Основания

Глава 1

I. Дело

1.1

Надежда Филипповна перелистнула несколько страниц, хотя могла бы уже не смотреть в них: фамилия обвиняемого, статья, обстоятельства дела и краткое изложение обвинения были перед ней на экране, а бумажная папка лежала справа только по старой привычке, от которой она не собиралась отказываться.

В зале было прохладно. Система вентиляции работала почти бесшумно, и только время от времени под потолком возникал едва слышный шум, после которого воздух снова становился неподвижным. За столом обвинения сидел прокурор, рядом с ним — помощник, просматривавший что-то в планшете. Защитник уже раскрыл папку и делал пометки карандашом. Алексей Сергеевич сидел между ним и конвоиром, положив руки на стол.

Надежда Филипповна посмотрела на него.

На вид ему было около сорока. Он казался несколько старше, чем на фотографии в материалах дела, главным образом из-за серого лица и небритости. На фотографии он был в рубашке, здесь — в тёмном свитере. Ничего примечательного в нём не было, и Надежда Филипповна поймала себя на том, что это обстоятельство почему-то её успокоило.

Она привыкла к тому, что люди, совершившие тяжёлые преступления, в жизни редко выглядели так, как их представляло воображение. Но каждый раз ей требовалось некоторое время, чтобы снова привыкнуть к этой простоте.

— Судебное заседание объявляется открытым.

Голос её прозвучал немного глуше обычного. Секретарь подняла глаза от монитора.

Надежда Филипповна назвала состав суда, сведения об участниках процесса, разъяснила права и обязанности обвиняемого. Алексей Сергеевич отвечал коротко и спокойно. Когда она спросила, понятно ли ему предъявленное обвинение, он сказал:

— Да.

— Имеются ли у вас отводы составу суда?

— Нет.

Всё происходило так, как происходило уже много раз. Именно в этом и заключалась странность судебной работы: самые разные человеческие обстоятельства входили в одну и ту же последовательность действий, словно вода, принимающая форму одного и того же сосуда.

Надежда Филипповна открыла следующий лист.

— Переходим к судебному следствию. Сторона обвинения, огласите предъявленное обвинение.

Прокурор встал.

Он был молод, лет тридцати пяти, с аккуратно уложенными волосами и тем выражением лица, которое появлялось у людей, привыкших следить за точностью формулировок. Он открыл папку, хотя текст находился перед ним на экране.

— Алексей Сергеевич Мельников обвиняется в совершении преступления, предусмотренного частью третьей статьи...

Дальше Надежда Филипповна слушала уже внимательнее.

Слова были привычными: превышение пределов необходимой обороны, причинение смерти, обстоятельства совершения, характер телесных повреждений. Потом прозвучали дата и адрес. И наконец:

— ...умышленно нанёс Романову Сергею Андреевичу не менее трёх ударов металлическим фонарём по голове и верхней части туловища, причинив последнему телесные повреждения, от которых наступила смерть.

Надежда Филипповна подняла глаза. Три удара. До этого момента она знала о них только из материалов.

— Обвинение считает, — продолжал прокурор, — что первоначальное нападение со стороны Романова и Климова создало для Мельникова состояние необходимой обороны, однако после прекращения непосредственной угрозы он продолжил применять насилие, явно не соответствовавшее характеру и степени опасности посягательства.

Защитник что-то записал.

Алексей Сергеевич сидел неподвижно.

— Обвиняемый признаёт себя виновным? — спросила Надежда Филипповна.

Прокурор сел.

Защитник поднял голову.

— Алексей Сергеевич признаёт факт причинения смерти, но не признаёт превышения пределов необходимой обороны.

— Понятно.

Надежда Филипповна посмотрела на обвиняемого.

— Вы хотите дать показания сейчас?

— Нет.

— В дальнейшем?

— Да.

Она кивнула и сделала пометку.

— Тогда исследуем доказательства, представленные стороной обвинения.

Прокурор начал с материалов осмотра места происшествия. На экране появилась схема дома. Надежда Филипповна попросила вывести её крупнее.

Дом оказался небольшим, двухэтажным, с отдельным входом и застеклённой верандой. На первом этаже — кухня, гостиная, коридор, небольшая хозяйственная комната. Лестница наверх начиналась почти напротив входной двери. Прокурор показал место разбитого окна. Затем — расположение первого следа крови. Затем — место, где был обнаружен Романов.

— Здесь, — сказал он, указывая на изображение, — находилось тело потерпевшего.

Надежда Филипповна смотрела на схему. Расстояние между окном и местом падения составляло чуть больше шести метров.

— А фонарь?

— Вот здесь.

На экране появилась отметка у стены. Почти два метра от тела.

Она посмотрела на защитника.

Тот сидел неподвижно.

— Продолжайте, — сказала она.

Следователь установил, что окно было разбито снаружи. На подоконнике обнаружили следы обуви. В доме нашли ещё один след, частично смазанный кровью.

— Принадлежность следа Романову подтверждена? — спросила Надежда Филипповна.

— Да.

— Климову?

— Нет. Размер соответствует, но идентифицировать его невозможно.

Она кивнула.

На следующем изображении был металлический фонарь. Чёрный, довольно тяжёлый, с широкой рукояткой и стеклянной защитой вокруг лампы.

Надежда Филипповна задержала взгляд на фотографии. Обычная вещь. Именно поэтому она показалась ей неприятной.

Прокурор продолжил:

— На фонаре обнаружены биологические следы Романова и отпечатки пальцев Мельникова. Следов использования фонаря Романовым не обнаружено.

— А следы пальцев Климова?

— Не обнаружены.

— Хорошо.

Она сделала ещё одну запись. Потом подняла глаза:

— Пригласите Елену Викторовну Мельникову.

Дверь открылась.

Женщина вошла медленно, словно ещё до того, как оказалась в зале, уже успела устать от необходимости сюда прийти. Ей было около сорока. Она была в тёмном пиджаке и светлой блузке, волосы собраны на затылке. В руках она держала небольшую сумку, которую поставила возле стула, прежде чем сесть.

Надежда Филипповна проверила её данные.

— Елена Викторовна, вы предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Всё понятно?

— Да.

— Вы готовы давать показания?

— Да.

Надежда Филипповна посмотрела на неё несколько секунд.

— Расскажите суду, что произошло в ту ночь.

Елена Викторовна опустила взгляд. и некоторое время молчала.

— Я проснулась от шума.

— Какого именно?

— Не знаю. Как будто что-то упало.

Она нахмурилась.

— Или разбилось. Я не уверена.

Надежда Филипповна не стала торопить её.

— Что было дальше?

— Я разбудила Алексея.

— Что он сказал?

— Что?

— Когда вы его разбудили.

Елена Викторовна посмотрела на неё.

— Он спросил, который час.

— Вы помните, что ответили?

— Нет.

— Что было потом?

— Он вышел из спальни.

— Вы пошли за ним?

— Через несколько секунд.

— Почему?

Елена Викторовна немного подумала.

— Я услышала голос.

— Чей?

— Алексея.

— Что он сказал?

Она закрыла глаза.

— Кажется, спросил, кто там.

— А что произошло после этого?

— Я не знаю.

Прокурор перелистнул страницу.

Надежда Филипповна заметила это движение.

— Попробуйте вспомнить, Елена Викторовна. Вы вышли из спальни. Что вы увидели?

— Коридор.

— Там находились люди?

— Да.

— Сколько?

— Двое.

— Вы знали их?

— Нет.

— Что делал ваш муж?

Елена Викторовна посмотрела на свои руки.

— Он стоял возле лестницы.

— А мужчины?

— Один был ближе к нему.

— Кто?

— Я не знаю.

— Романов или Климов?

Она покачала головой.

— Не знаю.

Прокурор поднял взгляд от материалов.

— Елена Викторовна, вы видели у кого-либо из мужчин оружие?

Она долго молчала.

— Да.

— Что именно?

— Нож.

В зале стало очень тихо.

— У кого?

— Я не знаю.

— Вы уверены, что видели нож?

— Да.

— Где?

— В руке.

— Чьей?

Елена Викторовна снова покачала головой.

— Я не знаю.

Прокурор посмотрел на Надежду Филипповну.

— У меня пока нет вопросов.

Она повернулась к защитнику.

— Вопросы?

Адвокат поднялся.

— Елена Викторовна, вы видели момент, когда ваш муж впервые ударил Романова?

— Нет.

— Почему?

— Я отвернулась.

— От чего?

Елена Викторовна ответила не сразу.

— От ножа.

Адвокат кивнул.

— После этого вы слышали ещё удары?

Она посмотрела на него.

— Да.

— Сколько?

— Не знаю.

— Два?

— Может быть.

— Три?

— Я не знаю.

— Вы слышали голос мужа между этими ударами?

— Кажется.

— Что он говорил?

Елена Викторовна снова замолчала.

— Не помню.

Адвокат сел.

Надежда Филипповна посмотрела на Елену Викторовну.

— Ещё один вопрос. После того как вы услышали последний удар, что произошло?

Женщина подняла голову.

— Наступила тишина.

— И потом?

— Потом кто-то открыл дверь.

— Кто?

— Не знаю.

— Вы видели, как Климов покинул дом?

— Нет.

— А Романова?

Елена Викторовна посмотрела на неё с выражением почти недоумения.

— Он уже лежал.

Надежда Филипповна хотела задать следующий вопрос, но остановилась.

Елена Викторовна сидела совершенно спокойно. Только пальцы её всё время сжимали край сумки.

— Хорошо. Можете пока оставаться в зале.

Женщина кивнула и вернулась на своё место.

Надежда Филипповна посмотрела на схему дома, которая всё ещё оставалась на экране. Шесть метров от разбитого окна до места, где лежал человек. Два метра до фонаря. Лестница. Дверь. Она уже знала, что следующими будут показания Климова. И почему-то подумала, что они не сделают дело яснее.

1.2

Климова вызвали после небольшого перерыва. Пока секретарь меняла материалы на экране, Надежда Филипповна просмотрела протокол его предыдущего допроса, а затем ещё раз посмотрела на фотографию, приложенную к делу.

Павел Сергеевич Климов выглядел моложе Алексея Сергеевича. Тридцать один год. Худощавый, с коротко остриженными волосами и небольшим шрамом над левой бровью. В следственном изоляторе он провёл уже несколько месяцев, и это было заметно не столько по внешности, сколько по тому, как он осматривал зал: быстро, почти незаметно, будто давно привык запоминать расположение дверей и людей.

Он остановился у свидетельского места.

— Назовите ваши данные.

Климов назвал фамилию, имя, отчество, дату рождения.

— Вам понятно, по какому делу вы допрашиваетесь?

— Да.

— Вы предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний?

— Да.

Надежда Филипповна посмотрела на него поверх очков.

— Тогда рассказывайте.

Климов несколько секунд молчал.

— Что именно?

— То, что произошло в доме Мельниковых.

Он чуть пожал плечами.

— Ну, мы пришли туда ночью. Романов окно разбил. Залез. Я за ним.

— Для чего?

— Деньги хотели взять.

Прокурор перелистнул бумаги.

— Только деньги?

Климов посмотрел на него.

— А что ещё?

— Я задаю вопросы, Павел Сергеевич.

— Ну так я и ответил.

В его голосе не было вызова. Скорее усталость человека, которому уже много раз задавали один и тот же вопрос и каждый раз ожидали другого ответа.

Надежда Филипповна вмешалась:

— Не торопитесь. Скажите своими словами, как всё происходило.

Климов кивнул.

— Мы знали, что хозяева дома. Нам сказали, что деньги там могут быть. Кто именно сказал — сейчас неважно.

— Для суда это как раз может оказаться важным.

— Тогда потом скажу.

— Хорошо. Продолжайте.

Он провёл ладонью по колену.

— Романов полез первым. Я за ним. Внутри было темно, только с улицы свет немного попадал. Потом где-то наверху зашевелились. Мы поняли, что проснулись.

— Вы ожидали, что они проснутся?

— Нет.

— Что собирались делать, если хозяева выйдут?

Климов немного помолчал.

— Уйти.

Прокурор поднял голову.

— А Романов?

— Не знаю, что он собирался делать.

— Вы не обсуждали это заранее?

— Обсуждали.

— Что именно?

— Что если кто-то выйдет, надо пугнуть и уйти.

— «Пугнуть» — это как?

— Ну... чтобы не полезли.

— У Романова был нож?

— Да.

— Зачем он его взял?

Климов посмотрел на прокурора почти с удивлением.

— Потому что идиотом не был.

В зале кто-то едва заметно пошевелился.

Надежда Филипповна не улыбнулась.

— Что было дальше?

— Вышел Мельников.

— Алексей Сергеевич?

— Да.

— Где находился Романов?

— Перед ним.

— Что между ними происходило?

— Они что-то сказали друг другу. Я не помню.

— А потом?

Климов сглотнул.

— Романов пошёл на него.

— Что значит «пошёл»?

— Шагнул.

— С ножом?

— Да.

— Быстро?

— Не очень.

Прокурор нахмурился.

— Вы сейчас говорите иначе, чем на предварительном следствии.

— В чём?

— Тогда вы сказали: «Романов бросился на Мельникова».

Климов пожал плечами.

— Ну, я тогда так это запомнил.

— А сейчас?

— Сейчас вспоминаю, что он просто шагнул.

— Почему вы изменили показания?

— Я их не менял.

— В протоколе другое.

— В протоколе написано «бросился». Я говорил, что пошёл.

Надежда Филипповна посмотрела на прокурора.

— Павел Сергеевич, вы утверждаете, что ваши слова были записаны неверно?

— Я не знаю, как их записали. Я подписал, что там было.

— Почему подписали?

Климов впервые за всё время слегка усмехнулся.

— Потому что следователь сказал: «Прочитай и подпиши». Я прочитал.

— Всё было понятно?

— Нет.

Прокурор хотел что-то сказать, но Надежда Филипповна подняла руку.

— Дайте ему ответить.

Климов посмотрел на неё.

— Там много чего было непонятно. Я не юрист.

Надежда Филипповна кивнула.

— Продолжайте.

— Мельников ударил Романова фонарём. Романов упал.

— Что вы сделали?

— Назад отошёл.

— Почему?

— Потому что уже понял, что всё плохо.

— Вы пытались помочь Романову?

— Нет.

— Почему?

— Я испугался.

— Чего?

Климов посмотрел в сторону двери.

— Всего.

Ответ получился слишком простым, и именно поэтому Надежда Филипповна не стала его уточнять.

Прокурор, напротив, сразу продолжил:

— Вы подошли к выходу?

— Да.

— Почему не вышли?

— Дверь была закрыта.

— Кто её закрыл?

— Я.

— Зачем?

Климов некоторое время молчал.

— Не хотел, чтобы нас увидели с улицы.

— Значит, после первого удара вы уже собирались покинуть дом?

— Да.

— А Романов?

— Лежал.

— Он двигался?

Климов нахмурился.

— Кажется.

— Что значит «кажется»?

— Он шевельнулся.

— Как именно?

— Не знаю.

— Вы видели, как он пытался подняться?

— Нет.

Прокурор сделал паузу.

— Но только что сказали, что он шевельнулся.

— Ну и?

— Значит, вы видели движение.

— Да.

— Какое?

Климов раздражённо провёл рукой по волосам.

— Я же говорю: не знаю. Ногой, рукой... Он повернулся, что ли.

— Он пытался встать?

— Может быть.

— А может, нет?

— Может, нет.

Прокурор посмотрел на записи.

— После этого Мельников нанёс второй удар?

Климов не ответил сразу.

— Да.

— Что сделал Романов?

— Не знаю.

— Почему?

— Я смотрел на дверь.

— А потом?

— Потом был третий.

Надежда Филипповна подняла взгляд.

— Третий удар вы видели?

— Да.

— Что происходило в этот момент?

— Мельников был над ним.

— Романов встал?

— Нет.

— Он держал нож?

— Нож был где-то рядом.

— Где именно?

— На полу.

— Вы его видели?

— Да.

— Почему вы не взяли нож?

Климов впервые посмотрел прямо на Надежду Филипповну.

— А зачем?

— Это мой вопрос.

— Я не хотел никого больше резать.

Ответ прозвучал настолько буднично, что Надежда Филипповна на секунду задержала взгляд на его лице.

Прокурор поднял глаза от бумаг.

— То есть вы утверждаете, что после первого удара Романов уже не представлял опасности?

— Я такого не говорил.

— Но нож находился на полу.

— Да.

— Романов лежал.

— Да.

— Климов, вы сами сказали, что собирались уйти.

— Да.

— Тогда какая опасность сохранялась?

Климов посмотрел на него.

— Не знаю.

— Вы только что сказали суду, что боялись.

— Да.

— Чего?

Климов медленно выдохнул.

— Его.

Прокурор ничего не ответил.

Надежда Филипповна почувствовала, что зал снова притих. Она перелистнула страницу.

— Павел Сергеевич, когда вы говорите «его», вы имеете в виду Мельникова?

— Да.

— Почему?

Климов пожал плечами.

— Потому что он только что человека чуть не убил.

— Вы видели, что Романов был ещё жив?

— Да.

— После третьего удара?

— Да.

— Откуда вы это знаете?

— Он дышал.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы подошли к нему?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

Климов на мгновение закрыл глаза.

— Слышал.

Надежда Филипповна посмотрела на прокурора, потом на защитника.

Адвокат уже делал пометку в блокноте.

— Хорошо, — сказала она. — Что произошло после этого?

— Я открыл дверь и ушёл.

— Вы оглянулись?

— Да.

— Зачем?

Климов пожал плечами.

— Хотел посмотреть.

— На что?

— На Романова.

— И что увидели?

— Он лежал.

— Мельников был рядом?

— Да.

— Что он делал?

— Стоял.

— В руках у него был фонарь?

— Не помню.

Надежда Филипповна сделала пометку.

— Вы слышали, чтобы Мельников что-нибудь говорил?

— Да.

— Что?

— Не помню.

— Хорошо.

Она закрыла папку.

— Пока всё.

Климов уже начал вставать, когда Надежда Филипповна добавила:

— Павел Сергеевич.

Он остановился.

— Да?

— Вы сказали, что боялись Алексея Сергеевича после первого удара.

— Да.

— А до первого удара вы его не боялись?

Климов подумал.

— Нет.

— Почему?

Он посмотрел на неё с некоторым раздражением, словно вопрос был слишком очевидным.

— Потому что тогда я был не один.

И сел обратно, дожидаясь следующего вопроса.

1.3

Надежда Филипповна не сразу отпустила Климова. Последняя его фраза, произнесённая почти без выражения, осталась в воздухе дольше остальных.

— «Потому что тогда я был не один», — повторила она. — Что именно вы имеете в виду?

Климов пожал плечами.

— Романов был со мной.

— Вы боялись Мельникова, когда Романов уже лежал?

— Да.

— Почему?

— Потому что всё уже пошло не так.

Прокурор поднял глаза.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Надежда Филипповна несколько секунд смотрела на него. Климов не казался испуганным теперь. Скорее раздражённым необходимостью вспоминать то, что ему самому хотелось бы забыть.

— Вы утверждаете, что после первого удара опасались не Романова?

— Я не знаю, кого я опасался.

— Но Мельникова — да?

— Да.

— Хотя, по вашим словам, он защищал свой дом?

Климов усмехнулся.

— Когда человек стоит над другим с железом в руках, уже трудно думать, кто тут по закону защищается, а кто нет.

В зале на несколько секунд стало тихо.

Прокурор открыл рот, но Надежда Филипповна опередила его:

— Хорошо. На этом пока всё.

Климов ушёл.

Она проводила его взглядом и только после того, как дверь закрылась, перевела внимание на материалы.

Фраза была плохой. Слишком человеческой для протокола. И именно поэтому ей хотелось к ней вернуться. Не сейчас, позже.

Следующим исследовали заключение судебно-медицинской экспертизы.

Эксперт, мужчина лет шестидесяти с совершенно седыми волосами, говорил неторопливо и почти без интонации. Он не стремился упростить свои выводы и каждый раз, когда вопрос становился двусмысленным, возвращал его к медицинским фактам.

— Причиной смерти Романова Сергея Андреевича явилась тяжёлая черепно-мозговая травма, сопровождавшаяся кровоизлиянием и повреждением костных структур черепа.

Прокурор перелистнул документы.

— Каким количеством ударов могли быть причинены эти повреждения?

— Сказать точно невозможно.

— Но в заключении указано три зоны повреждения.

— Три основные зоны.

— То есть три удара?

Эксперт посмотрел на него.

— Я этого не говорил.

— Почему?

— Потому что одно воздействие может вызвать несколько повреждений, а одно повреждение может быть результатом совокупности воздействий.

Прокурор кивнул, явно не желая задерживаться на этом.

— Хорошо. Мог ли Романов после первого удара сохранять способность к активным действиям?

— Мог.

— Мог ли он встать?

— Теоретически.

Защитник поднял голову.

— А практически?

Эксперт перевёл взгляд на него.

— Практически я не присутствовал на месте происшествия.

Несколько человек в зале едва заметно улыбнулись. Сам эксперт остался невозмутим.

— Мог ли он после первого удара продолжать представлять опасность для Мельникова?

— Медицинское заключение не позволяет сделать такой вывод.

— То есть исключить нельзя?

— Исключить нельзя.

— И подтвердить?

— Тоже нельзя.

Защитник сел.

Надежда Филипповна посмотрела на заключение.

— А можете ли вы сказать, сколько времени Романов сохранял сознание после первого повреждения?

— Нет.

— Есть ли признаки того, что в момент второго удара он уже находился без сознания?

Эксперт сделал паузу.

— Нет признаков, позволяющих достоверно это установить.

Это слово — «достоверно» — Надежда Филипповна подчеркнула карандашом у себя в блокноте. Потом подняла взгляд.

— А если говорить не о достоверности, а о вероятности?

Эксперт едва заметно улыбнулся.

— Суд ожидает от меня медицинского вывода или статистической гипотезы?

Надежда Филипповна тоже улыбнулась.

— Медицинского вывода.

— Тогда ответа нет.

После эксперта стороны начали исследовать материалы записи из системы умного дома.

На экране появилась временная шкала.

Надежда Филипповна сначала не любила такие реконструкции. Они слишком легко создавали впечатление законченности. Несколько секунд, разложенных на цифры, начинали выглядеть убедительнее человека, рассказывающего о них. Однако сама система была полезной. Она фиксировала открытие окна, перемещение в прихожей, изменение уровня звука, открытие входной двери. Не понимала, а только фиксировала.

— В два часа тринадцать минут сорок две секунды зарегистрировано открытие окна, — сказал специалист. — В два часа тринадцать минут сорок семь секунд — движение в коридоре. В два часа тринадцать минут пятьдесят три секунды — голосовая активность.

— Можно установить принадлежность голоса? — спросила Надежда Филипповна.

— С вероятностью, соответствующей установленному порогу, да.

— А здесь?

Специалист увеличил фрагмент.

— Здесь недостаточно исходных данных.

— Почему?

— Резкий акустический выброс. Сигнал частично перекрыт.

— Что означает «частично»?

— Что часть информации сохранилась, часть потеряна.

Надежда Филипповна кивнула.

На экране между двумя отметками оставалось четыре секунды. Четыре секунды между первым зарегистрированным ударом и следующим различимым акустическим событием.

Прокурор попросил увеличить изображение.

Специалист выполнил. Ничего нового не появилось.

— Можно установить, находились ли в этот момент оба нападавших внутри дома?

— По данным перемещения — да.

— Романов?

— Вероятно, да.

— Климов?

— Да.

— Можно установить их положение?

— С точностью до помещения.

Прокурор кивнул.

— Этого достаточно.

Надежда Филипповна посмотрела на него. Она уже знала, что именно ему кажется достаточным. И знала, что ей пока недостаточно. Она снова посмотрела на четыре секунды. Потом закрыла окно с временной шкалой.

— Пригласите Андрея Алексеевича Мельникова.

Сын вошёл в зал немного сутулясь. Ему было шестнадцать, и он старался держаться взрослее, чем было на самом деле. Он сел, назвал данные, выслушал предупреждение и некоторое время смотрел на Надежду Филипповну, не понимая, куда лучше положить руки.

— Андрей Алексеевич, — сказала она мягче обычного, — вам не нужно торопиться. Если вы чего-то не помните, так и скажите.

— Хорошо.

— Что вы слышали той ночью?

Он посмотрел вниз.

— Сначала папин голос.

— Что он сказал?

— Не помню точно.

— Можно приблизительно.

— Он спросил, кто там.

— Потом?

— Мама что-то сказала.

— Что?

— Не знаю.

— Вы вышли из комнаты?

— Нет.

— Почему?

Андрей пожал плечами.

— Папа сказал не выходить.

Прокурор сделал пометку.

— Вы слышали удар?

— Да.

— Один?

— Нет.

— Сколько?

Мальчик задумался.

— Два... нет. Наверное, три.

— Почему «наверное»?

— Потому что после первого я уже не считал.

— Вы слышали, что происходило между ударами?

— Какой-то шум.

— Речь?

— Да.

— Что говорили?

Он снова замолчал.

— Кажется, кто-то сказал: «Отойди».

Надежда Филипповна подняла глаза.

— Кто?

— Не знаю.

— Вы уверены, что слышали именно эти слова?

— Нет.

— Тогда что именно вы помните?

Андрей посмотрел на неё почти с облегчением.

— Что кто-то кричал.

— О чём?

— Не знаю.

Прокурор встал.

— Андрей Алексеевич, вы слышали голос отца после первого удара?

— Да.

— Что он сказал?

— Я уже говорил.

— Повторите, пожалуйста.

— Не помню.

Прокурор немного подождал.

— Вам казалось, что отец был спокоен?

Мальчик поднял голову.

— Нет.

— Он кричал?

— Да.

— Очень громко?

— Не знаю. Я был в комнате.

Прокурор сел.

Защитник не стал его перекрёстно допрашивать сразу.

Надежда Филипповна сама задала последний вопрос:

— Андрей Алексеевич, когда всё закончилось, вы вышли?

— Да.

— Что увидели?

Он долго молчал.

— Папа сидел на полу.

— Рядом с ним?

— Мама.

— А погибший?

— Я не смотрел.

Надежда Филипповна кивнула.

— Почему?

Андрей ответил совсем тихо:

— Не хотел.

Она не стала больше спрашивать. Когда он вышел, Надежда Филипповна ещё некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь. Потом взяла папку и перевернула несколько страниц. Под каждым свидетельским показанием стояли даты, подписи, отметки о разъяснении прав, сведения об условиях допроса. Всё было на месте. Порядок ничего не нарушил. И всё же ночь становилась всё менее определённой. Чем больше она знала, тем труднее было сказать, что именно произошло в те четыре секунды.

1.4

После ухода Андрея Алексеевича в зале ненадолго воцарилась та особая тишина, которая не означала перерыва и не принадлежала никому из присутствующих. Секретарь продолжала печатать, прокурор перебирал документы, защитник что-то говорил своему помощнику, наклонившись к нему через стол, но все делали это тише, чем прежде.

Надежда Филипповна посмотрела на часы. До конца заседания оставалось меньше получаса. Она могла начать исследование следующего тома, однако по опыту знала, что важные показания не стоит втискивать в оставшееся время только потому, что день ещё формально не закончился. В суде существовал свой порядок усталости: сначала уставали люди, затем слова, и уже после этого начинали уставать решения.

— На сегодня судебное следствие прервём, — сказала она. — Завтра продолжим исследование письменных доказательств.

Секретарь внесла распоряжение в протокол.

— Участники процесса, просьба явиться завтра к десяти часам.

Она поднялась. Все остальные тоже встали.

Утром Надежда Филипповна пришла раньше обычного. Здание ещё не успело наполниться голосами. В коридоре на первом этаже уборщица переставляла ведро с водой, где-то за стеной хлопнула дверь, потом всё снова затихло. Надежда Филипповна поднялась к себе и некоторое время стояла у окна.

Во дворе стояли машины сотрудников. Ночью выпал мокрый снег, к утру он уже начал таять, и на асфальте оставались серые пятна. Она подумала о четырёх секундах. За ночь они не стали длиннее. Не приобрели смысла. Это раздражало её больше, чем следовало.

Надежда Филипповна села за стол и открыла материалы. Вчера она отметила несколько вопросов, к которым хотела вернуться. Теперь, перечитывая их, поняла, что половина вопросов относится не к фактам, а к тому, как люди выбирали слова.

Пошёл или бросился. Шевельнулся или пытался подняться. Отойди или просто крик. Слова начинали менять форму, стоило задать им второй вопрос.

Она закрыла папку. До начала заседания оставалось двадцать минут.

Первым исследовали телефонные записи. Оператор связи предоставил данные о вызове, поступившем с телефона Елены Викторовны в службу экстренной помощи через шесть минут после открытия входной двери. Сам разговор сохранился.

Прокурор попросил воспроизвести запись.

Сначала из динамика донеслось тяжёлое дыхание. Потом женский голос:

— Алло... алло, вы меня слышите?

Другой голос — спокойный, служебный:

— Служба экстренной помощи. Что произошло?

— У нас... человек.

— Какой человек?

Пауза.

— Он... он лежит.

— Он ранен?

— Да.

— Кто ранил?

Дыхание.

— Муж.

В зале никто не пошевелился.

Надежда Филипповна слушала, не отрывая глаз от стола.

— Ваш муж находится рядом?

— Да.

— Он представляет опасность?

— Нет... я не знаю.

Запись оборвалась на несколько секунд, затем диспетчер снова спросил:

— Вы можете назвать адрес?

Елена Викторовна назвала.

— Оружие есть?

— Не знаю.

— У кого?

— Там был нож.

— Сейчас нож у вашего мужа?

— Нет.

— Где он?

— На полу.

— Мужчина, который ранен, держит его?

— Нет.

Пауза.

Потом голос Елены Викторовны:

— Алексей, отойди от него.

В этот раз в записи ясно различался мужской голос.

Низкий, сорванный:

— Я ничего не делаю.

После этого диспетчер спросил, находится ли раненый в сознании, но ответа не последовало.

Защитник поднял руку.

— Прошу обратить внимание суда на временную отметку фразы «Я ничего не делаю».

— Суд обратил, — сказала Надежда Филипповна.

Он кивнул.

Прокурор поднялся.

— У обвинения есть вопрос к специалисту, исследовавшему запись.

Специалист занял место.

— Можно установить, сколько времени прошло между последним ударом, зафиксированным системой дома, и телефонным вызовом?

— Около четырёх минут двадцати секунд.

— Что происходило в этот период?

Специалист посмотрел на него.

— Запись телефонного разговора начинается позже.

— Я спрашиваю о данных системы дома.

— В этот период фиксировалось движение нескольких лиц.

— Можно определить, кого именно?

— Нет.

— Резкие звуки?

— Нет.

— Новые удары?

— Акустических событий, соответствующих ударам, не зафиксировано.

Прокурор сел.

Защитник встал почти сразу.

— Скажите, отсутствие такой записи означает, что ударов не было?

— Нет.

— Почему?

— Система не предназначена для фиксации всех звуков.

— Значит, она могла их не зафиксировать?

— Могла.

— При каких условиях?

Специалист начал объяснять.

Надежда Филипповна слушала внимательно, но через несколько минут поняла, что разговор всё дальше уходит в устройство датчиков и всё меньше относится к делу.

— Достаточно, — сказала она. — Вопрос понятен.

На этот раз прокурор ничего не возразил.

Следующим был протокол осмотра тела.

Защитник попросил исследовать фотографии отдельно.

Прокурор взглянул на Надежду Филипповну.

— Возражений нет.

На экране появилась первая фотография.

Надежда Филипповна не любила демонстрировать такие изображения без необходимости, но здесь спор касался именно положения тела. Ничего другого они показать не могли.

Романов лежал на боку, лицом к стене. Правая рука была согнута под собой, левая вытянута вперёд. Нож находился примерно в метре от него.

Защитник подошёл к экрану.

— Обратите внимание на расположение ножа.

Прокурор не выдержал:

— Суд видит расположение ножа.

— Именно поэтому я прошу обратить внимание.

— Продолжайте, — сказала Надежда Филипповна.

— На рукоятке отсутствуют следы крови погибшего, — сказал адвокат. — Это подтверждается заключением эксперта.

Прокурор поднялся.

— Но не означает, что нож не находился в его руке до этого.

— Не означает.

— И не означает, что обвиняемый выбил нож из руки потерпевшего.

— Тоже не означает.

Надежда Филипповна посмотрела на обоих.

— Вы сейчас удивительным образом пришли к согласию. Продолжайте исследование.

Защитник сел.

Он несколько секунд листал документы, затем сказал:

— В материалах есть след обуви, ведущий от входной двери в сторону тела. Я хотел бы уточнить его последовательность.

На экране снова появилась схема.

Специалист объяснил: один след принадлежал Климову, другой не удалось идентифицировать из-за смазанности. Третий, частично перекрывавший предыдущие, принадлежал Алексею Сергеевичу.

— Когда он был оставлен? — спросил адвокат.

— Установить невозможно.

— До падения Романова?

— Невозможно установить.

— После?

— Тоже.

— Хорошо.

Адвокат вернулся на место.

Надежда Филипповна записала: Невозможно установить.

За это утро она услышала эти слова уже столько раз, что они начали приобретать самостоятельный вес.

Ей пришло в голову, что процедура состояла не только из того, что она могла сказать о прошлом, но и из тщательно обозначенных границ того, чего сказать не могла. Возможно, именно это и удерживало её от превращения в произвольное мнение: не полнота знания, которой никто не обладал, а обязанность всякий раз останавливаться там, где знание заканчивалось. Но останавливаться было трудно. За каждым таким местом оставался человек. Один — мёртвый. Другой — живой и сидящий в нескольких метрах от неё.

Перед обеденным перерывом прокурор попросил огласить результаты экспертизы, касающейся физического состояния погибшего. Надежда Филипповна разрешила.

В крови Романова обнаружили алкоголь. Не слишком много. Также следы вещества, внесённого в перечень запрещённых, однако концентрация не позволяла с уверенностью говорить о степени его влияния на поведение.

— Может ли это объяснить агрессивность потерпевшего? — спросил прокурор.

Эксперт ответил:

— Я не психиатр.

— Может ли исключить?

— Нет.

— Может ли подтвердить?

— Тоже нет.

Защитник тихо выдохнул.

Надежда Филипповна заметила это, но ничего не сказала.

— Какие ещё обстоятельства установлены? — спросила она.

Эксперт перевёл страницу.

— У потерпевшего обнаружены повреждения кистей обеих рук.

— Какого характера?

— Поверхностные ссадины и ушибы.

— Они могли возникнуть при падении?

— Могли.

— При попытке защититься от ударов?

— Могли.

Прокурор поднялся.

— А при попытке отнять предмет?

Эксперт посмотрел на него.

— Тоже могли.

Защитник усмехнулся беззвучно.

Надежда Филипповна закрыла глаза на секунду. Ей вдруг вспомнилась старая формула, которую она когда-то услышала ещё в первые годы работы: суд не выбирает из возможного наиболее удобное; суд должен установить то, что было. Формула казалась безупречной, пока не сталкивалась с делом. То, что было, не сохранялось нигде в чистом виде. Оно исчезало в ту же секунду, когда происходило, оставляя после себя кровь, следы, память, слова и несколько предметов, каждый из которых мог быть прочитан только с помощью других.

Надежда Филипповна посмотрела на часы.

— Объявляется перерыв.

Алексей Сергеевич встал.

Конвоир коснулся его локтя. Они пошли к двери. Уже у выхода Алексей Сергеевич неожиданно обернулся. Надежда Филипповна встретилась с ним взглядом. Он ничего не сказал. Да она и не ждала.

Через час суд должен был начать исследовать его собственные показания, данные на следствии. И Надежда Филипповна впервые подумала, что именно там дело, возможно, станет не яснее, а опаснее. Потому что до сих пор говорили все, кроме человека, который в ту ночь держал в руках фонарь.

1.5

После перерыва Алексей Сергеевич вернулся в зал вместе с конвоиром. Теперь он выглядел собраннее, хотя Надежда Филипповна не могла сказать, изменилось ли в нём что-нибудь на самом деле или просто несколько часов неподвижного ожидания сделали эту перемену заметной.

Защитник наклонился к нему и тихо спросил:

— Готов?

Алексей Сергеевич кивнул.

Надежда Филипповна открыла протокол его первого допроса.

— Стороны не возражают против исследования показаний обвиняемого, данных на предварительном следствии?

— Нет, — сказал прокурор.

— Не возражаем, — ответил защитник.

Она перевела взгляд на Алексея Сергеевича.

— Алексей Сергеевич, после этого вам будет предоставлена возможность пояснить, подтверждаете ли вы данные показания полностью или частично. Всё понятно?

— Да.

Секретарь вывела на экран текст протокола.

Первые страницы касались обстоятельств, которые не оспаривались. Алексей Сергеевич проснулся от звука разбитого стекла. Разбудил жену, попросил её не выходить. Вышел в коридор и увидел двоих мужчин. Один находился у окна, второй — ближе к лестнице.

Дальше в протоколе говорилось:

«Я увидел, что мужчина, находившийся передо мной, держит в правой руке предмет, похожий на нож. Он сделал движение в мою сторону. Я испугался за себя и за семью, поэтому схватил находившийся в коридоре металлический фонарь и ударил его».

Надежда Филипповна остановила чтение.

— Алексей Сергеевич, эту часть подтверждаете?

— Да.

— Предмет, похожий на нож. Почему «похожий»?

Он подумал.

— Потому что я тогда не разглядывал.

— Сейчас вы знаете, что это был нож?

— Да.

— В момент удара вы это знали?

— Я видел лезвие.

Прокурор поднял голову.

— В предыдущих показаниях вы сказали, что увидели «блестящий предмет».

Алексей Сергеевич посмотрел на экран.

— Значит, так и сказал.

— Почему сейчас говорите иначе?

— Потому что сейчас знаю, что это был нож.

— Я спрашиваю о том, что вы видели тогда.

— Тогда я увидел нож.

— Но сказали следователю «предмет»?

— Да.

Прокурор выдержал паузу.

— Почему?

Алексей Сергеевич пожал плечами.

— Не знаю.

Защитник чуть повернул голову, но вмешиваться не стал.

Надежда Филипповна продолжила чтение.

После первого удара, согласно первоначальным показаниям, Романов упал, но почти сразу начал подниматься. Алексей Сергеевич утверждал, что увидел нож рядом с его рукой и решил, что тот пытается снова завладеть им.

Далее следовало:

«Я не могу точно сказать, сколько раз ударил. Помню, что ударил ещё. Потом ещё раз. В какой момент он перестал двигаться, не знаю».

Она дочитала абзац и закрыла протокол.

— Подтверждаете?

— В целом — да.

— Что означает «в целом»?

Алексей Сергеевич посмотрел на свои руки.

— Я не уверен, что он пытался взять нож.

Прокурор сразу поднялся.

— А на предварительном следствии вы утверждали это определённо.

— Тогда мне так казалось.

— А сейчас?

— Сейчас не знаю.

— Почему?

Он долго молчал.

Надежда Филипповна уже собиралась напомнить ему о вопросе, когда Алексей Сергеевич сказал:

— Потому что я всё время об этом думаю.

В его голосе не было ни оправдания, ни попытки вызвать сочувствие. Просто усталость.

Прокурор сел.

— Суду необходимо установить, что происходило в тот момент, а не то, что вам стало казаться позднее, — сказала Надежда Филипповна.

— Я понимаю.

— Тогда расскажите.

Алексей Сергеевич поднял голову.

— Можно своими словами?

— Конечно.

Он посмотрел сначала на неё, потом куда-то в сторону экрана, который теперь погас.

— Я проснулся. Сначала вообще ничего не понял. Елена сказала, что стекло разбилось. Я вышел. Увидел человека у окна и второго здесь...

Он указал рукой на пространство перед собой, будто коридор дома находился в нескольких шагах.

— Я спросил, кто они такие. Один мне ответил... Не помню что. Матом что-то. Я пошёл вперёд, он тоже.

— Как близко вы находились друг от друга?

— Метра два. Может, меньше.

— Какой из мужчин?

— Романов.

— Что было в его руках?

— Нож.

— Вы это видели?

— Да.

— Чётко?

Алексей Сергеевич нахмурился.

— Надежда Филипповна, там темно было.

— Понимаю. Но нож вы видели?

— Да.

Она кивнула.

— Что он сделал?

— Поднял руку.

— Как именно?

Алексей Сергеевич попытался показать движение, но остановился.

— Не знаю. Вот так, наверное.

— Он замахнулся?

— Не знаю.

— Сделал выпад?

— Нет.

— Пошёл на вас?

— Да.

Прокурор поднялся.

— Шагнул?

— Да.

— Один раз?

— Я не считал.

— Бежал?

— Нет.

— Тогда почему вы решили, что он собирается вас убить?

Алексей Сергеевич посмотрел на него.

— Потому что он стоял передо мной ночью в моём доме с ножом.

Прокурор ничего не сказал.

Защитник впервые за всё время чуть заметно откинулся на спинку стула.

Надежда Филипповна опустила взгляд на протокол. Ответ был слишком понятным. Именно поэтому она должна была быть осторожна.

— Вы схватили фонарь, — сказала она. — Где он находился?

— На тумбе.

— Почему именно его?

— Больше ничего не было.

— Нож вы пытались отобрать?

— Нет.

— Почему?

Алексей Сергеевич ответил сразу:

— Потому что он был далеко.

— Два метра?

— Может, полтора.

— И вы взяли фонарь?

— Да.

— Что произошло после первого удара?

Он снова опустил взгляд.

— Он упал.

— Сразу?

— Да.

— Нож остался у него?

— Не знаю.

— Вы его видели?

— Нет.

— Что вы сделали?

— Не знаю.

Надежда Филипповна подняла глаза.

— В каком смысле?

— Я помню, что ударил. Потом он лежал. Потом... всё.

— Но вы нанесли ещё удары.

— Да.

— Почему?

Алексей Сергеевич некоторое время молчал.

— Потому что думал, что он сейчас встанет.

— Вы видели, что он пытается встать?

— Я не знаю.

— Алексей Сергеевич.

Он поднял голову.

— Да.

— Вы его видели или нет?

— Видел.

— Что именно?

— Он двигался.

— Как?

— Я не помню.

— Руками?

— Возможно.

— Ногами?

— Возможно.

— Поворачивался?

— Да.

— Вы уверены?

— Нет.

Прокурор взял со стола папку.

— Разрешите вопрос.

— Пожалуйста.

Он подошёл на несколько шагов ближе.

— Алексей Сергеевич, после первого удара Романов находился на полу?

— Да.

— Нож был у него в руках?

— Не знаю.

— Он пытался подняться?

— Не знаю.

— Он наносил вам удары?

— Нет.

— Пытался?

— Не знаю.

Прокурор закрыл папку.

— Тогда скажите, от какой конкретно угрозы вы продолжали защищаться.

Алексей Сергеевич смотрел на него.

Надежда Филипповна ждала. Вопрос был поставлен правильно. Он должен был прозвучать.

Алексей Сергеевич наконец ответил:

— Я не знаю, когда она закончилась.

Прокурор слегка качнул головой.

— Угроза — это не то, что вы должны были чувствовать. Угроза либо существовала, либо нет.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал прокурор, — если бы понимали, вы могли бы объяснить, что именно видел перед собой.

Алексей Сергеевич вдруг выпрямился. До этого он сидел, немного подавшись вперёд, как человек, давно приготовившийся к разговору, который не сможет закончиться удачно. Теперь он посмотрел на прокурора внимательнее.

— Я видел человека, — сказал он. — И знал, что нас в доме трое. Моя жена, сын... дочь наверху была. Я не знал, где второй. Не знал, кто ещё может войти. И я не знал, что он сделает через секунду. Вот это я видел.

Прокурор молчал.

— А потом он лежал, — продолжил Алексей Сергеевич уже тише. — И я всё равно не знал.

Защитник медленно положил карандаш на стол.

Надежда Филипповна сделала пометку, хотя понимала, что запись не передаст главного: последняя фраза не была произнесена как оправдание. Скорее как признание в том, что он и сам не мог теперь провести границу.

Она посмотрела на прокурора.

— Ещё вопросы?

— Да.

Тот раскрыл папку.

— В ходе следствия вы заявляли, что после первого удара услышали голос жены.

— Да.

— Что она сказала?

Алексей Сергеевич помолчал.

— Не знаю.

— Не помните?

— Нет.

— Но на допросе сказали: «Она кричала, чтобы я остановился».

Он поднял голову.

Впервые за всё заседание на его лице появилось нечто похожее на недоумение.

— Я так сказал?

— Да.

— Тогда, наверное, сказала.

Прокурор перелистнул страницу.

— Сейчас вы этого не помните?

— Нет.

— А может быть, она действительно требовала, чтобы вы прекратили наносить удары?

— Может быть.

— И вы продолжили?

Алексей Сергеевич медленно кивнул.

— Да.

Надежда Филипповна почувствовала, как дело снова изменило направление. Всего на несколько градусов. Но этого было достаточно. Она посмотрела на экран, где секретарь уже вывела следующий фрагмент протокола.

За пределами зала всё оставалось прежним: люди ходили по коридорам, в соседних кабинетах рассматривались другие дела, работали системы, отсчитывалось время. А здесь перед ней постепенно складывалась ночь, которой никто не мог вернуть. Не такая, какой она была. Только такая, какой её удавалось восстановить.

1.6

— Я хотел бы уточнить, — сказал защитник.

Прокурор уже сел, и его лицо снова стало спокойным, почти бесстрастным. Алексей Сергеевич смотрел перед собой.

— Пожалуйста.

Адвокат не стал вставать сразу. Он ещё раз посмотрел в свои записи, словно выбирал, с какого места начать.

— Алексей Сергеевич, когда вы услышали голос жены, вы понимали, где она находится?

— Нет.

— То есть вы не видели её?

— Нет.

— Вы вообще в тот момент могли видеть всю прихожую?

— Нет.

— Почему?

— Там узко. И... — он на секунду замолчал. — Всё происходило передо мной. Я смотрел на него.

— На Романова?

— Да.

— А Климова вы видели?

— До первого удара.

— Потом?

— Нет.

— Вы знали, где он?

— Нет.

— Могли видеть, что он ушёл?

— Нет.

— Хорошо.

Адвокат поднялся.

— После первого удара вы полагали, что Романов перестал представлять опасность?

— Нет.

— Почему?

Прокурор чуть сдвинулся на стуле.

Надежда Филипповна заметила это движение.

Алексей Сергеевич медлил с ответом.

— Потому что я не знал.

— Чего именно вы не знали?

— Всего.

— Поясните.

Он провёл ладонью по лицу.

— Нож где. Встанет он или нет. Где второй. Где жена. Дети... Я знал, что они в доме, но не знал, вышли или нет.

— Вы слышали их?

— Нет.

— Значит, вы допускали, что нападавшие могут добраться до них?

— Я ничего не допускал. Я просто... — он запнулся. — Я не успевал тогда так думать.

Адвокат кивнул.

— Что вы чувствовали?

Прокурор поднялся.

— Возражаю. Вопрос не относится к фактическим обстоятельствам.

Надежда Филипповна на мгновение задумалась.

— Частично относится. Обвиняемый утверждает, что действовал в состоянии необходимой обороны. Его восприятие ситуации подлежит исследованию. Возражение отклоняется.

Адвокат повторил:

— Что вы чувствовали?

Алексей Сергеевич посмотрел на него.

— Не знаю.

— Попробуйте.

— Я хотел, чтобы это закончилось.

— Что именно?

— Чтобы они ушли.

— Вы хотели убить Романова?

— Нет.

— После первого удара?

Он посмотрел вниз.

— Нет.

— После второго?

Пауза.

— Нет.

— А после третьего?

Алексей Сергеевич поднял голову.

— Он уже ничего не делал.

Защитник кивнул и сел.

Прокурор медленно открыл папку.

— Разрешите.

— Пожалуйста.

— Алексей Сергеевич, вы только что сказали, что после третьего удара Романов уже ничего не делал.

— Да.

— А до третьего?

— Не знаю.

— Но после второго он двигался?

— Возможно.

— В каком направлении?

— Не знаю.

— К вам?

— Не знаю.

— От вас?

— Не знаю.

— К ножу?

— Не знаю.

Прокурор положил папку на стол.

— Тогда на каком основании вы продолжали наносить удары?

Защитник поднялся.

— Вопрос уже задавался.

— Теперь обвиняемый дал дополнительные показания.

Надежда Филипповна посмотрела на обоих.

— Возражение отклоняется. Алексей Сергеевич, отвечайте.

Тот медленно кивнул.

— Я не продолжал.

В этот раз даже секретарь перестала печатать.

Надежда Филипповна посмотрела на него.

— Поясните.

— Я не думал: сейчас продолжу. Я ударил. Потом ещё ударил. А потом всё закончилось.

Прокурор нахмурился.

— Вы хотите сказать, что не контролировали свои действия?

— Нет.

— Тогда что?

— Не знаю, как это объяснить.

— Но суду нужно объяснение.

Алексей Сергеевич посмотрел на него устало.

— Я понимаю.

— Вы могли остановиться после первого удара?

Долгая пауза.

— Наверное.

— После второго?

Он закрыл глаза.

— Не знаю.

— Почему не знаете?

— Потому что я не остановился.

Прокурор сел.

Надежда Филипповна некоторое время смотрела на обвиняемого. Она знала, к чему стремился прокурор. Его вопрос был необходимым: если возможность остановиться существовала, но человек продолжал применять силу, это обстоятельство нельзя было отодвинуть в сторону только потому, что первые секунды нападения действительно были опасны. Но ответ Алексея Сергеевича тоже нельзя было отбросить. Он не отрицал того, что произошло. Не говорил, будто всё сделал правильно. Это, пожалуй, и мешало больше всего.

Когда допрос закончился, Надежда Филипповна объявила небольшой перерыв. В коридор она не вышла. Осталась в зале и сидела неподвижно, пока участники собирали бумаги. Через несколько минут дверь закрылась за последним из них. Только тогда она позволила себе посмотреть на место, где сидел Алексей Сергеевич.

Пустой стул.

Она подумала, что суд почти всегда видит человека уже после того, как главное в его жизни произошло. К ней приходили не сами события, а их последствия, причём каждое уже прошло через множество рук: следователя, эксперта, оперативного сотрудника, адвоката, прокурора. Даже непосредственный участник приносил не событие. Только память о нём. И всё же решение требовалось принять так, словно прошедшее могло быть положено перед ней целиком.

Надежда Филипповна поднялась и подошла к окну. Во дворе тающий снег окончательно превратился в воду. По асфальту медленно ехала машина, осторожно объезжая лужи. Она вернулась на место, когда услышала, как в коридоре снова заговорили люди.

После перерыва прокурор заявил ходатайство.

— В связи с показаниями обвиняемого сторона обвинения просит огласить заключение психолого-психиатрической экспертизы в части, касающейся его способности воспринимать обстоятельства происходящего и руководить своими действиями.

Защитник посмотрел на него.

— Не возражаем.

Надежда Филипповна кивнула.

Экспертиза была проведена уже после задержания. Несколько специалистов изучали медицинские документы, беседовали с обвиняемым, проводили тестирование. Вывод оказался однозначным: каким-либо психическим расстройством, исключающим вменяемость, Алексей Сергеевич не страдал; во время происшествия мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими.

Прокурор закончил чтение.

— У защиты есть вопросы к выводам?

— Есть, — сказал адвокат.

Он поднялся.

— Экспертиза устанавливает способность руководить своими действиями в юридическом смысле?

— Да.

— Она устанавливает, что обвиняемый в каждую конкретную секунду объективно и правильно оценивал степень опасности?

Прокурор ответил раньше эксперта:

— Это не вывод экспертизы.

— Именно.

Надежда Филипповна посмотрела на защитника.

Тот продолжил:

— Может ли человек, сохраняя способность осознавать свои действия, ошибаться относительно того, сохраняется ли опасность?

Эксперт ответил:

— Может.

— Может ли он ошибаться под воздействием внезапно возникшей ситуации?

— Может.

— Может ли страх влиять на оценку временной последовательности событий?

— Может.

— Например, человек может воспринимать несколько секунд как более продолжительный промежуток?

— В определённых условиях — да.

Прокурор встал.

— Прошу не превращать экспертизу в реконструкцию обстоятельств.

— Суд это понимает, — сказала Надежда Филипповна. — Вопросы касаются общих возможностей восприятия.

Она сделала паузу.

— Но конкретные выводы о том, что именно воспринимал Алексей Сергеевич, эксперт сделать не может. Верно?

— Верно.

— Хорошо.

Эксперт сел.

Надежда Филипповна ещё некоторое время просматривала заключение. Перед ней снова возникла граница. Человек мог ошибаться. Но не всякая ошибка освобождала его от ответственности. Человек мог бояться. Но страх сам по себе не превращал любое действие в оборону. Человек мог быть уверен, что опасность продолжается. Но суд должен был установить не только то, что он думал, а то, имелись ли у этой уверенности основания. Иначе всякий предел становился внутренним. Каждый определял бы его сам.

Она подняла глаза.

— На сегодня достаточно. Завтра переходим к исследованию обстоятельств, характеризующих действия Романова и Климова до проникновения в дом, а затем закончим судебное следствие.

Прокурор собрал бумаги.

Защитник кивнул.

Алексей Сергеевич ничего не сказал.

Когда конвоир повёл его к двери, он вдруг остановился.

Надежда Филипповна подняла глаза.

— Что-то хотите заявить?

— Нет.

Он постоял ещё секунду.

— Просто...

Конвоир слегка повернулся к нему.

Алексей Сергеевич посмотрел на Надежду Филипповну.

— Вы завтра будете?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что она не сразу поняла его.

— Буду.

Он кивнул.

— Хорошо.

И вышел.

Надежда Филипповна ещё некоторое время сидела неподвижно. Этот вопрос не имел отношения к материалам дела. Ни к доказательствам. Ни к процедуре. Но почему-то ей показалось, что за последние два дня это был первый вопрос, на который она могла ответить совершенно точно.

1.7

На следующий день прокурор начал с характеристики погибшего.

Надежда Филипповна сначала удивилась этому выбору. Обычно такие материалы исследовали быстрее, почти формально, если они не содержали сведений, непосредственно относящихся к событию. Но здесь защита накануне заявила, что обстоятельства, связанные с личностью Романова и Климова, могли иметь значение для оценки обстановки нападения.

Прокурор, разумеется, не возражал против исследования. Он только не считал, что из этих материалов можно сделать те выводы, на которые рассчитывала защита.

— Романов Сергей Андреевич, — начал он, — ранее судимостей не имел. К административной ответственности за насильственные правонарушения не привлекался. На учёте в специализированных учреждениях не состоял.

Защитник смотрел перед собой.

— Вместе с тем, — продолжил прокурор, — в материалах имеется информация о двух прекращённых проверках, в рамках которых Романов фигурировал как лицо, возможно причастное к конфликтам с применением физической силы. Обвинительных решений по данным обстоятельствам не принималось.

— Именно, — негромко сказал адвокат.

Прокурор поднял на него глаза.

— Именно поэтому я и обращаю на это внимание.

Надежда Филипповна перелистнула лист. Две проверки. Одна закончилась примирением сторон. Во второй не удалось установить, кто именно первым начал драку. Ничего, что могло бы быть представлено суду как доказательство склонности Романова к насилию. И всё же в материалах оставались свидетельские объяснения, составленные задолго до той ночи, где разные люди почти одинаковыми словами описывали его как человека, который «заводился быстро».

Она отложила бумаги. Эти слова ничего не доказывали. Но и не исчезали оттого, что ничего не доказывали. О Климове материалов было больше.

Несколько административных правонарушений. Мелкое хищение. Участие в драке. Незаконное проникновение в помещение, прекращённое за отсутствием достаточных доказательств состава преступления.

Прокурор перечислял их без особого нажима.

— Всё это, — сказал он в конце, — не имеет прямого отношения к действиям Мельникова в момент причинения смерти Романову.

— Но имеет отношение к тому, кем были люди, ворвавшиеся в его дом, — ответил защитник.

— Мельников не располагал этими сведениями.

— Не располагал. Он располагал тем, что видел.

Надежда Филипповна подняла руку.

— Стороны, достаточно. Оценка будет дана судом.

Защитник сел.

Прокурор продолжил:

— В данном случае установлено проникновение в жилище в ночное время группой лиц. У одного из них имелся нож. Эти обстоятельства обвинением не оспариваются.

Он сделал небольшую паузу.

— Спорным является иной вопрос: в какой момент непосредственная опасность прекратилась.

Надежда Филипповна записала последнюю фразу. Именно так. Не была ли опасность вообще. Не имел ли Алексей Сергеевич права защищаться. А в какой момент. Иногда всё дело сжималось до одной точки.

Затем суд исследовал показания двух сотрудников полиции, прибывших на место.

Первый, старший наряда, говорил быстро и уверенно.

— Дверь была открыта. Женщина стояла в прихожей. Ещё один мужчина сидел на полу у стены.

— Алексей Сергеевич Мельников?

— Да.

— Что он делал?

— Ничего.

— В каком состоянии находился?

Сотрудник задумался.

— Нормальном.

Защитник поднял брови.

— Что значит «нормальном»?

— Ну... в сознании. Понимал вопросы.

— Это всё?

— Он был возбуждён.

— А женщина?

— Плакала.

— Что говорил Мельников?

— Спросил, жив ли тот.

В зале стало тихо.

Надежда Филипповна посмотрела на протокол. В материалах действительно была эта фраза.

— В какой момент он это спросил? — уточнила она.

— Когда мы зашли.

— Романов уже был осмотрен медиками?

— Нет.

— Почему Мельников сам не подошёл к нему?

Полицейский пожал плечами.

— Не знаю.

— Он объяснял?

— Сказал, что думал, нельзя трогать.

Защитник опустил глаза.

Прокурор спросил:

— У Мельникова были какие-либо повреждения?

— Небольшая ссадина на руке.

— Где именно?

— На предплечье.

— От ножа?

— Не установлено.

— Больше повреждений?

— Нет.

— Хорошо.

Второй сотрудник оказался моложе и говорил значительно осторожнее. На большинство вопросов он отвечал: «Насколько помню», «кажется», «надо смотреть рапорт».

Прокурор несколько раз пытался добиться от него точного описания поведения Алексея Сергеевича, но в конце концов отступил.

Защитник спросил:

— Вы слышали, как Мельников объяснял произошедшее?

— Да.

— Что он сказал?

Полицейский посмотрел в сторону.

— Что они влезли в дом.

— И?

— Что один был с ножом.

— И?

— Что он ударил.

— Сколько раз?

— Не помню.

— Он говорил, что хотел убить?

— Нет.

— Говорил, что защищался?

Сотрудник подумал.

— Он не формулировал так.

— А как?

— Говорил: «У меня дети дома».

Защитник сел.

Надежда Филипповна отметила это. Не как доказательство. Просто как часть той ночи.

После полицейских исследовали запись с нагрудной камеры одного из них.

Изображение было неровным. Камера двигалась вместе с человеком, и первое, что увидел суд, оказался пол коридора, затем стена, женские ноги, край двери. Потом появился Алексей Сергеевич. Он действительно сидел у стены. Лицо его было почти белым.

— Где нож? — спросил голос за кадром.

Алексей Сергеевич поднял руку и показал.

— Там.

— Не двигайтесь.

Он кивнул.

— Он живой?

— Не знаю.

— Кто это сделал?

Алексей Сергеевич посмотрел на полицейского.

— Я.

— Зачем?

И здесь запись оборвалась.

Прокурор поднял глаза.

— По техническим причинам?

— Аккумулятор, — ответил сотрудник.

Защитник усмехнулся.

— Удачно.

— Возражаю, — сказал прокурор.

— Замечание защитнику, — произнесла Надежда Филипповна. — Воздержитесь от комментариев.

Адвокат коротко кивнул.

Но вопрос «зачем?» остался. Никто на него тогда не ответил.

К полудню судебное следствие подошло к концу.

Надежда Филипповна спросила стороны, имеются ли дополнительные ходатайства.

Прокурор ответил первым:

— Нет.

Защитник встал.

— Есть одно.

Он открыл папку.

— Прошу суд дополнительно допросить Елену Викторовну Мельникову.

Прокурор нахмурился.

— По каким обстоятельствам?

— По обстоятельствам разговора с обвиняемым непосредственно перед вызовом экстренных служб.

— Она уже допрошена.

— По этому поводу — нет.

Надежда Филипповна посмотрела материалы.

Действительно. В протоколе первого допроса Елены Викторовны этот разговор упоминался только вскользь.

— Возражения?

Прокурор поднялся.

— Возражаю. Защита имела возможность задать соответствующие вопросы при первоначальном допросе.

— Это не основание для отказа, — сказала Надежда Филипповна.

Он замолчал.

Она ещё раз посмотрела на ходатайство.

— Суд удовлетворяет его. Пригласите Елену Викторовну.

Женщина вошла через несколько минут. На этот раз она села сразу, не оглядываясь по сторонам.

Надежда Филипповна заметила, что сегодня на ней был тот же тёмный пиджак.

— Елена Викторовна, суду необходимо уточнить один вопрос. После произошедшего, до вашего звонка в экстренную службу, вы разговаривали с мужем?

— Да.

— О чём?

Она посмотрела на Алексея Сергеевича.

Он не повернул головы.

— Я спросила, зачем он это сделал.

Защитник поднялся.

— И что он ответил?

Елена Викторовна сжала губы.

— Сначала ничего.

— Потом?

— Сказал, что не знает.

В зале снова стало тихо.

— Дословно?

— Нет.

— Как именно он это сказал?

— «Не знаю».

— И всё?

Она посмотрела на адвоката.

— Потом сказал: «Он не вставал».

Надежда Филипповна медленно подняла глаза.

Защитник застыл.

Прокурор уже записывал.

— Елена Викторовна, — спросила Надежда Филипповна, — вы уверены, что именно так?

— Да.

— Что вы ему ответили?

Женщина долго молчала.

— Ничего.

— Почему?

— Не знаю.

Защитник снова поднялся.

— Елена Викторовна, вы раньше говорили, что после первого удара отвернулись. Вы могли видеть, пытался ли Романов подняться?

— Нет.

— А Алексей Сергеевич говорил вам об этом?

— Нет.

— То есть, говоря «он не вставал», что он имел в виду?

Прокурор немедленно встал.

— Возражаю. Свидетель не может объяснять внутренний смысл слов другого человека.

— Возражение принимается, — сказала Надежда Филипповна.

Защитник кивнул.

— Тогда иначе. Алексей Сергеевич говорил вам, что видел, как Романов пытался встать?

— Нет.

— Что он говорил?

Елена Викторовна закрыла глаза.

— Я уже сказала.

— «Он не вставал».

— Да.

— И «не знаю».

— Да.

Защитник сел.

Надежда Филипповна смотрела на женщину.

— Елена Викторовна, после этого разговора вы спросили мужа что-нибудь ещё?

— Да.

— Что именно?

— Я спросила: «Почему ты не остановился?»

Алексей Сергеевич медленно поднял голову.

Надежда Филипповна заметила это движение.

— Что он ответил?

Елена Викторовна посмотрела на него.

— Ничего.

— Он молчал?

— Да.

— Долго?

— Я не знаю.

Она снова опустила глаза.

— Потом приехали.

Надежда Филипповна отпустила её.

Когда дверь за Еленой Викторовной закрылась, она некоторое время не переходила к следующему вопросу.

Прокурор уже получил то, что ему было нужно.

Защита — тоже.

Каждый мог построить из этих двух коротких фраз собственную картину.

Он не вставал.

Или:

Не знаю.

Но ни одна из них не была достаточной.

Надежда Филипповна закрыла материалы.

— Судебное следствие объявляется оконченным. Стороны готовы к прениям?

— Готовы, — сказал прокурор.

— Готовы, — ответил защитник.

Она посмотрела на часы. Время уже перевалило за полдень, однако в этот момент ей не хотелось откладывать. Самое важное в деле начиналось теперь. До сих пор процедура собирала прошлое. Теперь ей предстояло решить, что именно из этого прошлого может стать основанием для приговора.

1.8

Прокурор выступал без бумаги перед собой.

Надежда Филипповна знала его уже несколько лет и поэтому не удивилась. В сложных делах он обычно приносил в зал толстую папку, но говорил так, словно каждый раз заново прокладывал путь через знакомый материал. Иногда это производило впечатление искреннего поиска, иногда — хорошо отработанного умения скрыть подготовку. Сейчас она не могла сказать, что именно было перед ней.

— Уважаемый суд, — начал он, — в ходе судебного следствия сторона обвинения не оспаривала и не оспаривает права Алексея Сергеевича Мельникова на необходимую оборону.

Он сделал паузу.

— Это принципиально.

Защитник поднял глаза.

— В его жилище ночью проникли двое мужчин. Один из них был вооружён ножом. В доме находились жена и двое детей обвиняемого. Сам факт опасности, возникшей в первые минуты происшествия, не вызывает сомнений.

Он говорил ровно, без особого нажима.

— Но уголовный закон предоставляет человеку право защищаться от общественно опасного посягательства. Не от совершённого посягательства вообще. Не от памяти о нём. Не от возможного развития событий, которое уже перестало быть непосредственной реальностью.

Надежда Филипповна почувствовала, как защитник чуть пошевелился на стуле.

— Именно здесь проходит граница, которую суд обязан установить.

Прокурор подошёл к экрану. На нём появилась схема дома.

— Романов находился в коридоре. После первого удара он упал. Это подтверждается показаниями обвиняемого, характером повреждений и заключением эксперта. После второго удара он получил тяжёлую травму головы, вследствие которой его способность к активным действиям была существенно ограничена.

Защитник негромко произнёс:

— Существенно — не значит полностью.

Прокурор повернулся.

— Это верно. И именно поэтому обвинение не утверждает, что опасность прекратилась в момент первого удара.

Он снова посмотрел на судью.

— Однако в какой-то момент она прекратилась.

Эта фраза прозвучала почти спокойно.

— И после этого, согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, Романову были нанесены ещё два удара. Один из них — по голове, другой — по плечу и шее. Последний удар, как установлено, был нанесён человеку, уже находившемуся в положении, при котором он не мог непосредственно угрожать Мельникову.

Надежда Филипповна посмотрела на лист заключения.

Формулировка эксперта была осторожнее. Не «не мог угрожать», а «с учётом положения тела и характера имеющихся повреждений вероятность активного нападения представлялась ограниченной».

Но прокурор не исказил смысл настолько, чтобы она должна была его остановить.

Он продолжал:

— Защита неоднократно обращала внимание на субъективное восприятие обвиняемого. Он боялся. Он не знал, где находится второй нападавший. Он не мог точно оценить положение ножа.

Прокурор слегка развёл руками.

— Всё это суду известно. И всё это должно быть принято во внимание.

Он помолчал.

— Но если признать, что страх сам по себе способен неопределённо продлевать состояние необходимой обороны, мы фактически лишим это понятие всякого предела.

Защитник теперь смотрел на него не отрываясь.

— Человек может ошибаться, — продолжил прокурор. — Но ошибка должна иметь связь с действительностью. Иначе всякий, кто после устранения непосредственной опасности продолжил насилие, сможет сказать: «Мне казалось, что опасность ещё существует».

Он поднял палец.

— Алексей Сергеевич сам сообщил суду, что Романов после третьего удара уже ничего не делал. Елене Викторовне непосредственно после происшествия он сказал: «Он не вставал». На вопрос, почему не остановился, он не смог ответить.

— Он находился в состоянии сильнейшего стресса, — сказал защитник.

— Ваша очередь будет после моей.

— Замечание принято, — ответил адвокат.

Прокурор продолжил:

— Никто не требует от человека, оказавшегося в опасности, математической точности. Но закон не требует и невозможного. Он требует одного: чтобы защита соответствовала продолжающемуся посягательству.

Надежда Филипповна невольно подумала, что именно это слово — соответствовала — легче всего произнести уже после. После экспертиз. После измерений. После того как движение человека распалось на отдельные фазы.

— В данном деле, — сказал прокурор, — есть момент, который невозможно устранить никакими сомнениями.

Он повернулся к Алексею Сергеевичу.

— Обвиняемый сам не знает, почему продолжал наносить удары.

В зале было тихо.

— Он не говорит, что видел новую атаку. Не говорит, что Романов поднимался. Не говорит, что тот пытался завладеть ножом. Он не может объяснить, какую именно непосредственную угрозу отражал.

Прокурор вернулся к своему месту.

— Уважаемый суд, необходимая оборона не требует от человека ждать первого удара. Но она заканчивается там, где заканчивается посягательство.

Он сделал последнюю паузу.

— Вопрос состоит не в том, имел ли Мельников право защищаться.

— Он имел.

— Вопрос в том, сохранил ли он это право до последнего удара.

Прокурор попросил признать Алексея Сергеевича виновным в причинении смерти при превышении пределов необходимой обороны.

После этого сел.

Надежда Филипповна некоторое время смотрела на бумаги. В обычном порядке она должна была предоставить слово защите.

Но сначала спросила:

— Защитник, вам требуется перерыв?

Адвокат покачал головой.

— Нет.

Он встал медленнее, чем прокурор.

Несколько секунд молчал, разглядывая материалы на своём столе.

— Уважаемый суд, — сказал он наконец, — я начну с того, с чем согласен мой процессуальный оппонент.

Он посмотрел на прокурора.

— Да, Алексей Сергеевич не должен был ждать первого удара.

Прокурор не пошевелился.

— И я скажу больше. Он не должен был ждать, пока ему объяснят, что именно собирается сделать человек с ножом, незаконно проникший ночью в дом, где находятся его дети.

Защитник поднял с пола папку и положил её на стол.

— Весь процесс обвинение последовательно предлагает нам установить точный момент, когда опасность прекратилась.

Он раскрыл материалы.

— Сначала предполагалось, что это произошло после первого удара. Экспертиза не позволила утверждать этого определённо. Затем — после второго. Но и здесь мы получили лишь вероятностную оценку. Теперь обвинение говорит: где-то между вторым и последним ударом.

Он поднял глаза.

— Где именно?

Прокурор ничего не ответил.

— Я спрашиваю не риторически. Потому что от этого зависит уголовная ответственность человека.

Адвокат сделал несколько шагов.

— Между ударами прошло сколько времени?

Он посмотрел на эксперта, хотя тот уже не находился за столом.

— Мы не знаем. Две секунды? Четыре? Восемь? Никто не знает.

— Что делал Романов после первого удара?

Обвиняемый не помнит.

Жена не видела.

Климов утверждает одно, но его показания менялись.

Эксперт может судить только по последствиям.

— Где находился нож?

Точно неизвестно.

— Где находился второй нападавший?

Обвиняемый не знал.

Жена не знала.

— Мог ли Романов после падения совершить ещё одно опасное действие?

Эксперт этого не исключил.

Защитник остановился.

— И на основании всех этих неизвестных обвинение предлагает суду с полной определённостью сказать Алексею Сергеевичу: вот здесь ты должен был остановиться.

Он говорил уже тише.

— Вот в этой секунде.

— После этого движения.

— До следующего удара.

Надежда Филипповна слушала, не перебивая.

— Но закон существует не для того, чтобы проверять, насколько точно человек способен спустя годы восстановить несколько секунд своей жизни.

Прокурор нахмурился.

Защитник продолжил:

— Алексей Сергеевич должен был действовать тогда. Не сейчас.

— В темноте.

— Не зная, где находится второй нападавший.

— Не зная, защищает ли в эту секунду только себя или жену, которая кричит где-то за спиной.

— Не зная, остались ли дети наверху.

Он посмотрел на Надежду Филипповну.

— И, самое важное, не зная того, что теперь знаем мы.

Он снова подошёл к столу.

— Мы знаем, какие повреждения получил Романов. Мы знаем, какие повреждения были смертельными. Мы знаем, что Климов не стал нападать. Мы знаем, когда приехала полиция. Мы знаем, что Алексей Сергеевич остался жив. Но ни одно из этих обстоятельств не было известно ему в ту ночь.

Защитник положил ладонь на папку.

— Обвинение говорит: его страх должен иметь связь с действительностью. Разумеется. Но что здесь является действительностью? Двое мужчин ночью проникают в чужой дом. Один вооружён ножом. Второй неизвестно где. Это и есть действительность.

Он сделал паузу.

— Всё остальное — требование, чтобы человек посреди происходящего сумел увидеть ту границу, которую мы теперь пытаемся начертить задним числом.

Надежда Филипповна заметила, что Алексей Сергеевич впервые за весь день смотрел не на стол.

Он смотрел на адвоката.

— И ещё одно, — сказал защитник.

Он перелистнул несколько страниц.

— Нам предлагают считать обвиняемому в вину то, что он не может объяснить собственные действия. Но разве это удивительно? Человек просыпается ночью от разбитого стекла. Через несколько минут перед ним лежит мёртвый человек. А потом, спустя годы, его спрашивают: почему после второго удара был третий? Он не знает. Конечно, не знает. Он не был тогда наблюдателем самого себя.

Защитник закрыл папку.

— Уважаемый суд, закон должен устанавливать предел. Иначе он перестаёт быть законом. Но предел, который нельзя увидеть изнутри события, тоже опасен. Он может существовать только для тех, кто приходит потом. Эксперта. Следователя. Прокурора. Судьи.

Он медленно сел.

— Прошу оправдать Алексея Сергеевича Мельникова в связи с отсутствием в его действиях состава преступления.

Надежда Филипповна не сразу объявила окончание прений. Защитник сказал то, что должен был сказать. Прокурор — тоже. И оба говорили о законе. Но теперь закон лежал перед ней не как текст. Он состоял из двух границ, которые нельзя было совместить. Человеку нельзя позволить продолжать насилие после прекращения опасности. И человеку нельзя требовать увидеть прекращение опасности с той ясностью, которая появляется только потом. Она посмотрела на Алексея Сергеевича.

— Подсудимый, желаете выступить с последним словом?

Он медленно поднялся.

— Да.

В этот момент рассказ уже начал замедляться. Дальше время должно будет сжиматься: последние часы процесса, совещательная комната, решение и последствия — без спешки, с постепенным выходом от частного дела к тому, что Надежда Филипповна начинает понимать о самой процедуре и её пределах.

1.9

Алексей Сергеевич стоял, положив руки на край стола.

Надежда Филипповна не раз замечала, что последнее слово меняло людей. До этого они отвечали на вопросы, поправляли неточности, соглашались или спорили с тем, что говорили другие. Теперь спрашивать было уже не о чем. Можно было сказать всё, что считал нужным сам человек, но именно поэтому многие неожиданно терялись.

— Я не знаю, что говорить, — начал Алексей Сергеевич.

Он посмотрел на прокурора, потом на защитника и наконец на Надежду Филипповну.

— Мне сказали, что можно объяснить.

Никто не ответил.

— Я всё это время пытался понять, где я должен был остановиться.

Защитник опустил глаза.

— Потому что если бы я знал... Ну, если бы в тот момент понял, что всё, — я бы остановился.

Он помолчал.

— Я не хотел его убивать.

Прокурор сидел неподвижно.

— Это, наверное, все так говорят. Я понимаю.

Алексей Сергеевич коротко провёл ладонью по лицу.

— Но я не хотел.

В его голосе не было просьбы. Он словно повторял это уже не суду.

— Я знаю, что он умер. И знаю, что это я сделал. Тут мне сказать нечего.

Надежда Филипповна слушала, не записывая.

— Я только не могу понять одного. Если бы он тогда остался жив, а я остановился раньше... и потом он бы встал...

Он замолчал.

— Нет, это глупо.

— Продолжайте, — сказала она.

Алексей Сергеевич кивнул.

— Если бы я остановился, потому что решил, что всё кончилось, а он потом сделал что-нибудь с Леной или с детьми... я бы тоже потом всю жизнь думал, почему остановился.

Он посмотрел на неё.

— Получается, я должен был знать.

Эта фраза прозвучала совсем просто.

— А я не знал.

В зале стало тихо.

Надежда Филипповна почувствовала, что должна остановить себя прежде, чем мысленно ответит на его слова. Суд не мог принять или отвергнуть эту ночь как личную трагедию. Для этого существовал иной язык.

Она сказала:

— Суд удаляется в совещательную комнату для постановления приговора.

Дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно. В совещательной комнате было прохладнее, чем в зале.

Она сняла мантию, повесила её на спинку стула и несколько секунд стояла у стола, не садясь. Перед ней лежали материалы дела, подготовленные секретарём в том порядке, который она сама обычно требовала: обвинительное заключение, протоколы судебных заседаний, заключения экспертов, вещественные доказательства, характеристики, ходатайства.

Всё было на месте. И от этого легче не становилось. Она села. Сначала нужно было сделать то, что она делала всегда. Не начинать с приговора. Не начинать с вопроса, кто заслуживает сочувствия. Установить обстоятельства. Надежда Филипповна открыла чистый документ.

Суд установил.

Она написала эти два слова и остановилась. Формула была старше любого конкретного дела. За ней стояла сама необходимость превратить множество разрозненных свидетельств в последовательность фактов, с которой дальше можно было работать.

Суд установил, что в ночное время...

Она набрала несколько строк. Затем стёрла. Снова начала.

В ночное время двое мужчин незаконно проникли в жилище Алексея Сергеевича Мельникова. Один из них, Романов, имел при себе нож. Между Романовым и Мельниковым возникло непосредственное столкновение. Мельников нанёс Романову несколько ударов металлическим предметом.

Это она могла написать. Дальше начиналось другое.

После прекращения посягательства...

Она остановилась. Именно это требовалось сначала установить. Надежда Филипповна открыла заключение судебно-медицинской экспертизы. Первый удар. Второй. Последний. Повреждения. Предполагаемое положение тела. Вероятность активных действий. Ни один из экспертов не мог сказать ей: здесь. Вот эта секунда. Вот этот удар. После него опасность перестала существовать. Экспертиза могла описывать последствия. Не прошлое в его движении.

Она отложила лист. Открыла показания Алексея Сергеевича. Сначала следственные. Потом данные в суде. Противоречия были. Но в главном они странным образом совпадали: он не мог восстановить несколько секунд между первым ударом и последним.

Он двигался.

Он не вставал.

Не знаю.

Эти слова не складывались. Но и не уничтожали друг друга. Человек мог двигаться, не вставая. Мог не вставать после того, как до этого пытался подняться. Мог спустя несколько минут говорить жене не о том, что видел, а о том, что осталось в памяти.

Надежда Филипповна откинулась на спинку стула. Она знала, что нельзя достраивать факты только потому, что они могли объяснить противоречие. Но нельзя было и выбирать между фразами так, словно одна из них должна непременно оказаться ложью.

Она снова посмотрела на чистый экран. За стеной кто-то прошёл по коридору. Звук удалился.

Надежда Филипповна взяла ручку. Прокурор был прав в одном: право на оборону не могло продолжаться бесконечно. Иначе любой страх превращался бы в разрешение действовать без меры.

Защитник был прав в другом: мера, установленная человеком, который приходит после события, не всегда была видна тому, кто находился внутри него.

Обе эти вещи она знала и раньше. И всё-таки никогда прежде они не стояли перед ней настолько близко.

Она подумала о своей работе. Обычно люди говорили, что судья руководствуется законом и внутренним убеждением. Первое звучало твёрдо. Второе — почти опасно. Будто после текста закона оставалось пространство, в котором решение зависело от одного человека.

На деле было не так. Внутреннее убеждение не освобождало от закона. Оно было тем, что оставалось, когда закон уже указал направление, но не мог пройти путь вместо тебя. Надежда Филипповна снова перечитала норму.

Необходимая оборона.

Защита личности и прав.

Общественно опасное посягательство.

Превышение.

Явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства.

Слова были точными. Но их точность не заключалась в том, что каждое заранее указывало на готовый факт. Напротив. Они требовали, чтобы человек каждый раз заново установил, где начинается и заканчивается то, что они называют.

Она вдруг вспомнила слова прокурора:

Иначе всякий предел становится внутренним. Каждый определяет его сам.

Вспомнила защитника:

Предел, который нельзя увидеть изнутри события, тоже опасен.

Она взяла чистый лист бумаги и, не собираясь включать это в текст приговора, написала посредине:

Где кончилась опасность?

Несколько секунд смотрела. Потом добавила ниже:

Что я могу утверждать об этом?

Первый вопрос требовал ответа. Второй ограничивал первый. Возможно, именно поэтому они не были одним и тем же. Надежда Филипповна положила ручку.

В её практике случались дела проще. Там оставалось больше фактов, чем сомнений. Иногда даже при тяжёлом исходе решение постепенно приобретало форму, и оставалось только проверить, не противоречит ли эта форма доказательствам и закону.

Здесь форма не появлялась. Она могла признать, что Алексей Сергеевич в какой-то момент превысил пределы необходимой обороны. Для этого пришлось бы установить, что опасность прекратилась до последнего удара, а он должен был это понять. Она могла признать, что его действия полностью оставались в пределах необходимой обороны. Для этого требовалось принять, что неустранимые сомнения относительно момента прекращения опасности должны толковаться в его пользу. Обе конструкции были юридически возможны. И каждая оставляла после себя то, что не помещалось в неё.

Она снова посмотрела на экран. Затем написала:

Суд приходит к выводу...

И опять остановилась. За окном уже начало темнеть. В стекле появилась её собственная фигура — смутная, неподвижная, зажатая между лампой и отражением пустой комнаты. Надежда Филипповна подумала, что в зале она почти никогда не ощущала себя одинокой. Там были стороны. Свидетели. Документы. Порядок вопросов. Возможность переспросить. Возражение, которое можно принять или отклонить. Здесь всё это осталось за дверью. Здесь процедура заканчивалась в одном человеке. И именно здесь она почему-то впервые почувствовала не власть. Опору. Потому что без всех этих правил ей пришлось бы решить просто, что правильно. А этого она не знала. Она знала только, что не имеет права назвать установленным то, чего установить не удалось.

Надежда Филипповна наклонилась к экрану. На этот раз слова появились без остановки:

Оценивая представленные доказательства в их совокупности, суд не находит возможным признать установленным вне разумных сомнений, что на момент нанесения ударов, повлекших смерть Романова, общественно опасное посягательство с его стороны уже было прекращено и что Мельников осознавал либо должен был и мог осознавать это обстоятельство...

Она перечитала написанное. Фраза была длинной. Тяжёлой. Но впервые за весь день не казалась ей произвольной. Дальше нужно было объяснить, почему. И только потом — принять решение.

II. Приговор

2.1

Она ещё долго не переходила к следующей фразе. Оправдательный приговор не означал, что произошло нечто простое. Напротив, чем дольше Надежда Филипповна смотрела на материалы дела, тем яснее становилось, что самое лёгкое здесь — выбрать одно из готовых объяснений и подчинить ему всё остальное.

Можно было сказать: человек защищал семью, следовательно, его действия оправданы. Можно было сказать: нападавший уже лежал, следовательно, дальнейшие удары преступны. Обе фразы были удобны именно потому, что в каждой из них исчезало почти всё, ради чего этот процесс продолжался несколько дней.

Она вернулась к показаниям Климова.

До сих пор его имя возникало в деле главным образом как имя второго участника проникновения, исчезнувшего из поля зрения Алексея Сергеевича в самый важный момент. Теперь Надежда Филипповна перечитывала протокол внимательнее.

Климов утверждал, что после проникновения в дом он услышал шум борьбы и отступил к выходу. Первого удара он не видел. Видел, по его словам, как Романов упал, после чего Мельников «начал бить его сверху».

На первый взгляд показания были неблагоприятны для Алексея Сергеевича. Но далее следователь спросил, где в этот момент находился сам Климов.

У двери.

В каком именно месте?

Ну, в прихожей.

Видел ли он лицо Мельникова?

Не всё время.

Видел ли нож?

Нет.

Когда услышал удары, оставался ли в доме?

Да.

Сколько времени?

На этот вопрос Климов ответил по-разному. Сначала — несколько секунд. Позже — около минуты.

В суде — что «вообще не засекал».

Надежда Филипповна перечитала протокол допроса. Климов и сам не знал, сколько времени оставался в доме. Но Алексей Сергеевич не мог этого знать тем более. Она сделала ещё одну пометку.

Объективное прекращение опасности и восприятие прекращения опасности не всегда совпадали. Однако и это обстоятельство не позволяло автоматически считать опасность продолжающейся. Если бы любой неизвестный фактор мог бесконечно продлевать оборону, закон потерял бы тот предел, ради которого существовал.

Опять граница. Она написала несколько строк и снова остановилась. Всё дело было построено вокруг необходимости провести её.

И всё же процедура, которой она служила столько лет, не позволяла провести линию там, где для неё не было основания. В этом не было слабости. Возможно, в этом заключалось единственное, что удерживало силу закона от превращения в простую силу решения.

Надежда Филипповна откинулась на спинку стула.

За время работы она слышала множество разговоров о суде. Одни считали, что судья должен быть строгим. Другие требовали человечности. Иногда эти слова произносились как противоположные, словно строгость неизбежно означала равнодушие, а человечность — готовность отступить от правил.

Она никогда с этим не соглашалась.

Человеческое решение, не имеющее границ, было страшнее самого холодного формализма. В нём всегда находилось место для сочувствия к одному и неприязни к другому. Закон хотя бы требовал объяснить, почему один человек получает власть над судьбой другого.

Но и закон, если заставить его говорить там, где он не может сказать ничего определённого, становился чем-то другим.

Надежда Филипповна вспомнила Алексея Сергеевича в зале.

Получается, я должен был знать.

Она не могла сделать эту фразу основанием для приговора. Но могла проверить, было ли у неё право требовать от него того знания, которым он не располагал.

Она вернулась к тексту. Дальше решение становилось проще, хотя легче от этого не было.

Она подробно перечислила обстоятельства, которые суд счёл установленными: ночное незаконное проникновение группы лиц в жилище, наличие ножа у одного из проникших, внезапность происходящего, присутствие в доме членов семьи Алексея Сергеевича, ограниченная видимость, отсутствие у него сведений о местонахождении второго нападавшего.

Затем — обстоятельства, которые установить не удалось. Точное время между ударами. Последовательность движений Романова после первого падения. Местонахождение ножа в каждый конкретный момент. Возможность для Алексея Сергеевича увидеть, что опасность уже прекратилась. Именно последнее имело значение.

Она несколько раз меняла формулировку.

Сначала написала:

Суд не располагает достаточными доказательствами прекращения общественно опасного посягательства...

Это было неверно.

Прекращение посягательства могло наступить независимо от того, располагал ли суд достаточными доказательствами. Суд не создавал прошлое своим решением. Она стёрла.

Написала иначе:

Суд не находит доказанным, что...

Тоже недостаточно.

Доказано ли было прекращение опасности вообще — один вопрос. Но уголовная ответственность Алексея Сергеевича зависела ещё и от того, мог ли он понять это в той конкретной обстановке.

Наконец она оставила:

Из совокупности исследованных доказательств не следует с необходимой степенью определённости, что в момент продолжения Мельниковым защитительных действий обстановка позволяла ему осознать прекращение непосредственной опасности для себя и находившихся в жилище членов семьи.

Она перечитала. Теперь это было ближе. Не оправдание страха. Не признание любого насилия допустимым. Только предел того, что суд действительно мог установить. В какой-то момент Надежда Филипповна заметила, что за окном совсем стемнело. Она встала, включила верхний свет и прошлась по комнате.

На часах было без двадцати девять.

Секретарь, вероятно, давно ушла домой. Сотрудники аппарата тоже. В коридорах суда становилось тихо только вечером, когда последние посетители расходились и закрывались двери кабинетов. Тогда здание менялось. Днём оно состояло из голосов, шагов, телефонных звонков, хлопающих папок. Ночью оставались лестницы, стены, таблички на дверях.

Надежда Филипповна вернулась к столу.

Вынесение решения не требовало от неё одиночества в буквальном смысле. Закон предусматривал его иначе: никто не должен был присутствовать при обсуждении и постановлении приговора, никто не мог знать, что именно происходит здесь, прежде чем решение будет оформлено. Но в этот раз она особенно остро почувствовала двойственность этого положения. Весь процесс существовал для того, чтобы решение не стало её личным. Стороны спорили. Свидетели отвечали. Эксперты ограничивали то, что можно было утверждать. Защитник мог возразить прокурору. Прокурор — защитнику. Каждый документ попадал в дело. И всё-таки в конце дверь закрывалась. Кто-то должен был взять всё это на себя.

Она снова села.

На чистом листе оставалась последняя часть.

На основании изложенного суд...

Надежда Филипповна положила пальцы на клавиатуру. Она понимала, что прокурор обжалует решение. Вероятно, и должен был. Это не означало, что он обязательно считал себя правым во всём. Но у обвинения имелись основания для иной оценки доказательств, и процедура давала ему право эту оценку защищать.

Возможно, вышестоящий суд отменит приговор. Возможно, нет. Эта мысль не должна была влиять на решение. И всё же она неожиданно принесла ей облегчение. Не потому, что ответственность можно было разделить. Её нельзя было разделить. Но решение не существовало как последнее слово одного человека о мире. Оно само становилось частью порядка, которому можно было возразить. Она вспомнила, как Алексей Сергеевич спросил вчера:

Вы завтра будете?

Странный вопрос. Теперь она понимала, почему он задел её сильнее, чем должен был. Для него суд не был системой правил, которую можно было прочесть. Он был людьми, приходившими утром на свои места. Прокурором. Защитником. Секретарём. Ею. И всё же ни один из них в отдельности не был судом.

Она начала печатать.

Руководствуясь соответствующими положениями уголовного и уголовно-процессуального законодательства, суд постановил: признать за Алексеем Сергеевичем Мельниковым право на необходимую оборону в обстановке незаконного проникновения в жилище и, ввиду неустранимых сомнений относительно момента прекращения общественно опасного посягательства и возможности их осознания обвиняемым, признать недоказанным наличие в его действиях превышения пределов необходимой обороны.

Она остановилась. Последняя часть должна была быть написана проще. Именно в таких местах язык особенно легко начинал защищаться собственной сложностью. Надежда Филипповна исправила текст. Затем написала окончательную формулировку.

Оправдать Алексея Сергеевича Мельникова по предъявленному обвинению за отсутствием в его действиях состава преступления.

Она прочитала её вслух. В пустой комнате слова прозвучали иначе. Короче, чем путь к ним. Она поставила точку. Потом ещё долго сидела перед экраном. Приговор был готов. Но подписывать его она пока не стала.

2.2

Она перечитала приговор с начала.

Теперь, когда решение уже было сформулировано, текст словно стал принадлежать не ей. Надежда Филипповна могла ещё исправить неточность, изменить порядок обстоятельств, убрать повтор, но главный путь был выбран. Она шла по нему медленно, проверяя, не появилось ли где-нибудь утверждение, для которого в деле не было достаточного основания.

Ночное проникновение.

Двое мужчин.

Нож.

Жена и дети в доме.

Столкновение.

Удары.

Смерть.

Неустановленный момент, после которого продолжение защиты превратилось бы в преступление. Она задержалась на последнем. Не потому, что сомневалась в принятом решении. Сомнение и решение не всегда исключали друг друга. Иногда решение как раз и состояло в том, чтобы признать границу собственного знания.

Она взяла ручку и подписала последнюю страницу.

Часы показывали девять минут десятого. В эту минуту приговор стал существовать.

До подписи он был последовательностью слов на экране, которую можно было стереть. После подписи — судебным решением. Завтра его предстояло произнести в зале, и от этого между тем, что произошло ночью в доме Мельниковых, и жизнью Алексея Сергеевича появлялась ещё одна связь, уже не зависящая от его памяти.

Надежда Филипповна сложила материалы. Ей следовало уйти. Но она продолжала сидеть. В коридоре за дверью давно не было слышно шагов. Она подумала о Романове.

В приговоре его имя встречалось много раз. Потерпевший. Романов. Лицо, совершившее общественно опасное посягательство. В зависимости от того, о каком вопросе шла речь, процедура называла его по-разному. Ни одно из этих слов не означало, что его смерть перестала быть смертью. И ни одно не могло вернуть его.

Она подумала также о Климове, дело в отношении которого ещё не было закончено. Его вина в незаконном проникновении и других обстоятельствах той ночи должна была рассматриваться отдельно. Это тоже было частью порядка: нельзя было растворить одного человека в чужом деле только потому, что всё произошло в одном доме и в одну ночь. В конце концов закон разделял даже то, что сама жизнь смешивала.

Надежда Филипповна погасила настольную лампу. Экран на секунду стал единственным источником света, потом погас и он.

Утром зал был почти таким же, как вчера. Те же места. Тот же стол секретаря. Та же решётчатая вентиляционная решётка под потолком, которую Надежда Филипповна замечала только в минуты ожидания. Но людей было меньше.

Потерпевшую сторону представлял адвокат матери Романова. Самой её в зале не было. Надежда Филипповна узнала об этом ещё утром: женщине стало плохо, и представитель просил рассмотреть вопрос без неё.

Прокурор пришёл один.

Елена Викторовна сидела рядом с Алексеем Сергеевичем. Дети, разумеется, здесь не присутствовали.

Надежда Филипповна вошла и заняла своё место.

Все встали.

Она села.

— Прошу садиться.

Секретарь доложила о явке. Обычные слова. Такие знакомые, что иногда переставали иметь вес. И всё же без них нельзя было перейти дальше.

Надежда Филипповна открыла папку.

— Суд постановил приговор.

Она начала читать.

Алексей Сергеевич сидел неподвижно.

Сначала излагались обстоятельства.

Потом доказательства.

Потом доводы сторон.

Прокурор слушал, слегка наклонив голову.

Защитник иногда делал пометки, хотя, вероятно, понимал решение уже по первым страницам мотивировочной части.

Елена Викторовна ничего не записывала.

Она смотрела на Надежду Филипповну.

Когда та дошла до слов о неустранимых сомнениях, женщина медленно опустила голову.

Надежда Филипповна продолжала.

Она не ускоряла чтение.

Каждая фраза должна была быть произнесена так же, как была написана. Не как объяснение, которое можно смягчить голосом, и не как приказ.

Просто решение.

Наконец прозвучала резолютивная часть.

— Оправдать Алексея Сергеевича Мельникова по предъявленному обвинению за отсутствием в его действиях состава преступления.

Несколько секунд никто не двигался. Затем Алексей Сергеевич выдохнул. И только тогда повернулся к жене. Она прижала ладонь ко рту. Он ничего ей не сказал.

Надежда Филипповна разъяснила порядок обжалования. Право прокурора принести представление. Право потерпевшей стороны и других участников обжаловать приговор. Срок. Порядок.

Её голос снова стал частью привычной процедуры. Когда она закончила, Алексей Сергеевич поднялся.

— То есть... всё?

Защитник сразу положил ему руку на плечо.

— Пока приговор не вступил в законную силу, ещё возможна апелляция.

— Я понял.

Он посмотрел на Надежду Филипповну. На этот раз вопроса в его взгляде не было.

Она объявила заседание оконченным.

Люди расходились постепенно.

Прокурор первым собрал бумаги. Он подошёл к секретарю, что-то уточнил относительно получения копии приговора, затем вышел, не задерживаясь.

Защитник долго говорил с Алексеем Сергеевичем и Еленой Викторовной у выхода. Надежда Филипповна не слышала слов.

Потом Алексей Сергеевич подошёл к столу.

Секретарь уже собирала документы и не сразу заметила его.

— Алексей Сергеевич, — сказала Надежда Филипповна.

Он остановился.

— Я понимаю, что вам сейчас может быть необходимо обсудить дальнейшие вопросы с защитником.

— Нет, я не за этим.

Она ждала.

— Я хотел спросить...

Он посмотрел на папку перед ней.

— Вы считаете, я правильно сделал?

Секретарь перестала складывать бумаги. Надежда Филипповна не сразу ответила. Этот вопрос не был тем, на который суд мог отвечать.

И всё же Алексей Сергеевич, вероятно, знал это. Он спрашивал не о приговоре.

Она сказала:

— Суд установил, что ваша вина в превышении пределов необходимой обороны не доказана.

Он покачал головой.

— Я не про это.

— Я понимаю.

Он ждал.

Надежда Филипповна посмотрела на него.

За годы работы она привыкла к тому, что люди хотели от суда окончательных слов. Не только о виновности. О том, как им теперь относиться к себе, к поступку, к прожитой жизни. Но этой власти у неё не было. И не должно было быть.

— Я не могу ответить вам на этот вопрос, — сказала она.

Алексей Сергеевич кивнул.

— Да.

Он уже повернулся, но она добавила:

— И, возможно, никто другой тоже не может ответить на него вместо вас.

Он посмотрел на неё.

В этой фразе она сразу почувствовала опасность. Слишком близко к тому, чтобы снова дать человеку то, чего она только что отказалась давать.

Но Алексей Сергеевич ничего не сказал.

— Спасибо, — произнёс он наконец.

И вышел.

Через несколько минут в зале осталась только Надежда Филипповна. Она сидела, ожидая, пока секретарь закончит работу.

На столе лежала копия приговора. Надежда Филипповна знала, что его могут отменить. Вышестоящий суд мог иначе оценить доказательства. Мог решить, что сомнения, на которые она опиралась, не являются неустранимыми. Мог согласиться с прокурором.

Это не уничтожало сегодняшнего решения. Именно потому, что её собственное решение не было последней и единственной мерой истины.

Она вспомнила вчерашний вечер. Пустую комнату. Закрытую дверь. Страх перед необходимостью поставить подпись. Ей казалось тогда, что в конце процедуры остаётся человек, которому приходится взять на себя всё, чего не смогли решить вместе.

Теперь она видела это немного иначе. Судья действительно оставался один. Но не одинок. За ним были слова закона, созданные задолго до него и пережившие множество людей. За ними — прежние решения, ошибки, споры, исправления. За ним были те, кто писал протоколы, собирал доказательства, возражал, требовал проверки, подавал жалобы. Всё это могло быть несовершенным, иногда медленным, иногда мучительно неповоротливым. Но именно поэтому её решение не было просто её решением.

Она не могла выйти за эту форму, не разрушив вместе с ней и ту возможность справедливости, ради которой иногда хотелось выйти.

Надежда Филипповна закрыла папку.

Вчера ей казалось, что авторитет процедуры заканчивается там, где она остаётся одна и должна решить. Теперь она понимала: он начинался раньше и продолжался дальше. Он не избавлял её от ответственности. Он не говорил ей, что правильно думать. Не давал ответа Алексею Сергеевичу на вопрос, правильно ли тот поступил. Но не позволял ей заменить этот ответ своим.

Она поднялась.

За окном светило обычное утреннее солнце. На стекле напротив лежали отражения пустых кресел, и от этого казалось, будто зал всё ещё полон людей, хотя он уже был почти пуст.

— Надежда Филипповна, — сказала секретарь. — Я закончила.

— Хорошо.

Они вышли вместе. В коридоре секретарь направилась к лестнице, а Надежда Филипповна задержалась у двери. На табличке напротив было написано название следующего зала. Через несколько минут там начнётся другое заседание. Другие люди войдут, встанут, когда появится судья, назовут свои имена, будут говорить, возражать, требовать, объяснять то, что произошло с ними и без них. И опять всё начнётся с формы, которая для каждого отдельного человека покажется внешней. С необходимости войти в неё. Подчиниться её порядку. Принять её слова.

Надежда Филипповна пошла по коридору. Она больше не думала о том, было ли принятое решение окончательно справедливым. Этого она не знала. Но порядок не требовал от неё невозможного знания. Он требовал другого: не превращать то, чего она не знала, в то, что ей хотелось бы знать. И, может быть, именно поэтому ему ещё можно было повиноваться.

Конец