Осколки в глазах

Глава 1

Петербург Вадим переносил лучше всего на ходу. Пока идёшь, от тебя хотя бы редко требуют разговора. Он заранее замечал шумные компании, переходил на другую сторону, пропускал торопливых и старался не попадать ногой на стыки между плитами. Не из суеверия. Просто не любил это короткое ощущение под подошвой.

В одной руке болталась полуторалитровая бутылка эля с маракуйей. Пластик отпотел, этикетка намокла и начала отходить по краям.

Купил он её в подвальной пивной под названием «У Петровича». Название сохранилось, а самого Петровича, судя по обстановке, давно вытеснили чёрные стены, виниловые пластинки и розовый неон над кранами. Вадим иногда представлял, как прежний хозяин заходит туда, оглядывается и молча выходит обратно.

За стойкой работал Максат — худой скуластый парень в кожаном фартуке. Сегодня он был особенно разговорчив.

— Кьеркегор писал, что отчаяние — это болезнь к смерти, — сказал он, пока наливал эль.

Вадим посмотрел на него, не сразу поняв, ждут ли от него ответа.

Максат закрутил крышку.

— Но тут маракуйя. Витамины. Так что не всё потеряно.

— Понятно, — сказал Вадим.

Хотя понятно ему было не очень.

Впереди трусили два шпица — Леон и Маркс. Поводок у них был один на двоих, поэтому Маркс всё время тянул влево, Леон вправо, а двигались они в итоге прямо.

Леон был белый, с рыжими пятнами на ушах и розовым носом. Маркс — серый, круглый и подозрительный. Оба не любили незнакомых собак, детей в комбинезонах и дворника Валеру. Вадим считал, что это говорит об их уме.

У перекрёстка Леон вдруг остановился.

Поводок натянулся.

— Леон.

Пёс не двинулся.

— Леон, пошли.

Леон смотрел в сугроб. Вернее, в то, что осталось от сугроба к середине марта: серую кучу снега, песка, реагентов и окурков. Из неё торчало нечто длинное и тёмное.

Вадим подошёл ближе.

На снегу лежала палка сырокопчёной колбасы. На оба её конца были натянуты презервативы. Судя по упаковке, валявшейся рядом, — «Гусарские».

Вадим отпил эля.

Маракуйя оказалась слишком сладкой.

Леон медленно сел.

В его глазах появилось выражение, которого раньше у него не было. Так, вероятно, смотрел первый человек, понявший, что мамонты не бесконечны.

Маркс подошёл сбоку, понюхал колбасу и отшатнулся. Потом посмотрел на брата.

Они молчали.

Вадим тоже молчал.

По Литейному шли машины. Где-то позади ругались два курьера. Из окна второго этажа вылетела сигарета, ударилась о козырёк и рассыпалась искрами. Город продолжал заниматься своими делами, не замечая, что в грязном снегу лежит итог человеческой цивилизации.

Колбаса была хорошая. С белыми точками сала, в натуральной оболочке, перевязанная бечёвкой. Возможно, фермерская. Кто-то растил свинью, кормил её, чесал ей бок. Потом свинью убили, разделали, измельчили, смешали с солью и специями, закоптили, упаковали и доставили в магазин. Кто-то заплатил за неё рублей восемьсот.

А потом надел на неё два презерватива.

Леон тихо заскулил.

Вадим потянул поводок.

— Не драматизируй.

Леон лёг на снег.

Маркс сел рядом. Его поза выражала солидарность, хотя сам он, скорее всего, просто устал стоять.

Вадим сделал ещё глоток и посмотрел на колбасу. Оставить её здесь было неправильно. Поднять — тоже неправильно. Вопрос упирался не в брезгливость, а в процедуру. Нужен был пакет, перчатки или хотя бы палка. Ничего этого у Вадима не было.

Можно было позвонить в городскую службу.

Но как сформулировать заявку?

«Во дворе обнаружено мясное изделие сексуального характера»?

Он достал телефон, открыл приложение городских обращений и почти начал заполнять форму, когда рядом кто-то резко вдохнул.

Вадим поднял голову.

Перед ним стояла девушка с дымчатым котом на поводке.

Кот был огромный, породистый и толстый. Его шерсть лежала ровным серебряным облаком, а морда выражала глубокое презрение ко всему, что не являлось им самим.

Девушка была невысокая, темноволосая, в зелёной куртке и огромном шарфе. Она смотрела на колбасу широко раскрытыми глазами.

Потом — на Вадима.

Потом снова на колбасу.

Кот тоже посмотрел.

Леон заскулил громче.

— Это не моё, — сказала девушка.

Вадим ничего не спрашивал, поэтому ответ показался ему подозрительным.

— Хорошо.

— Я просто… Тут гуляю.

— Вижу.

Девушка покраснела.

Кот потянулся к колбасе. Она дёрнула поводок.

— Феликс, нет!

Вадим посмотрел на неё внимательнее.

— Его зовут Феликс?

— Да.

— Он жирный.

— Это шерсть.

Кот весил не меньше десяти килограммов и обладал очертаниями пуфа.

— Понятно, — сказал Вадим.

Девушка продолжала стоять.

Вадим тоже.

Между ними лежала колбаса в презервативах.

Любая нормальная беседа в такой ситуации была обречена.

— Её надо выбросить, — сказала девушка.

— Да.

— У вас есть пакет?

— Нет.

— У меня есть.

Она полезла в карман, достала тонкий прозрачный пакет и протянула Вадиму.

Вадим взял пакет. Потом посмотрел на колбасу.

— Почему я?

— У вас пиво.

Логики в этом не было, но девушка произнесла фразу уверенно. Возможно, в её представлении человек с полуторалитровой бутылкой был лучше приспособлен к контакту с подобными предметами.

Вадим натянул пакет на руку, наклонился и поднял колбасу.

Леон завыл.

Не громко, но с таким чувством, будто Вадим только что предал всё живое.

Феликс выгнул спину и зашипел.

Девушка закрыла рот ладонью.

— Господи.

— Это просто колбаса, — сказал Вадим.

— Я не про колбасу. На неё снег налип.

Вадим донёс находку до ближайшей урны и уронил внутрь. Пакет отправил следом.

Все присутствующие проследили за этим.

Из урны торчал латексный кончик.

Вадим протолкнул его бутылкой.

— Теперь всё, — сказал он.

Но всё только началось.

Через сорок минут они сидели в зоокафе на соседней улице.

Вадим не понял, кто предложил зайти. Возможно, девушка. Возможно, официант, который стоял у входа и увидел процессию из двух шпицев, кота и людей с одинаково потрясёнными лицами.

Девушку звали Роза.

Она говорила быстро, временами спотыкалась о слова и тут же начинала их заново. Пока Вадим выбирал стол, она успела сообщить, что Феликс — британец, что на поводке он гуляет по рекомендации ветеринара и что к колбасе она отношения не имеет.

Последнее прозвучало уже в третий раз.

— Я вам верю, — сказал Вадим.

— Правда?

— Нет причин не верить.

— Обычно люди всё равно что-нибудь додумывают.

— Я тоже додумываю. Но не это.

Роза посмотрела на него с интересом.

Они заказали кофе. Вадим — чёрный, Роза — раф с халвой, который после первого глотка ей не понравился. Собакам принесли мороженое со вкусом тунца. Феликсу — паштет из индейки.

Роза разорвала упаковку влажной салфетки, вытерла пальцы, сложила салфетку пополам, потом ещё раз пополам.

Вадим считал движения её рук, хотя не хотел.

На двадцать втором она остановилась.

— Вы всегда так молчите? — спросила Роза.

— Как?

— Будто уже знаете, чем всё закончится.

— Я не знаю.

— А кажется, что знаете.

Вадим посмотрел на край стола. Под белой краской проступала древесина. Три параллельные царапины, одна короткая. Если считать короткую за половину, получалось три с половиной.

— Я просто не понимаю, что надо говорить.

— Можно ничего.

— Люди обычно обижаются.

— Я тоже обижаюсь. Но не сразу.

Это было удобно.

Роза снова взялась за салфетку. Вадим ударил коленом о нижнюю перекладину стола. Случайно. Потом ещё раз — уже специально, чтобы второе движение исправило первое.

Роза заметила, но ничего не сказала.

Они просидели несколько минут молча.

Вадим думал об одиннадцати измерениях. Не потому, что ситуация к этому располагала. Просто число двадцать два напомнило об одиннадцати, а одиннадцать — о М-теории.

В пространстве с большим количеством измерений предметы могли выглядеть совсем иначе. Возможно, увиденное во дворе было лишь трёхмерной проекцией чего-то сложного и даже прекрасного. Возможно, в пятом измерении колбаса являлась дверью. В седьмом — обещанием. В одиннадцатом всё происходящее имело ясную причину.

Хотя Вадим подозревал, что и там нашёлся бы человек, способный надеть презерватив на еду.

— О чём думаете? — спросила Роза.

— О размерности пространства.

— А я о той колбасе.

— Это почти одно и то же.

Роза рассмеялась.

Сначала коротко, словно случайно. Потом по-настоящему — уткнулась лбом в ладонь и затряслась. Феликс недовольно поднял голову от паштета.

Вадим не понял, что именно оказалось смешным, но ему понравился звук. Он не требовал ответа.

У ног Леон лизнул мороженое и замер.

Тунец не помог.

Перед его внутренним взором всё ещё лежала колбаса — тёмная, холодная, безвинная. Леон больше не мог смотреть на человека прежними глазами. Всякий раз, когда Вадим подносил ко рту бутылку, пёс отворачивался.

Маркс съел свою порцию и полез к миске брата.

Леон позволил.

Так поступают те, кто постиг тщету собственности.

Феликс тем временем закончил паштет, облизал миску и перевернул её лапой. Никаких выводов он не сделал. Происхождение индейки его не занимало. Противоречия человеческой природы — тоже.

Он жил внутри мира, а не рядом с ним.

— Давайте ещё посидим, — сказала Роза.

Вадим посмотрел на часы.

Он собирался вернуться домой к девяти, разогреть гречку и посмотреть документальный фильм о железнодорожных катастрофах. План был хороший. План всё ещё существовал. Просто теперь рядом с ним возник другой вариант.

— Хорошо, — сказал он.

Роза расправила новую салфетку.

Вадим снова ударил коленом о стол.

Раз.

Два.

На третьем движении Роза постучала пальцем по чашке.

На четвёртом он ответил.

Получился неровный ритм, понятный только им.

Леон лежал под столом, положив морду на лапы. Он ещё скорбел, но уже не так безнадёжно. В конце концов, свинья умерла не совсем зря. Благодаря ей двое людей встретились и хотя бы на один вечер перестали делать вид, что им удобно поодиночке.

Правда, объяснить это Леону было невозможно.

Он не верил в любовь.

Он видел колбасу.