она хотела спросить «куда?», но передумала. Прошло часа два или три. Или вечность — часы на стене с римскими цифрами не двигались.

Она отвлеклась, разминая шею. Смотритель сидел напротив и просто смотрел на неё.

— Вы давно так сидите? — сглотнула она.

Он не ответил, указал на её лист. Она остановилась на полуслове.

— Минуту же. Нельзя отдохнуть?

Смотритель покачал головой.

— Я не робот.

Он снова ткнул в список. Арина сжала зубы, продолжила, но краем глаза видела, как он не отводит взгляда.

— Вы так и будете пялиться? — спросила она.

Тишина.

— Я чувствую, у меня мурашки.

Смотритель издал короткий механический звук и отвернулся. Но через пять минут его взгляд снова был на ней.

— Да ё-моё, — прошептала она.

Очередное имя, дата. Она почти привыкла к монотонности, когда услышала шаги. В дверном проёме стояла тень — почти осязаемая женская фигура в длинном платье. Лицо колебалось, но Арина могла поклясться, что видит черты. Тень смотрела на Наблюдателя.

Она переступила порог без разрешения. Рука Смотрителя застыла. Тень приблизилась к столу.

— Когда поезд?

Смотритель не шелохнулся.

— Когда поезд? Я жду. Уже долго.

Арина переводила взгляд. Смотритель перебирал дела — одну папку, вторую, третью.

— Долго ещё? — спросила тень. — Я жду, а поезд всё не идёт!

Холодок пробежал по спине. Смотритель нашёл нужную папку, открыл, листал. Тень подошла ближе.

— Ну что? Мой поезд скоро?

Смотритель поднял руку — «успокойтесь».

— Вы всё время так говорите: «подожди». А я сплю на скамье, холодно, серо, все шепчутся. Никто не знает, когда поезд.

Смотритель перевернул страницу.

— Может, вы специально не пускаете? Чем я хуже других? Вон та только вчера пришла, а её уже повели!

Смотритель поднял голову к тени.

— А меня нет! — голос задрожал. — Сижу, скамья продавлена, а поезд словно и не собирается!

Арина невольно улыбнулась — не от смеха, а от узнавания: бабушка в очереди за хлебом. Смотритель закрыл папку. Тень поняла что-то беззвучное.

— Не семь? Сорок семь?!

Кивок.

— Это же почти полвека! — шелестящий крик. — У меня ноги болят, скамья неудобная! И кормят здесь… — запнулась, — хотя нет, не кормят, я же тень… Но всё равно!

Смотритель сидел неподвижно.

— Может, можно как-то побыстрее? — тень наклонилась к нему, её колеблющееся лицо оказалось в сантиметре от его железной головы. — Ну, давайте уже договоримся, а? Я согласна на всё. Хоть в товарном вагоне, хоть на крыше. Лишь бы уехать!

Смотритель покачал головой.

— Почему?! — взвыла тень. — Почему другие могут, а я нет?!

Он снова покачал головой.

— Какая очередь?! — тень заметалась по кабинету, длинное платье поползло по полу. — Это произвол! Я буду жаловаться! Есть тут кому жаловаться?!

Смотритель указал на себя.

— Вы? — тень остановилась. — Вы и есть начальник?

Он кивнул.

— А выше?

Смотритель поднял палец вверх.

— Там? — тень проследила за жестом. — А кто там?

Смотритель пожал плечами. Арина не выдержала — короткий, нервный смешок вырвался из груди, живой, настоящий. Тень резко обернулась к ней:

— А вы кто такая? — голос стал подозрительным. — Вы новенькая, да? Вас, наверное, быстрее пропустят? Да? Потому что вы отработчик? Потому что вы… — тень замолчала, разглядывая Арину. — Потому что вы?..

Арина вспомнила, как тени шарахались от неё на платформе.

— Я… — начала она.

Но Смотритель опередил — встал, подошёл к тени и взял её за плечо. Аккуратно, почти бережно. И повёл к выходу.

— Но я ещё не всё сказала! — возмутилась тень, пытаясь вырваться. — У меня претензии! Я буду писать жалобу! В вышестоящие инстанции!

Смотритель не обращал внимания. Вывел её за порог, развернул в сторону платформы и… легонько подтолкнул.

— Вы ещё пожалеете! — крикнула тень, медленно удаляясь. — Я всем расскажу! Всем теням! Какую вы тут… бюрократию развели!

Смотритель постоял с минуту, глядя ей вслед. Потом вернулся. Арина смотрела на него во все глаза.

— Она… она всегда такая? — спросила она растерянно.

Смотритель кивнул и сел на своё место, взял ручку и написал: «Ещё придут». Арина посмотрела в дверной проём, где маячили силуэты других теней.

— И что, каждая будет… возмущаться?

Смотритель дописал: «Каждая. По-своему».

Арина вздохнула.

— А почему вы… не выгоняете их сразу? Зачем слушаете?

Он написал: «Они имеют право спросить». Арина задумалась.

— А я могу спросить?

Он кивнул.

— Тогда… — она посмотрела на телефон, на тетради, на груды бумаг. — Тогда… когда мой поезд?

«Ты живая. Тебе не нужен поезд».

— Но я здесь.

«Потому что ты здесь по ошибке, не более».

Нечего сказать, обнадёжил…

Арина снова взялась за переписывание.

Но краем глаза она видела, как Смотритель иногда отрывался от своих бумаг и смотрел «за дверь», где толпились тени. Некоторые из них пытались заглянуть внутрь, их размытые лица прижимались к косяку.

Смотритель вставал, подходил и… выпроваживал их. Молча, жестами. Одних — легонько подталкивая в плечо. Других — просто указывая рукой направление. Тени не спорили. По крайней мере, эти, на этот раз, с ним.

— А почему они вас слушаются? — спросила Арина.

Он написал: «Я — Смотритель».

Арина уже и не знала, радоваться этому или бояться… или что?.. В любом случае, оставалось только работать и ждать.

Поезд и его неприветливые обитатели

…Арина почти привыкла к шелесту бумаг и мерному скрипу, что доносился из-за стола Смотрителя, когда он вдруг поднялся и засобирался. Она не стала спорить. Ноги затекли, и, когда выпрямилась, позвоночник хрустнул противно, с сухим треском.

У порога Смотритель задержался, сунул руку во внутренний карман шинели и извлёк сложенный вчетверо листок. Протянул молча. Арина взяла, машинально развернула на ходу, пока они выходили в серый сумрак платформы.

Там значилось:

1. Не сходить с поезда.

2. Не лезть к теням и другим проводникам.

3. Чаще молчать и не задавать вопросов.

4. Слушать смотрителя.

5. Везде следовать за смотрителем.

Арина хмыкнула: список смахивал на инструкцию для первоклассника в зоопарке, только вместо «не кормить зверей» — «не лезть к теням». Сунула листок в карман куртки, ощутив пальцами шершавую бумагу, и подумала: пять пунктов. Всего пять. А могло быть десять.

Или вообще без правил, как в том мире, откуда она сюда провалилась. Там тоже правил не было, но она умудрилась нарушить все. Уголки губ дрогнули в невесёлой усмешке, но Смотритель уже двинулся вперёд, и она поспешила за ним, чувствуя на спине чужие взгляды.

Они миновали край платформы, и тут Арина заметила: рельсы, ещё недавно обрывавшиеся ничем, теперь уходили вдаль, в серую дымку. А на них, едва слышно гудя низко и протяжно, стоял состав.

Пахло креозотом, машинным маслом, сыростью. Арина втянула этот запах, и он отозвался в груди тупой, ноющей тоской.

— Деревянные… — прошептала она почти беззвучно. — Как из фильма про войну.

Смотритель остановился у самого дальнего вагона. Ступеньки высокие, выщербленные по ним явно прошли много раз. Он поднялся первым, ловко, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, и протянул Арине руку в перчатке. Она ухватилась за неё жёстковатые холодные пальцы сомкнулись вокруг её ладони и втащила себя наверх, едва не споткнувшись о порожек.

Внутри вагон оказался ещё старомоднее. Вдоль стен длинные деревянные скамьи, такие же, как на платформе, но с продавленными сиденьями, хранившими форму бесчисленных тел. Под потолком, в проходе, висели тусклые лампы, похожие на фонарные головы; ни газа, ни электричества. Они горели сами по себе, разливая ровный белый свет, не дрожащий и не мигающий.

На скамьях сидели тени. Просто ждали, уставившись пустыми провалами в пол или в стену. Их очертания были ещё более размытыми, чем у тех, кто остался на платформе, сквозь них просвечивали деревянные перегородки вагона. У многих на коленях лежали белые прямоугольники аккуратные, словно отпечатанные на плотной бумаге, билеты. Они не светились, но притягивали взгляд, как белые пятна на сером фоне.

Смотритель двинулся по проходу. Арина, вспомнив пятое правило, пошла следом — ровно на шаг позади, стараясь не наступать на пятки и не касаться скамеек. Ей казалось: если она заденет хоть одну тень, та рассыплется от живого тепла.

Он останавливался возле каждой. Протягивал руку, и тень без слов вкладывала в его перчатку билет. Смотритель подносил его к глазам. В этой паузе было что-то до жути похожее на чтение, будто он считывал с билета не строки, а целую жизнь, сжатую до белого прямоугольника. Затем возвращал билет, коротко кивал и переходил к следующему.

Иногда он не кивал. Иногда забирал билет насильно, прятал во внутренний карман шинели, и тень, лишённая его, начинала таять, расплываться, превращаясь в лёгкое марево, которое бесшумно оседало на пол. На её место тут же садилась новая — уже с другим белым билетом на коленях, готовая к проверке. Словно ничего не изменилось. Словно той, прежней, никогда не было.

Арина смотрела на этот ритуал с замиранием. В груди разрасталось странное, щемящее чувство — страх, любопытство, неловкая жалость, всё вместе. Хотелось спросить: почему одних пускают, а других нет? куда они едут? что значит «белый билет» с точки зрения Смотрителя? — но язык прилип к нёбу. Третье правило: не задавать вопросов. Интересно, почему?

Иногда он задерживался чуть дольше, и Арина видела, как тень поднимает на него безликий овал и что-то беззвучно шепчет. Смотритель качал головой, тень сникала, прятала билет на колени, сжимала его холодными, прозрачными пальцами.

Они прошли весь вагон от начала до конца. Смотритель остановился у двери в следующий, обернулся к Арине, коротко кивнул мол, всё в порядке, идём дальше и потянул на себя тяжёлую створку, обитую тёмным войлоком. Та открылась с протяжным скрипом.

За ней новый вагон. Те же лица-провалы, те же белые билеты на коленях. Арина шагнула следом, чувствуя, как подошвы стёртых кроссовок мягко ступают по тёплому от времени дереву.

Она больше не спрашивала себя «зачем?». Просто шла за Смотрителем, пересчитывая шаги — раз, два, три. Это походило на медитацию, на странный гипнотический танец, в который она вплелась против воли.

Где-то в конце, в дымке, ей почудился знакомый силуэт. Он стоял между скамьями, почти невидимый, и его безликая фигура была повёрнута в её сторону, словно ждал, наблюдал.

Показалось. Просто показалось.

Она тряхнула головой, одёрнула себя и ускорила шаг, чтобы не отстать.

…Она шла, погружённая в странный, тягучий ритм. Детали перестали замечаться, всё слилось в монотонное течение. В этом течении она потеряла бдительность.

Край скамьи, за который она зацепилась плечом, оказался ближе, чем думалось. Лёгкое, почти невесомое касание, она даже не придала ему значения, просто чуть сместилась, освобождая проход. Тень, сидевшая на скамье, не дрогнула. Или, может быть, дрогнула, но Арина не заметила.

Всё как обычно, как в прошлом вагоне.

Но потом она подняла глаза, и сердце пропустило удар.

Смотритель был далеко на целый ряд скамеек впереди. Шинель почти сливалась с серым воздухом у дальней двери, он даже не обернулся.

Когда я успела так отстать?

Арина шагнула вперёд, пытаясь нагнать его, но ноги вдруг стали ватными, непослушными. И тут её прошиб холод.

Она застыла. Дыхание перехватило, мысли спутались.

— Что я тут забыл?

Голос доносился сбоку, снизу. Та самая тень, которую она задела, сидела на месте. Но теперь её размытый овал был повёрнут к Арине.

— Ась? — выдохнула она, и горло сжалось от страха.

— Что я тут забыл? — повторила тень, и в голосе появилась настойчивость, почти агрессия.

— Я… — сглотнула Арина. — Я не знаю.

Тень не шевельнулась, но в её безликом овале проступило напряжение.

— Зачем ты здесь? — снова спросила она, тише, но от этого только страшнее. — Ты не ответила. Что я тут забыл?

По спине побежали мурашки. Арина зажмурилась на секунду, глубоко выдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Слушай, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё тряслось, — тебе повезло. Правда. Ты дождался поезда. Смотритель проверит билет, и ты уедешь. Это же хорошо? Ты ждал этого… ты дождался.

Тень словно переваривала услышанное. Арина на мгновение поверила: можно развернуться и догнать Смотрителя, забыв этот разговор. Но тень вздрогнула. Контуры заколебались, стали чёткими, почти осязаемыми, и холод проник в грудь с новой силой.

— А ты? — голос дрогнул, потерял сухую безликость. В нём проступили знакомые нотки — хрипотца, которую Арина знала слишком хорошо. — Ты поедешь со мной? После трёх дней? Ты же сказала — позвонишь. Обещала.

Арина застыла. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова ухнуло в горло, но теперь это был не страх перед незнакомцем. Что-то другое. Знакомое до боли.

— Андрей? — прошептала она, и голос сорвался, превратился в хрип.

Тень молчала. Очертания становились всё чётче, человечнее. Арина увидела сгорбленные плечи, знакомый наклон головы. Или это только казалось?

— Андрей, — повторила она громче, и в голосе зазвенела паника. — Что ты… здесь делаешь?

Слова запутались, рассыпались. Внутри всё переворачивалось, желудок сжался в тугой узел, к горлу подкатила дурнота. В ушах зашумело, серый мир поплыл, размазываясь в мутные пятна.

Тень, которая была Андреем, молчала. Но смотрела на неё и в этом взгляде, даже без глаз, читалось что-то бесконечно тяжёлое, усталое и виноватое.

— Ты же хотел, — выдохнула Арина, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а ноги подкашиваются. — Ты же хотел жить…

Она согнулась, прижимая руку к животу. Тошнота поднималась, заполняла горло, сжимала грудь. Холод пронизывал каждую клетку, дышать становилось всё труднее.

Смотритель заметил её отсутствие. Обернулся и, увидев согнутую фигуру, быстро, почти бесшумно, двинулся обратно по проходу.

Арина подняла голову, хватая ртом воздух.

— Это… Андрей, — прошептала она, и голос дрожал. — Это он. Здесь. Почему он здесь?

Её снова согнуло, затрясло. В груди разрастался холод тошнота накатывала волнами, заставляла зажмуриться и считать удары бешеного сердца.

Или пока не сломается окончательно.

Она не помнила момента, как оказалась в руках Смотрителя. Ещё секунду назад стояла, согнувшись, борясь с тошнотой и ледяным ужасом, а затем мир кувыркнулся, и её подхватили, прижали к жёсткой холодной шинели.

— Пусти… — выдохнула она, пытаясь вырваться, но руки не слушались, ноги безвольно болтались. — Андрей… я должна…

Смотритель не обратил внимания на слабые попытки. Он двигался быстро, на удивление ловко для своей громоздкой фигуры, почти бежал по проходу между скамьями, сметая с пути размытые тени. Те шарахались, прижимались к спинкам, вжимались в стены, пропуская его. Белые билеты падали на пол, но никто не решался поднять их, пока он не прошёл.

Арина уткнулась лицом в шинель. Запах машинного масла, металла, смешивался с холодом, проникавшим сквозь куртку, отчего голова кружилась ещё сильнее. Но сквозь головокружение она слышала, как за спиной что-то менялось.

— Отпусти! — крикнула она, и голос сорвался на хрип. — Он там! Я должна…

Но Смотритель не остановился. Он влетел в тамбур, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась за ними, отрезая вагон с тенями. Арина вздрогнула. Сердце колотилось в горле, в висках пульсировала боль, но тошнота, странно, начала отступать.

— Что ты… — начала она, но он уже опустил её на деревянную скамью в тамбуре. Движения были резкими, почти грубыми, но в них не чувствовалось злоба.

Она осела, прижавшись спиной к холодной стене, и подняла на него мутный взгляд. Его металлическая голова склонилась набок, и в безликом овале на миг мелькнуло нечто, напоминающее обеспокоенность. Он наклонился, положил руку в перчатке ей на плечо тяжело, требовательно. Пальцы сжались, и холод проник в кожу, но этот холод был иным: отрезвляющим что ли?

«Дыши,» — словно говорил он. Голова слегка качнулась, и из его груди донёсся низкий вибрирующий гул.

Арина моргнула. Тошнота отступила, уступая место странной, тягучей ясности. Она сглотнула — горло саднило, будто она кричала, хотя не издала ни звука. Она просто смотрела на Смотрителя, пытаясь понять, что он делает.

Он убрал руку и, присев перед ней на корточки (как ему это удавалось с металлическим корпусом, оставалось загадкой), поднёс ладонь к её лицу. Медленно, не касаясь, просто держал перед глазами..

— Что… — выдавила она, но слова застряли.

Смотритель повернул голову в сторону, откуда они пришли. Сквозь мутное стекло двери тамбура она увидела тот самый вагон. И вдруг осознала.

Она обернулась и мир снова качнулся.

Тень больше не была Андреем. Она стояла у двери, прижавшись размытым овалом к стеклу, глядя на них. В этом овале проступило другое лицо незнакомое, с крупными, неправильными чертами, будто наспех вылепленными из влажной глины и размазанными по плоскости. Женщина? Мужчина? Арина не могла понять. Лицо перетекало, менялось, как воск, и в нём не осталось ни капли того, что она приняла за Андрея.

— Блядь — снова прошептала она, и внутри разлилась ледяная пустота. — Это...

Смотритель медленно покачал головой.

Арина уставилась на расплывающуюся фигуру, которая всё ещё смотрела на неё пустыми, текучими глазницами. Может, та искала кого-то, и лицо Андрея стало случайным отражением её собственного отчаяния?

— Но почему… — выдохнула она. — Почему она приняла его облик?

Смотритель не ответил. Он поднялся и протянул ей руку — настойчиво: вставай, идём. Арина, всё ещё не веря своим глазам, ухватилась за его перчатку, и он рывком поставил её на ноги. Ноги подкашивались, но она устояла, уцепившись за его шинель.

— И такое может быть?

Смотритель коротко кивнул.

— Боже мой!

Снова кивок. Он отвернулся, открыл дверь тамбура и шагнул в следующий вагон. Арина, помедлив, последовала за ним, но на пороге обернулась. Тень всё ещё стояла у стекла, её размытое лицо прижималось к холодной поверхности, словно она пыталась что-то сказать, достучаться, вырваться. Но Арина не слышала ни звука.

Только тишину.

И огромное, давящее чувство, что она снова обманулась.