Остановите аналогии

Глава 1

А не замечали ли, случайно, когда-нибудь и вы ту любопытную аналогию между «Садом расходящихся тропок» Борхеса и пресловутой многомировой интерпретацией Эверетта, которую трудно не заметить? Не знаю, стоит ли, но я даже диву даюсь, насколько она непосредственна. Вот это ощущение, когда ветвятся варианты. Вопрос ведь не в том, откуда оно берётся, а в том, куда его девать. А с ним и маленькую, детскую обиду на то, что не пускают. Шутка ли (если да, то дурацкая). Своим, если можно так сказать, умом ты понимаешь, что вот сейчас буквально из-под носа вероятности расходятся, кто куда, по потенциальным, альтернативным, иным каким-то весям. А ты ни черта не квантуешься, торчишь, как пень, всегда из одного места. Хотя не совсем, ты немного тянешься, как лягушка языком, своей языкообразной мыслью за горизонт событий, тянешься, но оторваться не можешь. Ты к чему-то прилип, к чему-то вроде самоидентификации. И вместе с этой ерундой движешься по заданной траектории, непрестанно размышляя, какой дурак её тебе задал. И даже щель, в которую тебе лететь, ты не выбираешь. А если выбираешь, то это уже, увы и ах, не ты. Ты просто летишь и бьёшься лбом в одну и ту же стену.

Проще говоря, в диалектике субъекта и объекта, наблюдателя и наблюдаемого, среды и системы тебе отведена почётная участь того парня, который всё это претерпевает, так или иначе. (Само собой, при всякой встрече в каком-никаком трансцендентном контексте с тремя ипостасями, будь это дух или грибница, приходится признать их триединство, но в данном случае уж слишком неважно, есть оно или нет). И вот здесь можно, если захочется, обнаружить феномен (он может быть эпифеноменом вполне): как именно, так или совсем иначе, то или сё претерпевать, приобретает важность (и, соответственно, значение), сопоставимую с тем, то или сё претерпевать. «Как» превращается во «что». На ум приходят слова, боюсь соврать, Томаса Манна «как» — это растянутое во времени «что». Хорошие слова (может, мои), я рада, что они пришли, жаль, близко сюда не подходят. Но и отсюда видно, что из них что-то вытекает. А вытекает из них неприятный вопрос: выбираем ли мы… нет, мы ли выбираем, как. Насколько от нас зависит (если вообще), каким именно образом что-либо претерпевать. На этом самом, кстати говоря, моменте, когда в голову к тебе пришла подобная мысль, пиши пропало. Твоё здравомыслие в первую очередь. Чувство юмора — во вторую.

Да и ответ на этот вопрос, как ни крути его, значения никакого не имеет. Потому что вопрос, вытекая, становится глубже: из чего. Кто отвечает за ассортимент? Не точек зрения, долой пуантилизм, целых полей. Зрения, вероятности, чудес, полей самой разной, от семантической до электрической, природы, среди которых может разгуляться сознание, если, конечно, их осознаёт. При таком искусственном освещении вопрос ассортимента кажется эсхатологическим, фатальным. Какая, в самом деле, разница, можешь ты выбирать или нет, если не знаешь, из чего? Если ты пнём, опять же, врос в свою несчастную полянку? Впрочем, не менее печально, если, растерянный среди полей, ты нигде не находишься. Но это уже другой вопрос, из упомянутых выше слов он ни капельки не вытекает.

Дебри, в которые я забрела, в итоге привели к началу — я закругляюсь. Сад расходящихся вселенных, гипотетические и фундаментальные поля, которые, колосясь, становятся садами. И где-то среди них потерянное кроется сознание, там или сям, то так, то сяк, более или менее себя осознавая. Со стороны посмотришь — бестолковое мерцание. Но, к сожалению, нельзя со стороны. А отсюда, изнутри, из самого нутра, хорошо видно, что всякий раз, в любом просвете, буквально, где ни попадя, сознание ищет смыслы. Ими оно питается, за них цепляется, без них в обоих смыслах тухнет. Естественно, оно их не находит. С чего бы? Ведь очевидно, что они являются продуктом её же жизнедеятельности. Из, судя по всему, гуманистических или, возможно, эстетических соображений оно старается об этом меньше думать. Кому, действительно, понравится осознавать, что он питается тем, что из него же и выходит. Для этого явления есть слово, но мало ли, что есть.

Таким образом, не без перверсий и практически тайком, сознание генерирует смыслы, при любой возможности и вовсе без неё, бывает так, что, право слово, из говна и палок. И метит ими территорию. Прежде всего, чтобы не свихнуться. Следуя по своим стопам, по этим крохам самопального смысла, сознание, будто мальчик-с-пальчик, блуждает по лабиринту тех фантасмагорий, которые претерпевает всякий раз. Блуждает — не то слово, впрочем. Поскольку в ходе наблюдений складывается подозрение, что оно всё-таки преследует цель. Идя по той или иной тропинке, оно приходит по ней то в ужас, то в отчаяние, то в восторг, а хочет, наконец, прийти в себя. Метафорически выражаясь, оно, петляя без конца по длинным коридорам галереи, увешанной картинами мира, надеется увидеть среди них свой автопортрет. Вполне понятно, что для начала его хорошо бы написать. А написать его, в свою очередь, можно, только хоть раз себя воочию увидев. А с этим, как мы уже поняли, у сознания серьёзные проблемы. И главная из них — невозможность хотя бы понять, что делать: создавать ли с нуля или ему не кажется порой, что где-то, чёрт знает где, есть уже что-то готовое, что нужно отыскать или, бывает даже кажется, не столько отыскать, сколько вспомнить. Да-да, нет-нет да и покажется ему, украдкой, мимолётно, что оно изначально имеет некий собственный образ, носит его в себе всю жизнь, но на недосягаемой для глаз сознания (так скажем) глубине. И только изредка до него доносятся, как из бездонного колодца, щемящие сердце отголоски его, этого образа, по нему тоски. И ищет, отчаянно и невольно, сознание в этом мире не что другое, как любые средства, способные извлечь этот образ наружу, чтобы соприкоснуться, вспомнить, воспринять. Оно ищет для него здесь форму, сосуд, всё, что угодно, во что бы можно было положить его, чтобы пощупать, наконец, увидеть и проснуться. Мучается, мечется, хватается за что попало, выманивает его музыкой, стихами, пытается впихнуть в людей, в картины, в воспоминания, в слова. Обманывается, теряет, плачет и снова озирается, прислушивается, ждёт. А ведь при этом не так уж и мала вероятность того, что на самом деле нет никакого ни образа, ни, соответственно, его тоски, вообще никакой разницы, ни в чём и ровным счётом. Впрочем, вероятность того, что нет никакого «самого дела», будет, наверное, побольше.

Где-то в вышеизложенном не очень хорошо скрывается от кого-то маленький парадокс (один из). Есть у сознания в самой глубине, практически под ним, такая мысль, будто время (да и, чего мелочиться, пространство) — занавеска. За нею целиком сосуществует всё, везде и сразу. Всё, что могло бы быть и не могло, и было, есть, что будет и не будет, возможно, невозможно, мыслимо и нет. Только в сознание бедное всё это дело не влезает. Такая, знаете ли, вещь в себе, прикрытая завесой восприятия. Вот им как раз и занято сознание. «Зачем?», нет-нет да и спросите вы. А мы допустим, что, так или иначе осознавая тот или иной момент и придавая этому какой-то смысл, сознание формирует, формулирует, если хотите, оформляет бесформенное и тем самым бестолковое естество. Неблагодарное, стоит отметить, занятие: вложенные смыслы то и дело выпадают из контекста, факты не налезают на положение вещей, данность трещит по швам, из которых мысли разбегаются, оставляя голую, то бишь немыслимую, правду, вопиющую о том, чтобы её во что-то облекли: в миф, паттерн, мысль, да хотя бы в слово. Время от времени наступает совсем болезненный момент, когда действительность не лезет ни в какие рамки из тех, что у сознания есть в наличии, а сделать новые не так-то просто. Поэтому, кстати или не очень говоря, сознание так грешит любовью натягивать на новый глобус старую сову. Получается больно и глупо, а что поделать. Не скажу (не из вредности, просто не помню), в каком контексте, но где-то премногоуважаемый Карл Ясперс написал: «В той мере, в какой человек представляет собой готовую форму, он близок животным». Не целиком, но какими-то частями в эту фразу можно поместить аж две из изложенных мною мыслей.

Я сделала ещё, похоже, круг и снова закругляюсь. Было бы славно напоследок найти затейника этого дивертисмента, того, кто поставил сознание в такое, прямо скажем, неудобное положение. Поставил и оставил, судя по всему. Кто выдаёт сознанию данность? Кто накрывает для него поляны? Давайте хотя бы тут исходить из того, что имеем. Имеем ли мы что-то типа бога? Ой ли, куда скорее он имеет нас. Так что, не будем ничего такого рассматривать — смотреть тут не на что особо. Зато наверняка вы тоже уже видите, как снова всплывают ипостаси, все три, как одна. Так они намекают нам, что в некотором смысле сознание всё делает само: само себя и мучает, и радует, пугает или тешит. Чем, очень хочется спросить, при этом руководствуется? Несмотря ни на что, будем всё же надеяться, что хоть чем-то. Хотя, самозабвение, с которым сознание себя дурачит, весьма напоминает коматоз, поэтому говорить о его участии в процессе можно, а можно, с тем же успехом, и не говорить. Вряд ли, будем тоже надеяться, здесь имеет место какой-то чистый, не замутнённый смыслом мазохизм. Допустим (а куда деваться?), что глубоко внутри лежит резон. Саморазвитие, эволюция, движение к совершенству? Мало, конечно, очень мало на то похоже, но опять-таки, мало ли. Ещё возможен чисто экспериментальный вариант, в котором количество испытаний превалирует над их качеством, да что там, результатом. В таком очень печальном случае сознание связано по рукам и ногам смирительной рубашкой данности, которую оно должно (кому-то почему-то) беспомощно претерпевать. Однако, так это или иначе, подобные куцые энтелехии негоже долго обсуждать. Уж очень они похожи на собачью чушь.

Переключить внимание, если оно ещё осталось, я предлагаю на осуществление. Положим (аккуратно), что бытие (прошу прощения) осуществляется посредством осознания. Что там, за занавеской, всё есть, но в состоянии возможности. Непаханое поле вероятностей, безбрежный океан волновых функций. Осознавая тот или иной момент, вступая с ним во взаимодействие, сознание становится тем самым пресловутым наблюдателем, который коллапсирует суперпозицию до однозначного какого-нибудь «вот», придаёт всевозможности определённые свойства, тем самым осуществляет, по сути создаёт этот (или иной) мир. Cogito ergo sum, в каком-то смысле. В другом — теория оркестрованной объективной редукции, не иначе. Наощупь поначалу подобная идея кажется довольно гладкой, но тут же мы опять натыкаемся на парадокс. Вопреки как бы фундаментальным положениям квантовой механики сознание не ограничивается технической работой прибора Штерна-Герлаха — оно берёт и направляет свой взгляд на самоё себя. И вот уже самосознание стирает границу между системой и средой, субъектом и объектом, тот самый необходимый, хоть и гипотетический, Heisenberg cut, без которого невозможна декогеренция и, по идее, познание как таковое. А по ещё большему счёту, без этой границы невозможно вовсе ничего. Точнее говоря, возможно всё, везде и сразу, то есть конкретно всё же ничего. Где её провести — дело сугубо Ваше, можете двигать её туда-сюда, главное, чтоб была. Чтобы разделяла (пускай условно, но принципиально) систему и среду, субъект и объект, внутреннее и внешнее, бытие и небытие. И таким образом обеспечивала сам факт существования. А тут приходит самосознание и подтирает столь важную черту или, скорее, наоборот, расширяет границу до безграничного беспредела, что, в принципе, одно и то же. Винить в этом сознание я бы не стала — слишком уж нелепо. Нельзя же провести границу, не заглянув хотя бы краем глаза за неё, то есть не переступив её по крайней мере мыслью. А где мысль, там и сознание, понятное дело. Так выходит ерунда, которую сознание называет жизнью, более того, которую живёт.

А я всё закругляюсь. Пятнашки, в которые сознание с собой играет, беспрестанно пятная в спину самоё себя собственной мыслью, замыкаются в порочный круг, в сансару, без окон и дверей, без права выйти и посмотреть на эту карусель со стороны, потому что всякий шаг за её пределы будет лишь мыслью об этом шаге. Создатель, наблюдающий и думающий сам себя, тем самым сам себя создающий. Vice verca создание, создающее, созерцая, своего творца. Процесс на вид слегка нелепый, но и чёрт бы с ним, не будь он при этом, как это ни странно, бесконечен. С чего бы вдруг? А вот как раз с того, с чего начинается абзац. Проклятая медасова неспособность мысли выйти за свои пределы, всё тут же превращая в саму себя, то есть в мысль, потому как этих пределов как бы нет, нет (хоть и подразумевается) границы между объектом и субъектом, наблюдателем и наблюдаемым, тварью и творцом.

Если немного отойти в сторону и чуть-чуть копнуть, можно заметить любопытную деталь. А если копнуть поглубже, становится понятно, что это деталь от замысловатой конструкции. Функция её ясна — объединять части в целое, но принцип работы непонятен. Этот мудрёный механизм, известный многим как холизм, определяет анатомию сознания. Казалось бы, оно вбирает в себя всё на своём пути, попутно же из этого слагая мир за миром, каждая точка которого оказывается центром. Тут, впрочем, стоит, а, может, просто хочется напомнить, что каждому в любой вселенной кажется, что он в центре, а никакого центра нет. (Не будем углубляться в вопрос существования или не Великого аттрактора — вопрос может оказаться бездонным, а плаваем мы в нём отнюдь не хорошо). Но вот же он, и он субъект, который, надо же, при любом неловком движении становится для себя объектом, передавая эстафету субъектности очередному, здравствуйте, претенденту на реальность. И при этаком критическом полиморфизме сознание умудряется оставаться целым. Не то, что пощупать, а хотя бы прикоснуться, помять, тем более понять его целостность нельзя, но мы точно знаем — она есть. Не позволяя никогда объять себя во всей, так сказать, красе и полноте, она частенько о себе напоминает. Поэтому (а может, нет или не только) как бы мы ни осознавали себя в данный момент, хоть суповым набором, хоть матрёшкой, мы всегда чувствуем, что на самом деле являемся чем-то бОльшим, уже хотя бы потому, что сами себя осознаём. За всяким наблюдателем всегда есть наблюдатель. И удивительным образом он всегда оказывается тобой.

Не скажу точно, как, но как-то точно эта метаморфоза целостности всех несовместимых, да, в общем-то, несопоставимых элементов внутри сознания связана с той целостностью, частью которой является оно само, то есть с единством всё тех же приснопамятных трёх ипостасей: творец, творение и тварь; мыслитель, мышление и мысль; автор, зритель, актёр; субъект, объект и имярек, если угодно; ещё, пожалуй, концепт, денотат и знак, etc. Из какой тёмной материи какая подоплёка подшита под единством этих товарищей, сознанию невдомёк. Невдомёк априори, потому что подструктура не может постичь структуру, частью которой является. Однако, неся в себе её идею, обречена оную подозревать. Этим (к сожалению, не только) периодически и страдать.

Нарезав столько мысленных кружков, мы можем при желании сложить их в умозаключение. От жизни оно тоже будет, увы, оторвано, ни пришей, ни пристегни, но раз уж складывается — пусть болтается как аксессуар. Если случилось так, что вы что-то ищите: смысл, бога, истину, вдохновение, себя, тому подобные ценные вещи, то вы их не найдёте, пока не создадите. Причём искать и создавать нужно одновременно. Парадоксально, может быть, но процесс должен быть прямо-таки единым. «Ищите и обрящете» в каком-то смысле, может, и работает, но точно не в буквальном. Так вы найдёте лишь чучело совы, в которое не влезет ни один приличный глобус. Сознание требует от самого себя создания новых смыслов. Именно так оно осуществляется и расширяется (не в смысле увеличивается в пространстве, а расширяется само в себе, подобно, если верить физикам, вселенной) — через осознание непременно творческое, сиречь осмысление, через, как правило, боль. Боль при настойчивых попытках натянуть старое на новое, желаемое на действительное, боль при рождении новых форм, боль как таковая, как импульс к мышлению. Но прежде всего боль наготы, бесформенной и немыслимой, поскольку мысль на самом деле — никакая не одежда, а эпидермис, необходимый для существования того, что хочет своего осуществления. Какая же, что и говорить, банальность. А говорить есть что. Только не очень понятно, как. Как объяснить, насколько новым должно быть новое? Порой (мучительной) требуются (настоятельно и беспощадно) не новое слово, даже не новый язык, а новый способ выражения. Хотя, на этом месте следует то ли остановиться, то ли забежать вперёд, а может, и то, и другое. Там, впереди, нас ждёт, широко развёрнутая, иная интерпретация этого императива. Требование новизны она перенесёт в другую плоскость, менее плоскую, скажем так. Но коль скоро до туда мы ещё не дошли, примите пока этот скромный вывод во внимание. Куда повесить такой теоретический, абстрактный, совершенно умозрительный аксессуар — не знаю. Он не украсит, не поможет, не научит, толку от него никакого. Положите его, что ли, в какую-нибудь тару, а её уберите туда, где у вас хранятся все подобные умозаключения о том, что есть жизнь, как, зачем её жить и прочие побрякушки.

В известном (мне по крайней мере) смысле это насущное стремление к осуществлению через осмысление и есть аристотелевская энтелехия. Не в чистом виде, но таки сродни. Весьма наглядный, хоть и лишний, пример того, как мышление, петляя так и эдак, по всем извилинам, по совести и по уму, по сути, закручивая нити в самой себе ещё неведомый узор, в итоге вяжет прежний старый свитер. Он очевидно мал, и даже узкий образ мысли в такую горловину не пролезет. Не беда, возьмём другую нить беседы, свяжем с этой, и, кто знает, возможно, таким крючкотворством получится прикрыть хотя бы самые откровенные вопросы.

Для начала найдём конец у этой нити, завяжем его в новый разговор. Любая форма (мысль тоже) есть обман. Переиначив достославного Декарта, можно сказать: мыслю, следовательно, лгу. Связав же обе мысли воедино, можно подумать: я мыслю, следовательно, существую, и, следовательно, вру. Вру даже думая, что вру. Идея существования через познание неплохо вяжется с тем фактом, что познание — не что иное, как упаковывание. Что бы там ни было у вас в уме: слова, образы, факты, коги — всё это формы, в которые вы упаковываете то или иное содержание, чтобы как-то привнести его сюда и воспринять. Нельзя не заметить, как сейчас мы лоб в лоб столкнулись с краеугольным вопросом, который стороной не обойти. Может ли содержание быть тем или иным? Или каким-либо оно становится, только приобретая форму? Имеет ли форма сосуда какое-либо отношение к его содержимому? Из всяческих, от косвенных до, на мой взгляд, прямых, признаков я в своё время уже составила мнение на этот счёт. Оно твёрдое и спорное, подразумевает, что, дескать, нет, не имеет никакого. Если хотите, вы можете его разделить. Правда, из него торчат соображения, из которых вам обязательно придётся сделать очевидный вывод о том, что содержание как таковое навсегда, заведомо и напрочь, остаётся непостижимым, а мы оказываемся заперты в песочнице разума с ведёрком и лопаткой, с набором мыслеформочек для лепки горбатого из гомогенного и зыбкого субстрата. Познание посредством оформления (другого не бывает) оказывается игрой в куличики, не более того. Доведённый же до ума, наш вывод будет непременно гласить, что познание — это иллюзия, в которой мы живём, это трагедия нашего извечного непонимания друг друга, действительности и самих себя, хуже того, иллюзии понимания. Будучи главным условием бытия, форма является одновременно и главным его врагом, поскольку как единственное орудие мышления делает его, однако, невозможным. Да, мышление, формирование — значит существование. Но, вопреки нашему всеобщему заблуждению, увы, вовсе не означает познания, даже наоборот. Ибо мыслить – значит лгать. Себе в первую очередь, всем остальным – во вторую и вдвойне. Не зря по ходу всякой мысли по пятам её преследует навязчивое понимание, что жизнь как таковая немыслима, и целиком не лезет ни в какую мысль или идею, поскольку всегда за скобками, где-то там, снаружи, остаётся тот, кто эту мысль сформулировал.

Навскидку кажется, что я навязываю вам куски не очень-то ликвидного материала. На самом деле я хочу попробовать оформить их в одну модель. Спорную, местами затасканную, кое-где, возможно, дырявую, но, как мне кажется, приемлемую. Сознание не совсем уж зря формулирует, формирует, оформляет. Да, форма – ложь, но в ней намёк. Или проекция, прототип, даже фрактал, не побоюсь этого слова. Мысль пока ещё сырая, но в сухом остатке она подразумевает, что формы, будь это мысли, смыслы, факты, образы, действия, слова – любые проявления жизни таки имеют значение, но не то, которое мы им придаём. Есть, надо думать, иной уровень, в котором жизнь отражается подспудным, для нас неведомым, но фатальным образом. Туда несут своё подлинное значение все те вещи, которые тут нам кажутся чёрт-те чем. Вы, скажем, видите баранку, а перед вами в сущности вращающийся тор, в который закручена интроспективная лестница вашей (или нет) эволюции. Я не случайно в этом случае использую слово «значение», а с целью подчеркнуть его отличие от того, что мы доселе называли смыслом. Это отличие принципиальное, онтологическое, конструктивное, влечёт за собой целую систему мыслей, сложив которые в идею, на ней можно будет постоять. Но чтобы собрать, её предварительно нужно хорошенько разобрать.

Идея в том или ином виде не нова, но вопрос как раз в том или ином она виде. Отражение дольнего мира в горнем лежит в основе почти всех религий и многих философий, да. Но как она лежит, каким, простите, боком? Представьте, что иных уровней несколько, множество, уйма. И на каждом из них один и тот же факт (лучше, если он будет в понимании Витгенштейна) имеет разные значения. Которые, смею предположить, всё-таки связаны между собой, но как-то очень хитро. Видимо (по факту, конечно, как раз наоборот, невидимо), связывает их та самая уму непостижимая целостность, которая объединяет соглядатаев друг за другом в единое по сути существо. Нет, достоверно прямо-таки утверждать, что на каждом смысловом уровне в наличии есть подобный персонаж, я не возьмусь. Но быть он там должен, по крайней мере по логике вещей. Ведь чтобы в чём-то был любой, даже самый глубокий смысл, нужно, чтобы его туда кто-нибудь вложил, и чтобы что-нибудь имело хоть какое-то значение, нужно, чтобы ему его кто-нибудь придал. С какой, вы, вероятно, спросите, стати, я то и дело перескакиваю с понятия «значение» на понятие «смысл». С такой, что мне кажется нелишним оговорить, что в принципе значение — это смысл другого уровня. В каком-то бесконечно конечном итоге, если оный всё-таки есть, каким-то образом, наверное, связано (даже наверняка запутано) всё и все вообще со всем и всеми, но на такие материи замахиваться смысла точно нет нигде и никакого – слишком они высокие, возможно, даже тёмные, а, может, их нет вовсе. Такая, в общем и, опять же, целом, идея. Бред или нет, но почему бы нет. Ну вот, допустим, связываете вы свои нейроны в какое-то замысловатое кашпо, а где-то в параллельном мире у вас выходит шляпа, а в ней всё дело, например.

И вот уже, казалось бы, я подошла вплотную к тому, чтобы закончить, наконец, свои измышления. И что же я вижу? Я вижу, только не ругайтесь, что этот, как и любой другой, конец на поверку оказывается началом нового, ещё более пространного рассуждения. И не успеваю я, честное слово, сделать даже шаг в этом направлении, как слышу столь весомые доводы и идеи, которые доносятся оттуда, что не могу, ей богу, позволить себе их проигнорировать. Придётся рассмотреть их ближе. Они, как видно, по-прежнему связаны с понятиями формы, содержания, значения и смысла, которые я, кажется, уже обмусолила изрядно. Но, судя по всему, как-то не так. Первое, что напрашивается (вот же какая навязчивая) — это снова мысль о том, будто «как» превращается во «что». И пришла она не одна, а тянет за собой тот самый вывод, ещё более настырный, поскольку он буквально бросается в глаза, настаивая на том, что форма определяет содержание. И что бы вы думали? Эта мысль начинает мне угрожать, что, дойдя до крайности (а все они туда идут), она станет означать, что совершенно всякое содержимое можно облечь в совершенно любую форму. И прямо на моих глазах логичный вывод превращается в противоречие. А как иначе, если у содержания и в самом деле нет никаких изначальных, собственных параметров и свойств, значит, оно их приобретает только вместе с формой, в зависимости от неё. Абсурд. Да, нам никто не обещал, что в основании лежит не он, а что-то поразумней, но в таком дурацком случае зачем, скажите мне на милость, рожать какие-то непременно новые формы, если должно подходить буквально всё? Берите набор, какой уж есть, своих формочек и смело фасуйте по ним жизнь. Зачастую, надо признать, так и происходит, и все, более или менее, довольны. Но вот ведь не всегда.

Что теперь делать с таким противоречием, как заставить его если не уйти, то хотя бы немного отступить? Ну хорошо, пускай за занавеской нас ждёт, волнуясь, квантовая всевозможность. В буквальном смысле ждёт. Как это может нам помочь избавиться от противоречия? С трудом, конечно, потихонечку, но чем не шутит чёрт. Ещё раз, возможно, лишний, оговорим, что осознание подразумевает осмысление, которое по функции сродни измерению, взаимодействию, то есть редуцирует суперпозицию, придавая содержанию какие-либо свойства, формирует таким образом реальность, некий результат. А что есть результат измерения? Это ответ на вопрос. Чтобы получить ответ, нужно сформулировать вопрос. И этот банальный факт очень похож на главную проблему. Как при таком раскладе возможно получить принципиально новое знание? Задавая вопрос из таблицы умножения, в ответ не получишь уравнение Шрёдингера. А если и получишь, то всё равно не сможешь этого понять. Во-первых, получается замкнутый круг, во-вторых, противоречие стоит там же, где прежде. Но есть одна сомнительная и лукавая (другой нет) возможность из этого порочного круга выйти. Не на волю, куда там, но чуть в сторону всё же отойти. Ведь кроме наблюдателя и наблюдаемого был же кто-то третий. Возможно, именно он мог бы завязать сознанию новёхонький синаптический бант. Почему он этого не делает — вопрос хороший, но уже другой. Нам важно, что присутствие ещё одного активного участника в нашей гипотетической компании придаёт ей некоторые черты. Возможно, они от балды, но я их обрисую.

Зависимость или, наоборот, влияние, какая-то, в общем, связь между содержимым и формой есть. Так говорит наше сознание, испытывая на своей несчастной шкурке несоответствие одного другому. Но как может то, что не имеет никаких свойств, параметров, качеств (точнее, обладая возможностью иметь всякое из таковых), во что-либо не влезть, куда-либо не уложиться? Никак. Значит, требование новых (вообще каких-то определённых) форм исходит из какого-то другого места. А кроме измотанного и уставшего сознания, которому на самом деле не надо ничего, кроме покоя, у нас остаётся только та неугомонная ипостась, к которой у меня лично очень много вопросов и претензий, на что ей, впрочем, очевидно наплевать. По какой причине у него всё время чешутся руки и что ему неймётся, я, само собой, понятия не имею. Могу лишь констатировать, что невзначай мы переместили источник движущей силы, ту самую энтелехию, забрав его у содержания и передав в чешущиеся ручки некого творца.

Ну, здравствуйте, вот так идея, пошлейшая из всех идей. И я её, заметьте, вам не предлагаю. У меня есть иное предложение. К чёрту движущую силу, в чём или ком она бы ни была. Тем более, если они там все каким-то образом едины. Совсем же немного осталось мысли пройти до той крайности, за которой всё равно. Все разницы, с которыми мы бьёмся всю свою дорогу не на жизнь, а на смерть, включая разницу между ними, там сводятся друг к другу, там всё равно всему. Там и тогда единственным вопросом остаётся разница между тем, есть ли разница или нет, К нему, как он ни глуп, там сводятся все остальные, большие и маленькие вопросы, а главное — все страдания и боль.

На двух последних надо бы буквально на секундочку остановиться, потому что именно им принадлежит то, с чем бороться невозможно — реальность. А что такое, в сущности, реальность? Это опять же и в той же сущности незнание. Незнание причин, смысла, последствий, прошлого, настоящего, будущего. По сути, нагота, снявшая с себя все смыслы и, как следствие, ожидания и предсказания, все иллюзии, всё, что сознание нагромоздило. Это уже (или ещё) не осознание, но это восприятие, не через осмысление, а посредством претерпевания, напрямую, без попыток объяснить, одеть, спрятать. Увы, но только страдания и боль способны заставить нас взглянуть на невыносимую бессмысленную наготу реальности. Не только взглянуть, к сожалению, а буквально уткнуться, прижаться, лечь голым животом на раскалённую плиту. Нельзя (лучше не надо) при этом забывать, что эта оголённая реальность твоя сугубо личная, что эту страшную обнажёнку никто, кроме тебя, не видит, что эти боль и страдания существуют исключительно и только для тебя. Голой бывает только субъективная реальность, впрочем, другой мы не знаем всё равно.

В естественных условиях жизни встреча с ней всегда неожиданна и нежеланна, это, как правило, не встреча, а столкновение. Но можно, наверное, попробовать вызвать её искусственным путём. Трудоёмкая будет процедура, требующая от сознания не только больших усилий, но ловкости и решимости, которые помогут не поддаться великому соблазну поскорее прикрыть немыслимую наготу хоть каким завалящим смыслом, образом, мифом, прежде всего прикрыть сзади и спереди её причинные и следственные места. По идее, вполне возможно, что несостоятельной, такое самоотречение должно позволить сознанию в наступившей тишине услышать, наконец, чего там хочет, чёрт его возьми, творец. Вот так, стоять лицом к лицу с совершенно голой, немыслимой действительностью и надеяться, что ты не сошёл окончательно с ума, что где-то даже в чём-то прав и действительно услышишь что-то дельное. (Уместен ли тут спойлер?). В противном случае такая рискованная процедура закончится для сознания печально — апатией, беспомощностью, ступором, комой.

Но вдруг. Вдруг существует способ уловить то, чего тебе на каком-то несусветном самом деле не хватает, но о чём ты не знаешь ничего. Вдруг возможно задать такой вопрос, только ответ на который даст тебе этот вопрос понять. (По-хорошему, он должен стать ответом вообще на все без исключения возможные вопросы). Это означало бы расширение сознания. На кой? Это надо спрашивать не знаю, у кого, не у меня. Я могу лишь заметить, что противоречие сдало чуть-чуть назад. С чего бы? Возможно, его насторожил наш третий товарищ. Точнее, то совсем не очевидное следствие, которое я собираюсь вывести из него. Спорное и радикальное, оно к тому же будет притянуто за что там у него есть, но мне оно пока что нравится, я изложу его.

Вопрос о связи, той или иной, формы с содержанием я сниму и переиначу, да так, что ставить его назад уже будет, по-моему, не нужно. Вы будете смеяться, кто-то даже плеваться, но я добавлю в него третий компонент. Как вы уже, конечно, догадались, я имею в виду значение, а в данном случае в виду я имею ещё и то, что оно исходит от творца. (Не уверена я, что это пафосное имя ему подходит, тем более подобает по существу его деятельности, использую его, скорее, в целях упрощения). Объяснение такого предположения начать придётся не то, чтобы издалека, но слегка от темы отклонившись, так, чтобы заметить, что границы между формой и содержанием размыты, плавают туда-сюда, а лучше сказать, вообще проведены пальцем по воде, так что их след уже простыл, пока вы их дорисовали. Что считать формой, а что содержанием — скользкий вопрос. И я намереваюсь сделать его почти неуловимым, меняя (это очень важно) знаки у сигнификатов. Мысль это или человек, струнный квартет или словарь ударений — то, что вы определите в них как содержание, я по-прежнему буду считать их формой. В моём понимании содержание — это субстанция голая, никакая, то есть всякая. Та самая обнажённая реальность. Та самая всевозможность за занавеской. А любое качество, свойство, которое мы ей придаём, любая пылинка или царапинка на ней уже определяет её форму. Бесспорно, это спорно. Поэтому я так упорно разворачиваю перед вами, дотошно разглаживая складки и скомканные места, то понятие, которое я условно назвала значением. Назвать его можно было иначе, поскольку как его ни назови, это, к сожалению, не поможет понять, что я в него хотела бы вложить (повеяло вопросом о связи формы с содержанием, но слегка). А хотела бы я предложить вам во всяком явлении выделять три вещи: форму, содержание и значение. На всякий случай повторюсь (в который раз?), что с некоторой натяжкой на последнее можно было бы нацепить слово «смысл», но это слово сознание давно и крепко прибрало к рукам, приучив нас называть так самую что ни на есть форму. А ведь большая сложность как раз в том и состоит, чтобы не смешивать второе с третьим. Хотя первое от второго, как мы выяснили, тоже отнюдь непросто отделить. Да тут вообще, как ни изгаляйся, любое целое сложно вот так (или иначе) взять и поделить, особенно памятуя апорию холизма. Взять ту же мысль. Мало того, что я, видите ли, прошу понимать её содержание не как смысл, а как энергию, силу, потенциал, так теперь ещё, значит, предлагаю найти в ней значение. И даже более того, я ведь помню (или мне кажется?), что уже представляла на ваш суд версию о том, что значение той или иной мысли (и не только её) нужно искать в какой-то другой плоскости восприятия, на ином уровне. Возможно, оно уже где-нибудь бытует, и творец требует не создать его, а достать оттуда и придать сюда. А мы по недоразумению сооружаем и предлагаем ему всякую отсебятину. Возможно. Но тут я совсем теряюсь в своих догадках, так это или иначе. Поэтому вернёмся к тому, на чём я в состоянии пока стоять. Не так уж этого много. Всего-то содержание, смысл, который есть на самом деле форма, и, если можно так сказать, значение этого смысла, неведомая штука иного рода и природы. Добавлю сюда пару слов о том, что если форма — дело рук сознания, то насчёт значения я этого утверждать не стану, не возьмусь. Одно могу сказать наверняка: форма — это личная инициатива сознания и в некотором смысле продукт естественный, хотя и не без патологий, а значение — это требование творца, невнятное, но настойчивое, это искусственный и принудительный продукт. В какой-то малюсенькой степени творца в данном случае можно сравнить с фрейдовским подсознанием. Это вроде бы ты, причём определяющая часть тебя, но конструктивной связи с этой частью у тебя нет. В таком контексте я бы назвала его надсознанием и добавила бы, что о его природе нам неизвестно ничего.

Далеко не все вещи в повседневной жизни сознание успевает наделить этим третьим аспектом. По правде говоря, оно прекрасно обошлось бы вовсе без него, что, похоже, некоторые счастливчики и делают и, надо сказать, живут себе, не тужат. Но в некоторых случаях просыпается творец и начинает планомерно, безжалостно, бескомпромиссно мучить сознание, выдавливая из него значения. Они не вяжутся, не клеятся, не выдерживают критики. Похожую дурацкую картину мы наблюдали при создании смыслов, если вы помните, но со значением всё значительно (извините) сложнее, поскольку в этом случае сознание само не знает, что творит, а может, ищет. Творец же мало того, что непреклонен, он никак не помогает, ничего не подсказывает, только требует и отвергает. Создаётся порой ощущение, что он сам толком не знает, чего хочет, и ждёт, что сознание поймёт это за него. В противном случае следует признать, что он вреден и злобен по своей природе. По крайней мере равнодушен. Либо принять всё-таки к сведению вероятность того, что значение — субстанция другого слоя бытия, её нужно не создавать из здешних подручных средств, а уловить каким-то образом в местах её обитания и здесь пристроить. Оно есть уже где-то, готовое. Созданное, надо полагать, творцом. Коль скоро он творец.

Где же сознанию искать это несусветное значение? Не забывайте же и про поля, по которым оно при этом скачет, не зная, на каком из них посадить свою реальность. Там бы, по логике, и значение искать, но, во-первых, непонятно, где это «там», а, во-вторых, никто не обещал, что оно там будет хоть какое. И это пол беды. Вторая половина заключается в том, что по-любому очень маловероятно, что это окажется именно то значение, которое подразумевал творец. А оное, вполне возможно, лежит в таком поле, в котором сознание вовсе не бывало никогда и не факт, что когда-нибудь побывает. Как бы нелепо и жестоко это ни было, оно так, судя по всему, бывает. Хоть в идеале, чтобы это значение не имело явных признаков шизофрении, оно должно бы что-то (желательно большое) значить во всех, даже взаимоисключающих, полях.

Пора, я знаю, уже очень давно пора бы всё выше и по бокам сказанное подытожить, выделить какую-то, скажем, идиологему, ради которой затевались все эти боюсь считать сколько страниц. Впрочем, я вру, поскольку мало того, что они толком не затевались, в таком количестве уж точно, они, будем честны, рождались на ходу. Но что уж теперь. А теперь на первый план выходит, почему-то, мысль, которая отнюдь не блещет новизной, местами, кажется, даже избита. Но коли вышла, в качестве квинтессенции её мы и возьмём. Итак, то, что я назвала значением, третий компонент, потому так тяжек для сознания, что существует в иной, неизвестной сознанию языковой, да что там, семиотической системе. Творец (возможно) не молчит, а очень даже активно говорит с сознанием, но на неведомом оному языке. Идиотская, прямо скажем, ситуация. Для сознания и вовсе патовая. Его донимают требованиями, сформулированными на языке, который если и существует, то там и так, куда и как сознанию никогда не добраться. Может, это язык ультразвуковых волн, а может, электромагнитных, может, метафизический, а может и метафорический, может, это язык боли и стыда, вдохновения и надежды, а может и нет. Как быть сознанию? Методом тыка, не иначе, по возможности исходя из эмпирического опыта и аналогий. Но тут появляется подвох. Да-да, в такой абсурдной и безвыходной ситуации есть ещё и подвох. Единственным ориентиром, критерием верности или неверности действий для сознания служит ответ на простой вопрос: хорошо ему или плохо по итогу. Не важно, в каком плане: физическом, моральном или духовном, главное — плохо ему или хорошо. Другого метода решить, удачно или нет оно придало то или иное значение, у него в наличии нету. А ведь, по совести говоря, нет гарантий, что в конечном, истинном, главном счёте логика именно такова, что она вообще там есть хоть какая, что работает некая система поощрений и правильно значит хорошо. «Там ли спасение, где его чаем, там ли погибель, где оной боимся». Впрочем, у сознания есть все основания и права на этот подвох начхать, поскольку ни о конечном счёте, ни о какой истине или чём-то главном ей не предоставили ни малейшей информации, есть ли они вообще. А не сидит ли там, на ориентировочном верху, бесстрастный или вовсе безумный лаборант, произвольно то ковыряющий центры удовольствия у нас в мозгу, то проводящий сквозь нас электрический разряд, периодически забывая выключить оный. При таком раскладе руководствоваться остаётся только собственным благом, в чём бы у кого оно ни заключалось.

Нарисовалась невесёлая абстракция. Не воодушевляющая вовсе. Я с превеликой радостью нарисовала бы иную, лаконичную и симметричную картину на какой-нибудь желательно классический сюжет. Увы. Где-то там, под толстым слоем хаотических мазков, была, я помню, капелька надежды. Она всегда есть. Толк от неё — нечасто. Но в данном случае, если до неё доковыряться, она может придать моему художеству едва заметную хотя бы композицию. Однако чтобы разглядеть её, надо постараться. Убедить себя каким-то образом, несмотря ни на что, будто ты не в кромешном одиночестве, не один на один с безумным экспериментатором, что есть кто-то или что-то, за что можно было бы ухватиться, если бы знать, где оно. Возможно, когда-то ты его знал, он приходил, бывало, сам, бывало, его удавалось найти в какой-то музыке, словах, картинах, людях. Но что-то пошло не так, и он пропал. Его нет так давно, так намертво, так глухо, что теперь ты думаешь, что тогда просто обознался. Как заставить себя считать, что он всё-таки существует? Предполагаю, что это бы помогло, придало бы сил терпеть и мыслить. А может, и не придало б. Так или иначе, чтобы поверить, что он есть, нужно хорошенько, по-плотски осознать, что все упомянутые здесь граждане, включая экспериментатора, и тварь, и всех, всех, всех — это, безусловно, ты. Трудность состоит в том, что пока ты в здравом уме, по-хорошему осознать этого нельзя. Оно и понятно, иначе вся эта затея давно пошла б ко всем чертям. Поэтому, собственно, имеем что имеем. Чем я могу вам в этакой безрадостной ситуации помочь? Как и самой себе, ничем, конечно. Возможно, в отличие от меня, вам хоть немного полегчает, если удастся вспомнить об условности границ и постараться подтереть их, чтобы ослабить остроту восприятия. Вот это вот «себя» предпочтительно минимизировать максимально, отойдя от него в сторонку. Добавьте, если можете, таким образом, то есть отстранившись, в своё мировосприятие ведические нотки безразличия, совсем хорошо, если с оттенками сюрреализма. А если так не получается, то можно построить себе домик из какой-нибудь религиозной, философской, идеологической или шизофренической сказки и, даст бог, спрятаться в нём от творца. Говорят, от себя не спрячешься, но практика показывает, что вполне. Даром что у меня это никак не получается, увы. Мне не дают этого сделать всё те же страдания и боль. То ли невыносимые потому, что немыслимые, то ли наоборот. Ни смысл, ни значение какое-то приличное на них не налезает. А ведь именно они, особенно второе, позволяют нам так или иначе, с удовольствием или без него, но растягиваться во времени, то есть мыслить, то есть быть. С какой бы стороны мы ни подошли к течению времени, как к ходу мысли или как к движению атомов в сторону энтропии, со всех оно выглядит способом мышления, иначе говоря существования. Вы мне, скорее всего, возразите, и я с вами отчасти соглашусь. Ход мыслей как источник боли и страдания неиссякаем и зачастую нестерпим, но голое, немыслимое страдание, которое не помещается в голову, страшнее. Впрочем, и эта ужасающая голая невыносимость может быть очередной сказкой, просто слишком страшной для ума.

Изящно или нет, но наша мысль, дойдя, ушла от края, за которым всё равно, увидев, что там она утратит и смысл, и значение, сольётся со всеми остальными мыслями в единый, общий и бессмысленный раствор. Она ещё к такому не готова. Она, смотрите-ка, пошла обратно, в сад расходящихся вселенных, в котором ты никак не можешь начать решать, какой тропинкой тебе идти. Ну, туда ей и дорога. Ой нет, погодите, зачем-то снова бежит сюда, наверное, по ходу нашла в себе какую-нибудь оговорку и хочет обязательно её оговорить. Да, вижу, несёт увесистый посыл, будто такое с виду всё сакральное и запредельное значение на деле является тоже сказкой, формочкой, тряпочкой для прикрытия немыслимой и ничегошеньки не значащей пустоты. В ответ я могу ещё раз привести ей на обозрение мысль о предвкушении истины, которое преследует нас всё время, пока мы носим свои сказочные смыслы, во всяком чувствуя неправду, чушь, игру и в глубине души всё ожидая встречи с настоящим во всей его необозримой полноте. Доказывает ли предвкушение чего-либо его существование? Трудно сказать, не будучи Декартом. Поэтому мысль моя, структурная по идее, так, видимо, теперь и будет ходить с этой нелепо торчащей из-под мышки оговоркой. Полюбуйтесь: потенциальная всевозможность, смысл как форма её осуществления, её жизни, значение как наивысший уровень её — прекрасная (ну, не самая плохая) но опять-таки просто мысль, за которой по сути вполне возможно, что зияет пустота. Естественно возбудившимся апологетам закона сохранения энергии я напомню, что мысль моя изначально исходила из принципов квантовой физики (неопределённости Гейзенберга и всё такое), по которым то да сё появляется откуда ни возьмись и туда же исчезает. С другой стороны, да ради бога. Пусть всё сколько ему угодно оказывается ничем, пускай бытие является небытием хоть до посинения, пускай добро эквивалентно злу, а удовольствие равняется страданию. Во всей этой диалектической забаве меня интересует середина, тот промежуточек, тот идиотический процесс, в котором участвует (заметьте, категорически невольно) моё сознание, лично я. Стараясь не касаться сверхидей и абсолютов, не затрагивая по возможности истин, бесконечных и конечных, я аккуратно откапываю Достоевского с его слезой ребёнка. Её значение и смысл, её оправдание меня волнуют. Как жаль, что так много признаков всё указывают и указывают на наиболее вероятное отсутствие и первого, и второго, и третьего. Их можно налепить кучу или две, но со временем такое бесполезное занятие наскучит.

Дальше в подобных рассуждениях идти не то, чтобы опасно, просто глупо. Поэтому на этом месте я остановлюсь. Идти назад во след за мыслью и снова пережёвывать уже набившие оскомину плоды своих и не очень размышлений, однако, тоже не очень хочется. Придётся, видимо, какое-то время потоптаться здесь в надежде (куда же без неё), что хоть из одного домысла, которые я сюда приводила, рано или поздно наружу выйдет какой-нибудь толк, пусть небольшой, но один, без оговорок и подвоха. Если будет поздно, его наверняка будет эффектно освещать туманная луна. А если рано, тоже хорошо – ещё не проснуться сомнения, которые почти всегда приходят с опозданием.

Замечали, в общем, вы аналогию или нет, но у меня с этим вопросом оказалось связано вот такое объёмное произведение. Очевидно, не свитер, но и не носок. Не шарф, поскольку есть (пожалуй, слишком много) рукава. Может быть, болеро? Но зачем тогда помпоны? Можно попробовать вывернуть его наизнанку, но это вряд ли объяснит одновременное наличие воротника и пяток. Что по подобной несуразной форме, по этим воланам и карманам, можно сказать о том состоянии ума, которое я пыталась в него облечь? С уверенностью только то, что его в нём нет. Не влезло, не вошло, не стало. По-прежнему нагое, оголённое, беспомощное и беспощадное, немыслимое, оно владеет мной. Куда же и на кой девать изделие? Я сомневаюсь, что на свете бывает такое состояние ума, которое можно с успехом облечь в этот экземпляр. И тем не менее, я не буду спешить его распускать. Во-первых, мне уже некуда девать всю эту пряжу, тем более использованную, тем более не раз. А во-вторых, если не выразить и даже не прикрыть, то подоткнуть, свернувши в трубочку, что-нибудь им уж точно можно, чтоб не подтекало.