Осколки детства

Глава 1 вспомнилось

Пролог

Мне пятьдесят лет. Полвека.

Я стою на балконе, пью горький кофе. Курю.

Под балконом два пацана лет семи, восьми яростно лупят палками крапиву.

Палками! Крапиву! В двадцать первом веке, в 2025 году!

Не в смартфоне как все нормальные дети а палками крапиву.

Я улыбаюсь. Наверное это, в крови что-ли.

Пока есть такие мальчишки крапиве ни за что нас не победить.

*****

Вспомнилось

Лето 81-го

Восемьдесят первый год, лето. Мне только недавно исполнилось семь лет. Мы с друзьями на море. Вдоволь набарахтавшись, компания из человек десяти греется на песочке. Идёт неспешный разговор про важное: рогатки, собак, фломастеры, мотоциклы и другие сурьёзные мальчишеские вещи.

И вот один, Санька говорит:

—Скорее бы уже стать взрослым. На мотоцикле можно кататься.

—Да, — подхватывают ребята, — на завод можно пойти работать.

—Сигареты покупать.

—Ага... И армию пойти.

—А я пойду на космонавта учиться.

Мы начинаем строить планы на взрослую жизнь, громко перекрикивая друг друга. И вдруг один мальчик, Руслан,нахмурившись, говорит:

—Я не хочу взрослеть.

—Почему? — удивляется вся компания.

Мальчишка очень хмуро:

—Если ты взрослый становишься, надо ибаться. Я не хочу ибаться.

Сперва наступает тягучая, как смола, тишина. Все пережёвывают сказанное. Потом возникает шум. Все взволнованны. Ибаться, естественно, никто не желает. Вот ещё! Мы же не дураки какие-то. Вот дураки пусть и ибутся. А мы нормальные пацаны.

Возникает спор.

—Не обязательно взрослым ибаться. Только тем, кто хочет.

—А кто же сам захочет? Нет, если вырос, по правилам надо ибаться. Всех заставляют.

—Как это?

—А тебя поженят на жене и заставят.

—А я тогда не буду!

—И тебя тогда в милицию заберут! А ещё в армию не примут.

—Но можно ведь убежать в лес, спрятаться, и ибаться ни с кем не надо.

—А спать где?

—Шалаш построить можно.

—Неее, не поможет. Тебя пограничники с овчаркой найдут, а потом ибаться заставят.

Все начинают осознавать, что это неизбежно. Это страшная часть взрослой жизни. Ребята начинают паниковать, понимая, что страшное, неумолимое «ибаться» всё равно их настигнет.

— Что же делать? — самый младший , Петька начинает плакать, вереща. — Я не хочууууу ииииибаааааатьсяяяяя! — Мальчишка в панике размазывает слёзы кулаками, как будто он уже в лапах кошмарного ибаться.

Настроение у всех мрачнее мрачной тучи. Ребята стоят, нахмурив лбы и сжав кулаки, словно собираются дать последний бой зловещему ибаться и погибнуть, как Александр Матросов в этом, последнем бою, погибнуть, но не смириться.

И тут самый авторитетный мальчик, Серёга встаёт и торжественно говорит:

—Давайте, сейчас, мы все тут поклянёмся, что когда вырастем, то все откажемся ибаться. Клянусь!

—Точно! А потом к нам ещё многие присоединятся, и нас будет много, много, и нас никто не сможет заставить. Клянусь! — подхватывает Руслан.

—Клянусь!

—Клянусь!

—Клянусь!

Звонкие, решительные голоса мальчишек звучат как удары в пионерский барабан.

И тут один мальчик, самый тихий, другой Санька, сказал негромко:

—А я... я буду... ибаться.

Все вытаращились на него, словно он сказал, что он всамделешный фашист. Предатель! Настоящий предатель!

— Если вы не будете ибаться, у вас не будет детей. А я... я хочу детей. Можно и поибаться, всего один разок, — тихо говорит мальчик, стараясь оправдать своё ужасное решение. Он поднимает глаза на старшего. — Ведь твои мама и папа, они ведь тоже ибались, чтобы ты родился.

Серёга с ненавистью в голосе:

—Мои папа и мама никогда, никогда не ибались! Понял?!

Проклятый ибака под свист и улюлюканье был с позором изгнан из компании. А мы все ещё раз торжественно поклялись именем Ленина никогда в жизни, ни при каких угрозах и пытках, не станем ибаться.

****

P.S. Я нарушил свою торжественную клятву в пятнадцать лет с одной барышней из компании старшего брата. На Новый год.

Интересно, а хоть кто-то сдержал клятву?

****

А потом мне вспомнились и другие истории.

Глава 2 Кто создаёт чудовищ?

Восемьдесят первый год. Лето стояло жаркое, пыльное, пахшее полынью и нагретым чернозёмом. Мир был простым и понятным: есть мы, пацаны, есть наши дворовые войны, есть «В гостях у сказки» с тётей Валей по телевизору и тёплая пыль , по которой так здорово бегать босиком.

Мне было уже семь лет. Осенью в школу , в первый класс.

Пашка, мой сосед, — ровесник. Мы были двумя винтиками одной машины для производства хаоса, вечно ползающие по деревьям как мартышки пожирающие шелковицу,вишню, абрикосы, вечно чумазыми, с вечно разбитыми коленками.

Мы делили всё: нехитрые игрушки , отличный штаб из досок и листов поломанного шифера за гаражами в котором лучше всего прятаться и общие фантазии и представления об окружающем мире.

И конечно шкоды.

Однажды я застал друга в слезах. Он рассказал что дедушка заколол на день рождения поросёнка. Одного из десятка тех забавных, розовых похожих на хрюшу из «Спокойной ночи малыши» симпатяг.

Пашка, как и я был городской, приехал на лето к бабушке и дедушке. Я вспомнил свой шок когда первый раз увидел как моя бабушка одним взмахом отсекла курице голову, словно Илья Муромец Кощею.

Сельские ребята в этом отношении более психически подкованны, это мы городские думали что колбаса и сосиски растут прямо в магазине.

Мы провели спасательную операцию. Открыли дверь сарая и калитку на улицу и выпустили выживших поросят на свободу, в широкую степь.

Взрослые их потом дня два вылавливали по всему селу. Пару поросят так и не нашли, видать ушли в партизаны.

Однажды в клуб привезли фильм.

Это сегодня у фильмов рейтинг по возрастам. Тогда существовало только одно ограничение, с шестнадцати лет если вдруг в кадр попала женская сиська. Даже если она мелькнула где-то на горизонте. Линия партии строго следила за нашим целомудрием.

У фильма " Вий" порочащих сцен не было поэтому мы без проблем приобрели билеты, ещё и на вечерний блин сеанс.

Спустя годы я посмотрел фильмы про Пинхеда, Фредди Крюгера, Джейсона Вурхиса и клоуна Пеннивайза. И все эти монстры я вам скажу, громко сосут против панночки в исполнении Натальи Варлей. В такой ужас нас вогнал этот фильм.

Ведь в те времена подобного жанра в стране попросту не существовало. А кино мы воспринимали очень буквально.

И вот спустя пару дней,в моём детском мозгу, варившемся в соку от просмотренного кошмара и бабушкиных сказок про леших и людоедов родилась идея. Не идея — шедевр. Венец пацанского творчества.

В сарае, среди банок с краской и старых покрышек, я давно нашёл его. Противогаз. Не новый, настоящий, взрослый, пахнущий резиной, пылью и чем-то военным. Стекла окуляров были мутными, шланг — потрескавшимся. Он был страшный.

И план созрел мгновенно: напугать Пашку. Устроить представление. Я представлял, как он вздрогнет, мы оба заходимся хохотом, а потом вместе будем примерять эту дурацкую штуковину и пугать других.

Дело было под вечер. Солнце уже сползало за крыши гаражей, окрашивая мир в лиловые тона. Длинные тени ползли по земле, как живые. Пашка сидел на корточках у лужи, пуская кораблики вырезанные из пенопласта. Я, как заправский призрак, крался за спиной у него, напялив холодную резиновую рожу.

Мир сузился до двух мутных кружков стекла, дыхание стало громким и свистящим. Я подкрался, похлопал Пашку по плечу. Он обернулся.

И тут я, извергнув из себя весь накопившийся адреналин, завопил что-то нечленораздельное, дикое, усиленное резонатором противогазовой коробки:

—Уууууу-га-га-га-а-а!

Я ждал краткого испуга что сменится смехом.

Вместо этого увидел, как его лицо, за секунду до того спокойное и скучающее, исказилось маской абсолютного, животного, первобытного ужаса. Глаза стали круглыми, как пятаки, рот открылся в беззвучном крике, который через долю секунды вырвался наружу. Он не закричал. Он завыл. Высоко, пронзительно, так, что у меня самого кровь остановилась в жилах. Этот вой не был человеческим. Он был похож на звук, который может издавать загнанный в угол щенок, когда над ним нависает нечто невообразимое.

Он рухнул назад, в лужу, и сидя в грязной воде, продолжал выть, заткнув уши кулаками, раскачиваясь. А я стоял, парализованный, в своём дурацком противогазе, и сквозь свист собственного дыхания слышал этот вой. Потом что-то щёлкнуло, и я рванул с места. Не помню, как добежал до дома, как влетел в квартиру и забился в самую дальнюю щель — за батарею, в тёмный угол, где пахло пылью . Я сидел там, обняв колени, и трясся. Я не боялся наказания. Я боялся того, что увидел в его глазах. Я боялся того чудовища, которое только что создал.

Снаружи поднялся крик. Сбежались взрослые. Голос Пашкиной матери, пронзительный, испуганный: «Сыночек! Что с тобой? Кто тебя?»

Потом началось долгое и мучительное затишье. Пашка перестал выходить на улицу. Говорили, он начал заикаться.

Его водили по врачам, потом — по каким-то тёткам,бабкам, которые шептали над водой и водили по его лицу яйцом. Он всем рассказывал, что видел. Не пацана в противогазе. Он видел Чудовище. Существо с красными глазами, которое шипело и парило в воздухе. Он описывал его в деталях, которые его испуганный мозг дорисовал сам. Я слушал эти пересказы от других пацанов, даже от взрослых и чувствовал, как во рту пересыхает.

Самое странное то, что люди поверили в существование этой нечисти. Не только дети, поверили взрослые. Ведь такой шок который испытал Пашка сыграть попросту невозможно, только пережить.

Я был не шутником. Я был демиургом. Я сотворил из резины, страха и сумерек самую настоящую нечисть которая на долгие годы поселилась в воображении людей.

Откуда-то взялась легенда про то как кого-то там убили и призрак ищет убийцу чтобы отомстить. И это в стране абсолютного атеизма.

Я сжёг проклятый противогаз, но это не избавило меня от чувства вины навсегда вцепившейся в мой мозг.

Прошли годы. Мы выросли. Пашка, пройдя через логопедов и насмешки, стал крепким мужиком. Слишком крепким, слишком мужиком. Пошёл в ОМОН. Я часто вижу его — мощный, стриженый под ноль, с уверенным взглядом. Заикание почти прошло, прорывается лишь изредка, на нервной почве. Мы часто пересекаемся, не то чтобы дружим, живём просто рядом.

Бывает когда в компании заходит разговор и споры о чём-то потустороннем — о привидениях там,полтергейсте, — он замолкает. Наливает себе ещё сто грамм, отпивает и сидит молча. А в глазах у него — не насмешка, нет. Глубокое, непоколебимое знание. Он-то знает точно. Они есть. Он один из немногих, кто видел Его в лицо и выжил.

А когда он выпьет лишнего, история вырывается наружу. Обрастая новыми, ещё более жуткими подробностями.

—Летало, сволочь, — хрипло говорит он, уставившись в стакан. — Глаза, как угли. А шипение… будто шины режет. Я его палкой… еле отбился. Чуть когтями не снял скальп.

Все слушают,затаив дыхание. Он верит в то что так и было.

А я сижу и молчу. Что я скажу? «Это был я, Паш, в противогазе с треснутым шлангом. Хотел шугануть тебя»? Нет уж. У него сейчас вес под сотню, и он обучен убивать.

А главное — зачем рушить его веру? Пусть уж лучше он верит, что в шесть лет победил демона, чем узнает, что его друг был тем демоном.

По сути глупой шуткой я сотворил не только демона, но и Бетмена.

Иногда мне вспоминается тот вечер. Не как смешной детский розыгрыш. А как нечто большее.

Я вспоминаю его глаза.Не просто испуганные — пустые, остекленевшие, будто он смотрел прямо в бездну.

Я вспоминаю тот вой.Нечеловеческий.

И меня прошибает холодный пот.

Ты уж прости меня, Пашка. Я ведь правда не со зла.

Просто пошутить хотел.

А в итоге создал чудовище,которое живёт в тебе до сих пор.

И,кажется, маленькая его часть навсегда осталась во мне.

Глава 3 кавалеристы

Шёл 1982 год.

Мы первый раз в деревне. На лето, гостим у бабушки.

Деревня называется Сычавка, расположилась она в пятидесяти километрах от Одессы откуда мы приехали и всего в паре километров от черного, теплого моря пахнущего йодом и водорослями.

Мне семь, а моему брату Андрею — целых восемь. Год разницы — это как будто между нами пропасть. Он уже всё знает. Например, что если шифер кинуть в костер он начнёт лопаться со звуками выстрела. Или что зелёные абрикосы, если их много съесть, потом живот заболит. Он умеет руками ловить бычков под камнями в море и умеет кататься на огромном велосипеде " Украина " под рамой.

Для меня он был главным авторитетом после Чапаева.

Деревня оказалась странным местом. Бабушкин дом пахнет печкой и старыми обоями. Во дворе вместо асфальта — трава, а вместо машин — куры, которые смотрят на тебя одним глазом с глупым и подозрительным видом.

На второй день, после просмотра «Неуловимых мстителей», где они лихо скакали по степи, мы с Андреем решили, что наш огород — это бескрайняя степь, а заросли колючего чертополоха у забора это злобные Бурнаши— вражеские бандюки, белогвардейские прихвостни, которых надо истребить.

— В атаку! — скомандовал Андрей, и мы, вооружившись старыми штакетинами, принялись яростно рубить империалистические колючки. Стволы чертополоха выше даже Андрея были очень толстые.

—Руби справа налево, как фильме! — орал я, усердно лупя по стеблям.

—Я рублю! Но они не падают!

—Они железные, что ли? Давай сильнее! Ай! Я ранен!

Полдня длилась эта страшная битва прежде чем мы поняли, что чертополох нас победил. Ведь у него были союзники, репейник и крапива. А нас только двое. Мы были как панфиловцы против целой армии только нас было не двадцать восемь а всего лишь двое. Руки были исцарапаны, «шашки» — сломаны. Сегодня мы уступили. Но завтра мы закончим наш священный бой.

Мы ещё не знали,настоящая битва была впереди.

На пятый день, на море,мы столкнулись с местными. Их было трое. Главный, Витька, рыжий, толстый и веснушчатый, спросил, чьи мы будем.

—Бабушки! — бодро ответил я.

—Городские ?— с презрением констатировал Витька. — уходите с нашего моря.

Ничего себе заявочка! Их море.

Завязалась дискуссия, которая быстро переросла в ссору а потом в то, что нам тогда казалось яростной, кровопролитной битвой. На деле это была обычная детская возня с криками «Ах ты так!», тычками и попытками свалить друг друга в песок. Мы с Андреем, отступая, храбро отбивались, представляя себя мушкетерами, против целой роты гвардейцев кардинала. В итоге, мы отступили с потерями — мой нос был пыльный, а у Андрея рассечена бровь. Второе поражение с момента нашего приезда.

— Ничего, — сказал Андрей, отряхиваясь. — Мы им ещё покажем.

Что именно Андрей собирался им показать я не понял. Я просто хмуро клеил лист подорожника на разбитое в патасовке колено.

Проходя мимо фермы, мы увидели Его. Коня. Настоящего, живого, бурого, привязанного к забору веревкой. Без седла.

У меня аж дух перехватило. Такой же, как у Чапаева!

— Вот это да! — прошептал я, и в глазах у Андрея вспыхнул такой же огонь.

Сумасшедший восторг городских детей, видевших лошадь только по телевизору, затмил все предыдущие неудачи. Мы приблизились с благоговением.

— Давай кататься? — предложил Андрей словно речь шла о качелях во дворе.

— Давай!Сначала я буду индейцем, — ответил я.

— У тебя лука нет. Что за индеец без лука?— возразил всезнающий Андрей.

—Хорошо, тогда мушкетёром.

—У мушкетёров были плащи и шпаги.

—Тогда буденновцем! — окончательно решил я. — У них не было плащей.

Я по забору, как по стремянке, взобрался на коня. Оказалось, что сидеть на лошади без седла — невероятно неудобно. Ребра у неё какие-то твердые, спина широкая, и постоянно съезжаешь и лошадиный хребет неприятно давит в задницу. Первые сомнения закрались в мою душу. В кино это выглядело проще.

Но я уже представлял, как вылетаю на тот пляж, где засели наши обидчики. «Аааа контра! сдавайтесь!» — кричу я, и Витька с со своими белобандитами в панике бегут.

Конь на удивление спокойно жевал траву, совершенно не разделяя моего героического порыва и вообще не реагируя на моё присутствие.

— Ему нужно дать шпоры, — авторитетно заявил Андрей. — Чтобы он понял, что надо скакать.

Шпор конечно у меня не было. Я попытался пихнуть его пятками в бока. Конь лишь лениво повел ухом, словно отгонял муху.

— У них шкура толстая очень, — пояснил брат. — Они таких толчков даже не чувствуют. Вон в фильмах, их плетью стегают, а им хоть бы хны. Я сам видел.

Я сказал, что у меня нет плети. Но Андрей уже рыскал по округе и нашел обрывок резинового шланга высокого давления. Грязный, потрескавшийся, но идеально подходящий на роль казачьей нагайки.

— А ему не будет больно? — спросил я, внезапно представив, как мне самому таким шлангом по спине. Мне думается было бы больно.

—Конечно, нет! — убежденно сказал Андрей. — Я же говорю, у них шкура, как броня. Ты готов?

Проблема была в том, что одной рукой я цеплялся за гриву и поводья, в другой сжимал шашку (новый, подобранный по дороге великолепно лежащий в руке дрын , еще лучше предыдущего). Для плети рук не хватало.

— Я его запущу, — предложил Андрей. Он взял шланг, принял внушительную позу. — Готов? Раз, два...

На «три» он со всего размаху хлестнул коня по жопе этим самым шлангом.

Что произошло дальше, я помню как в замедленной съемке. Конь, мирно жующий траву, внезапно вздыбился (мне показалось) и рванул с места с таким ускорением, какого не было даже у ракеты «Восток». Я успел увидеть мелькание неба, огромную лошадиную задницу, землю и снова небо. Потом был звонкий удар о ту самую землю,и много , много разноцветных звёздочек в голове. Словно в черепе у меня взорвался салют.

Я распластавшись, смотрел в синее-синее небо по которому плыли белые чайки, чувствуя во рту вкус пыли,полыни и металлический привкус крови. Приподнявшись я сплюнул в пыль два передних зуба.

Слава богу, отделался испугом и парой молочных зубов да небольшими ссадинами. Конь, проскакав метров сто, снова остановился и принялся жевать траву, как ни в чем не бывало. Всё же шкура у них действительно толстая.

Мы с Андреем сидели в пыли и молча смотрели на него.

— Понятно, — первым нарушил тишину брат. — Это просто не кавалеристский конь.

—А какой? — спросил я, сплевывая кровь.

—Рабочий. Колхозный. Он, наверное, только телеги таскать умеет. Ему красных комиссаров нести в атаку — не по чину. Не умеет он в атаку ходить.

Я кивнул. Было обидно, но справедливо. У каждого своя судьба. Один конь мчит героев в атаку, а другой возит навоз. Наша кавалерийская карьера на этом закончилась. Но ненадолго. Уже на следующий день мы начали собирать плот для того чтобы переплыть море и набрав в Турции бананов к вечеру вернуться обратно. Но это уже совсем другая история.

Глава 4 в синем море

Восемьдесят второй год. В пятидесяти километрах от Одессы в селе Сычавка.

Всё то же жаркое лето.

Следующий день после нашего фиаско с кавалерией.

Неудача с конем не выбила нас из колеи, настоящий мужчина не должен унывать!

Если не получилось на коне, значит, получится в море.

«По морям по волнам

Нынче здесь,завтра там....»

А море, вот оно, рукой подать.

Мы с братом Андреем, решили, что наш путь — это морские просторы.

План был гениален и прост: доплыть до Турции. Все ведь знают что на том берегу моря Турция.

А зачем?

Ну, как зачем! По телевизору в «Клубе кинопутешественников» показывали, что там берега усыпаны пальмами. А раз пальмы, значит естественно, бананы там просто валяются под ногами, полно, как у нас абрикоса или шелковица. Набьём полные мешки — и героями вернёмся. Мечта!

Первым делом — флот. До Турции так запросто не доплывёшь .Основа будущего флагмана была позаимствована у дедушкиного «Москвича-412». А если точнее — это были четыре запасных камеры, разбойно извлечённые из гаража. Накачивать их ручным насосом — это был титанический труд, сравнимый, наверное, с постройкой египетских пирамид. Мы чередовались с Андреем, пока у нас не начинали свистеть легкие и не звенело в ушах.

Потом эти камеры мы, как умели, связали верёвками. Верхнюю палубу соорудили из досок, оторванных от старого, видавшего виды забора. Получилось нечто, напоминающее помесь плота с инвалидной коляской, но в наших глазах это была самая что ни на есть настоящая океанская яхта.

И тут — помеха. К нам прилипла соседская девочка, Людка.

Девчонки.... кто их вообще выдумал? Вредные,плаксивые, совершенно бесполезные существа.

— А что вы делаете? А зачем? А вот тут ты неправильный узел завязал.

Никогда не понимал, зачем они нужны, девченки эти?

Узнав о цели нашего вояжа, она, распахнув глаза, заявила:

—Я с вами! Я хочу взамправдешную обезьянку. Настоящую. Маленькую.

—Никаких баб на корабле! — отрезал Андрей, наш самоназначеный капитан. — Женщины на борту — к беде. Это все моряки знают.

—Ах вы такие ? А я тогда вашей бабушке расскажу, что вы камеры стащили! — не моргнув глазом, парировала Людка.

Ну вот что за вредины?

Пришлось брать. Долго думали, кем её назначить. «Юнгой» — не звучит. «Матросом» — ерунда какая-то девчонка матрос. Выбрали великолепное — «Кок». Вернее, «Кокаиха». Это хоть по женской части. Она не поняла, но согласилась. Мы объяснили что на её совести наше питание.

Людка поняла, как полагается коку, озаботилась провиантом. Наш корабль пополнился суровыми деревенскими деликатесами: пачка кукурузных палочек, горсть сырников от её бабушки (уже слегка заветренных), печенье «Зоологическое» в виде зверушек и бидончик кваса. Экипаж был готов к суровым лишениям.

Пока закручивали последний узел, я озадачил брата вопросом:

—Андрей, а нас пограничники не арестуют? Мы же границу пересекать будем.

Брат снисходительно хмыкнул:

—Ты где видел пограничников на море? Как они с овчарками плавать будут ?Они дежурят у Стены.

—У какой стены?

—Ну, эта… которая от Америки. Высокая-высокая. Она по всей границе. Стена и вышки. А возле стены пограничники ходят с овчаркой и охраняют. А в море их нет.

Я успокоился, но затем осенило:

—А шпионы? Они же могут по морю к нам приплыть, как мы сейчас?

Лицо Андрея стало серьёзным.Он потер подбородок, как настоящий стратег:

—Даааа. Точно. Ладно, когда вернёмся с бананами, зайдём в погранический дом и доложим. Может нам даже медаль за это дадут.

И вот наш флот, гордо именуемый «Красный Чапаев», был спущен на воду. Ветер был попутный, прямо в море и нас довольно быстро понесло от берега. Первые двадцать метров — полный восторг. Мы — мореплаватели!

Но на сороковом метре Людку, нашу кокаиху, начали одолевать сомнения.

—Я, уже не хочу, я домой, — пискнула она. — Обезьянку не надо.

—Не положено! — сурово ответил капитан. — Корабль — не трамвай, сюда-туда. Раз на борту, значит, до конца.

Я был назначен боцманом и в мои обязанности входило бить склянки. Что такое склянки и как их бить никто из нас не знал. Поэтому я переодически хлопал своим импровизированным веслом по глади воды предполагая что хоть иногда попаду по склянкам.

А потом нас подхватило течение. Берег начал стремительно удаляться. Наши доски-вёсла были бессильны против могучей стихии. Восторг сменился тихим ужасом. Людка вспомнила про акулов которые кусаются за ноги. Я на всякий случай ноги из воды убрал.

—В Чёрном море акул не водится! Мне папа говорил.—сурово, по капитански рявкнул Андрей, но по его лицу было видно, что он уже не так в этом уверен.

Главной же проблемой было то, что плавать-то мы толком не умели. До берега — как до Луны. А тут ещё и жажда замучила. Мы потянулись к припасам, но всё оказалось залито квасом, который щедро смешался с морской водой, болтавшейся у нас под ногами. Наш пир превратился в солёно-кислую бурду. Припасы пропали. Мы надеялись до Турции осталось не слишком далеко.

И тут моё воображение, удобренное недавно увиденным в клубе японским шедевром «Легенда о динозавре», заработало на полную катушку. Кто в те годы видел этот ужас тот поймёт о чём я.

Мне почудилось, что из зеленоватой глубины вот-вот появится гигантское чудище и перекусит наш плот пополам, как ту аквалангистку в фильме. Я сидел, вцепившись в доски, вглядывался в бездну под нами и боялся пошевелиться.

Наше «веселое» путешествие прервал баркас с рыбаками. Мужики в тельняшках с удивлением наблюдали, как трое мореплавателей на связке покрышек отчаянно машут досками.

—Эй,на плоту, пираты! Далеко ли? — крикнул один.

—В Турцию! За бананами! — честно ответил Андрей, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Рыбаки минуту просто хохотали, держась за животы.

— Бросай якорь. До самого Стамбула подвезём.

В пучину полетела дедушкина пятикилограммовая кувалда назначенная якорем.

Рыбаки подошли, взяли нас на борт. Их баркас показался нам невероятным,огромным как «Крейсер Аврора», а его дно, усыпанное серебристой рыбой, бычками,глосью ,кефалью и камбалой– несметными сокровищами.

Оказалось, течение протащило нас вдоль берега километров на тридцать, до самого рыбсовхоза в Дофиновке. Рыбаки, вытирая слёзы смеха приняли потерпевших,накормили и на машине отвезли нас обратно в Сычавку, вручив каждому на прощание связку вяленой рыбы – «чтобы силы восстанавливать». Дома, естественно, нас ждал «разбор полётов» с участием родительского ремня.

Но самое удивительное случилось позже. Уже в школе я услышал, как мой брат Андрей, окружённый одноклассниками, с упоением рассказывал о нашем плавании:

—…а волны были в три этажа! Даже в пять этажей!Шторм! И молния, БАБАХ! Прямо в мачту!Нас швыряло, как щепку, но мы выстояли!

Они открывши рты слушали. Я тоже слушал, слушал и…верил. Верил в этот шторм, в эти волны. Один из пацанов спросил у меня:

—Женька, а правда, что вас акула чуть не покусала?

Андрей увидел меня и на секунду смутился.

—Ага, — не моргнув глазом, ответил я. — Белая. Которая человекоедная. Но мы её досками отогнали. А потом дельфины подплыли и помогли плот к берегу толкать.

Мы с Андреем потом много раз рассказывали друзьям эту историю, обрастая новыми героическими подробностями. Мы даже «вспоминали», как всё-таки добрались до Турции и как нас угощали бананами, ананасами,кокосами гостеприимные турки и катали на верблюдах.

Нападение японских динозавров я так и не решился добавить. Неправдопобно было бы.

Но вот что странно: мы с братом никогда не обсуждали это приключение наедине. Никогда. Мы оба знали правду про тот дурацкий, страшный и нелепый день. Но зачем портить красивую сказку глупой правдой? Детство — оно ведь не только из того, что было. Оно из того, во что мы сумели поверить.

И мы верили.

Глава 5 индейцы из сычавки

Шёл тот же 1982-й, жаркое лето в Сычавке, где солнце пекло так, что куры по дворам ходили, прищурившись, а мы, босоногие, бегали по пыльной земле, и пятки у нас были, как подмётки у солдатских сапог.

После пары стычек с местной пацанвой — рыжим Витькой и его бандой — мы, внезапно сдружились. Всё решил совместный поход в сельский клуб на фильм «Чингачгук — Большой Змей». Экран трещал, проектор жужжал, как трактор, а мы, разинув рты, смотрели, как индейцы крадутся по лесам, натягивают луки и сражаются с бледнолицыми. В тот вечер мы твёрдо решили: будем индейцами! Не какими-то там мушкетёрами или пиратами — настоящими могиканами, с перьями и боевой раскраской. Ведь они самые хитрые и смелые, а мы такие и есть, подумали мы.

На следующий день началась подготовка. Мы с Андреем, Витькой и ещё двумя местными пацанами — вечно жующим гудрон длинный тощий Славиком и мелким Петькой, которого все звали Пузо за круглый живот, — собрались в штабе, то есть за бабкиным сараем, где пахло старыми досками и керосином. Первым делом естественно мастерили луки. Нашли кривые, жилистые ветки акации, стянули их бабушкиной бельевой верёвкой, а стрелы выстругали из палок, нацепив на концы гвозди-«сотки», стыренные у деда из гаража. Получилось коряво, но в наших глазах это были настоящие индейские орудия, которыми Чингачгук уложил бы целую армию бледнолицых, даже если они были бы в танках.

Потом занялись внешним видом.

Индеец же не будет как дурак в панамке ходить? Перья для головных уборов собирали, как сокровища. Я, подкравшись, выдернул пару хвостовых у петуха когда тот нагло клевал из собачьей миски— тот орал так, будто его уже на суп пустили, и гонялся за мной ругаясь по петушинскому, как за злейшим врагом. Андрей притащил белоснежные перья чаек с пляжа, пахнущие тиной и рыбой. Витька, как всегда, выпендрился: его дядя-моряк привёз настоящие павлиньи перья! Мы чуть не лопнули от зависти, глядя на эти переливающиеся зелёно-синие красоты. «Это тебе не какая-то курица!» — гордо заявил Витька, затыкая перья за повязку на голове сделанную из распущенного на ленту белоснежного банта отобранного у сестры. Получилось очень красиво,хоть длинные перья торчали как антенны.

Петька-Пузо, не желая отставать, принёс мамину губную помаду и тушь для ресниц.

«Зачем?» поинтересовался Андрей.

«Для раскраски!» — заявил Петька.

«Красятся таким девчонки!». «Идейцы тоже красятся. Ты что, не видел что ли? »

Спорить не стали — виделли все. Значит нужно красится.

Раскрашивали друг друга с важным видом шаманов. Я намазал Андрею помадой полосы на щеках, он мне нарисовал что-то вроде орла на лбу, но получилось больше похоже на больную курицу, попавшую под дождь. Витька творил с размахом, Он намазал Петьке пол-лица красным, так что тот стал похож на помидор с перьями. Славик, жуя гудрон кусок которого всегда был у него в кармане, просто ткнул себя несколько раз тушью в лицо и сказал: «Готово, я — Чёрный Ястреб!» Мы дружно заржали, потому что ястреб был больше похож на чумазого страуса, который ткнулся башкой в угольную кучу.

Самое сложное было придумать имена. Просто так зваться Васьками и Петьками — не по-индейски. Я стал Орлиный Глаз, хотя Андрей ехидно заметил, что я даже в слона из рогатки не попаду. Сам он выбрал имя Громкий Ветер — я предположил что это потому что он громко пукает и получил подзатыльник и объяснение— «потому что я главный и громко командую».

Витька окрестил себя Красный петух, за рыжие волосы и павлиньи перья. Петька остался пузом хотя хотел быть Злым Рысем, а Славик, не мудрствуя, объявил себя Жевающим Медведем. Мы гордо выстроились в ряд, утыканные перьями, с кривыми луками и размалёванными лицами, и решили, что племя Сычавских Могикан готово к подвигам. Оставалось найти этих самых подвигов.

Первым делом отправились изучать следы. В фильме Чингачгук по одной травинке мог сказать, сколько бледнолицых прошло и что они ели на завтрак. Мы ползали по пыльной дороге, разглядывая отпечатки коровьих копыт, собачьих лап и чьих-то ботинок пока Петька не наступил случайно в коровью лепёшку.

«Фууууу» Петька с брезгливостью оттирал сандаль о траву.

«Тут прошли коровы» сделал блестящий вывод опытный следопыт Андрей.

И вновь погрузился в изучение следов.

« Тут проехали бледнолицые!» — заявил вскоре Андрей, тыкая в глубокий след от трактора «Беларусь». Мы с улюлюканьем решили устроить засаду. И тут, как по заказу, на горизонте показалось стадо коров, которое гнал дед-пастух — местный старик в кепке аэродроме, с длинной палкой в руке.

«Угоним стадо!» предложил Громкий ветер Андрей.

Мы затаились исчезнув в высокой траве над которой торчал только пучок ярких, павлиньих перьев.

«Бледнолицый сдавайся!» — заорал Витька, и мы, размахивая луками, с боевым кличем «Аааа-ля-ля-ля-ля-ля!» рванули на стадо.

Коровы, мирно жующие траву, такого нападения не ожидали. Они замычали, задрали хвосты и ломанулись в разные стороны, подняв тучу пыли.

Дед, увидев этот цирк, побагровел, как наша боевая раскраска, и заорал: «Ах вы, сукины дети, я вам бляха щас уши пооборву!»

Мы, храбрые могикане, тут же дали храбро понеслись в тактическое отступление, теряя перья в зарослях репейника. Дед погнался за нами, размахивая палкой, и вдруг узнал своего внука. «Петька, гадёныш йопт твою душу! Ну погоди стервец,вечером вся жопа красная будет!» — проревел он. Мы, удирая, хохотали до слёз: «Краснокожая жопа! Настоящий индеец!» Петька, пыхтя, бежал последним, но даже он ржал. Получить по заднице ремнём в те времена была такой же нормой для мальчишек как попить чаю.

К вечеру, проголодавшись после подвигов, мы решили, что настоящие индейцы не бегают кушать домой — они охотятся на дичь.

Выбор пал на свиноферму. Там, в загоне, на закатном солнышке дремали свиньи, развалившись в грязи, как курортники на пляже. «Застрелим одну и нажарим шашлыков!» — предложил Андрей, и мы, притаившись за забором, начали операцию .

Я, как Орлиный Глаз, должен был сделать меткий выстрел, но Андрей, Громкий Ветер, выхватил лук: «Я вождь, я стреляю!» От обиды я едва не заплакал.

Он натянул тетиву, прицелился и — бац! — стрела с гвоздём-«соткой» вонзилась прямо в ляжку здоровенной свиноматки.

Что тут началось! Свинья завизжала, как сирена пожарной машины, и весь загон пришёл в движение. Свиньи с рёвом носились, как танки, грязь летела во все стороны, а мы, смелые могикане, в панике рванули прочь. Перья цеплялись за репейник, луки падали. За нами неслась погоня— не свиньи, а сам свинар, дядька Степан с вилами, матерящийся так, что даже пролетающие в небе чайки краснели. «Я вас ёб вашу мать в навозе перетоплю! Говнюки поганые! Я вас блядей всех запомнил! С жопы всю шкуру спущу!» — орал он. Мы еле унесли ноги, спрятавшись в камышах у моря.

Уже ближе к ночи, уставшие, но гордые, мы сидели у костра на пляже. Вместо шашлыков жарили мидии на найденном тут же ржавом куске железа, который выполнял функцию сковороды. Мидии шипели, пахли морем и приключениями. Витька, выковыривая ракушку, философствовал: «Индейцам тяжело живётся. Врагов у них много. У Чингачгука, наверное, тоже самое было». Петька, потирая будущую «краснокожую жопу», добавил: «Зато как весело! Чингачгук бы нами гордился». Андрей, как главный стратег, подвёл итог: «Свинья ,это большая добыча. Надо было на курятник идти. Там проще». Я, Орлиный Глаз, только кивнул, жуя резиновую мидию и глядя на первые звёзды. В тот момент мы были уверены: наше маленькое , но воинственное племя ещё покажет себя. Может, завтра пойдём в новые набеги. Нужно только придумать на кого набегать.

Мы сидели у костра, и лето казалось вечным. Смех, запах дыма, вкус солёных мидий — всё это было нашим. И никто из нас не знал, что через годы мы будем вспоминать этот день, эти перья, эти кривые луки и ту свинью, которая визжала громче нас всех вместе взятых.

Я не думал тогда что спустя почти полвека,буду писать эти строчки на невиданном, совершенно фантастическом устройстве именуемом смартфон.

Детство — это когда ты можешь превратится в кого угодно, что можешь стать индейцем, космонавтом, альпинистом или водолазом- просто силой своего невероятного воображения .

И даже если вся жопа будет красной, как у Петьки, ты всё равно на следующий день побежишь за новой приключенческой мечтой, потому что ты — могиканин, а могикане никогда не сдаются.

Глава 6 операция "перехват"

1982, лето.

Однажды в наше село, въехал автомобиль, такой что ахнули от удивления все окрестные ребята, настоящее Чудо. Машина. Но не какая-нибудь «Волга» или, прости господи, «Запорожец». Нет. Она была иномарка. Длинная, черная, лакированная до зеркального блеска, с такими огромными фарами, словно она только что проснулась и в охуевшем восторге смотрит на наш советский быт с огромной завистью.

Мы, как завороженные, облепили её.

—Смотри, Ромка, — прошептал я, тыча пальцем в загадочную надпись «Mercedes». — Это что означает?— Ромка был отличник и лучше всех читал. Он даже читал книги по своему желанию. Для того кто только закончил первый класс это был уровень компьютера.

—Не знаю, — пробормотал Ромка, самый умный из нас. — тут половина букв неправильная. Таких даже не бывает. Такие только у... американцев!

Шпион!!!

Доказательства были железобетонные.

Первое:машина черная. Все знают, что у наших хороших машин цвет скромный, бежевый или синий. А черный — это цвет фашистов, капиталистов и, естественно, шпионов. А на чёрных «Волгах» ездят само собой бандиты.

Второе:она иностранная. Какие ещё нужны улики? Мысленно мы уже видели, как из её недр выдвигается пулемёт и антенны для прослушки самого секретного объекта — нашего колхозного курятника «Рассвет».

План созрел мгновенно. Обезвредить. Капиталистические буржуи не должен узнать секреты посева гороха и технологии выращивания свиноматок.

Охота открыта! Мы устроили засаду в ближайших лопухах. Полдня просидели в пыли, покусываемые слепнями, но дело того стоило. Наконец, Хозяин появился.

И тут все сомнения отпали. Это был самый настоящий, стопроцентный шпион! Это был парень лет тридцати.Он носил джинсы — вещь в наших краях диковинную, почти мифическую. И темные очки. Прямо как у натурального шпиона, только враг мог так выглядеть. Шпион зашел в дом, а мы, переглянувшись, приступили к операции «Гвоздь».

Благо, машина стояла на обочине, в густой траве. Мы натаскали откуда-то огромных, ржавых гвоздей — таких, чтобы ими можно было прибить к земле даже бегемота. Аккуратно, чтоб не заметили, подложили их под все четыре колеса. Шины у шпионской машины были такие наглые, рифлёные ,чистенькие, прямо просили, чтобы их испортили.

На следующий день мы поутру снова были на посту. И о, триумф! Наш шпион возился с колесом. Вернее, он уже поставил «Мерседес» на домкрат и снимал проколотое колесо. А из открытого окна дома… лилась странная, бодрая музыка. На иностранском языке! Совсем ничего не боится, наглец!

Мы от неожиданности высунулись из кустов. И он нас заметил. Взгляд его скользнул по нашим испуганным мордам, и мы, как ошпаренные, дали дёру. Тактическое отступление, ничего личного.

Вечером, вооружённые новой партией гвоздей, мы поползли на повторный подвиг. Пошёл со мной только Санька. Остальные решили не связываться.

И тут — карающая длань капиталистического разведчика! Он вынырнул из-за угла, как призрак, и схватил меня и Саньку за шкирки.

—Ага, попались, вредители! — сказал он на чистейшем нашем языке, а голос у него был совсем не злой, даже весёлый.

Он нас поволок в своё шпионское логово. Мы обречённо перешагнули порог, ожидая увидеть рацию, шифровальные блокноты и портрет Рейгана. Но… обалдели.

Вместо шпионской аппаратуры — целый музей! На полках лежали огромные ракушки, в которых, если приложить к уху, действительно шумело море. Висело чучело какой-то зубастой рыбины с лицом убийцы — барракуда, сказал он. На столе стояли сушеные кораллы, похожие на скелеты инопланетных деревьев, и лежал гигантский краб, словно готовый вот-вот пошевелить клешнёй.

Мы онемели. Шпион усадил нас, достал какие-то красные банки с непонятными надписями откупорил и дал по одной нам. На вкус — лекарство от простуды, но шипело весело. Очень вкусно.И немного похоже на лимонад «Байкал».

— Ну, признавайтесь, за что гвозди в колёса вставляете? — спросил он.

Мы,напуганные и опьянённые гостеприимством, сознались во всём разом.

—Мы вас раскусили! — брякнул я. — Вы шпион! Машина чёрная, очки, музыка вражеская!

У «шпиона» случилась натуральная истерика. Он так смеялся, что чуть не упал со стула.

—Да я моряк! — сквозь смех выдохнул он. — Дальнего плавания.

Дома редко бываю. Эх вы... Детективы.

Он показал фотографии: вот он, загорелый, стоит на палубе огромного корабля; вот на фоне каких-то пальм; вот с чёрными ребятами, которые улыбаются во все тридцать два белых зуба. Потом дал нам почитать комиксы с какими-то рыцарями и призраками. И летающими людьми у которых молнии из глаз. Ничего не понятно, но картинки — огонь!

Мы сидели, разинув рты. Враги так не поступают. Враги не дарят огромные, перламутровые огромные ракушки, в которых слышен шум настоящего океана. А он подарил. Одну мне , другую Санька. Сказал с Мадагаскара.

Мы уходили от него настоящими друзьями, крепко сжимая в потных ладонях подаренные раковины. На прощание он сказал:

—Пацаны, вы — бдительные ребята. За безопасность родины я теперь совершенно спокоен. Но мои колёса, пожалуйста, больше не ловите. Договорились?

Мы кивнули. Договорились.

И долго еще пацаны что испугались идти второй раз с завистью в глазах передавали друг другу загадочные артефакты из другого, невероятного мира, который пахнет океаном, а не колхозной пылью. Особенно расстраивался Ромка. Самый умный а так сглупил.

Моряк уехал на следующей день. Больше я с ним не пересекался.

А то, что он был моряком а не шпионом .Так это даже интереснее.

Естественно что в планах на будущее я уже был моряком.

Она до сих пор хранится у меня, та большая раковина с берегов Мадагаскара. Награда за бдительность.

:)

Глава 7 совсем другие

1982 год.

Старший брат сегодня мрачнее тучи. И неспроста. Он, герой и заводила, позорно проиграл драку.

Самое ужасное — девчонке.

Что они не поделили не знаю, но та, недолго думая, применила грязный приём: ударила его прямо по носу учебником . Учебник, между прочим, по математике, тяжёлый предмет. Нос, естественно, пошёл кровью. Позор на всю школу.

Конечно, брат, по его словам, дрался в полсилы. Даже в чуть-чуть силы. Потому что «она ж девчонка, с кем там драться-то?». Ещё и солнце ему в глаза светило, слепило. И ногу он в самый ответственный момент ещё подвернул.

И вообще, он просто поддался из жалости. А если бы захотел он даже десять таких Танек одной левой и даже с закрытыми глазами и стоя к ним спиной.

Я, разумеется, свято верю каждому слову.

— Конечно, — поддерживаю я его. — Эти девчонки могут только так, подло. Если бы ты захотел по-настоящему, как дал бы ей по яйцам — она бы сразу сдалась! Но мы же по честному дерётся. По яйцам не бьём. И книгой не бьём.

Брат мрачно хмурится и, глядя в пол, бормочет:

—Да нету у неё . Яиц-то.

У меня в голове будто что-то щёлкнуло и замолкло. Я не понял.

—Как это нету? У кого? У Таньки?

—У девчонок. У всех. У них яиц не бывает.

Словно ведро ледяной воды на голову!

— Не бывает....?

Это заявление переворачивает мой мир вверх дыбом.

До этого я полагал, что девчонки отличаются от нас, мальчишек, только тем, что носят платья, чуть слабее и в целом существа вредные и плаксы, но в основе-то — те же самые, обыкновенные люди!

А тут такое.

НЕТ ЯИЦ!

Это же ненормально. Это какая-то ущербность. Это как нет руки, глаза. Но бывают люди такие. Вот Алексей Иванович, сосед, он без руки. Ему на войне бомбой оторвало, руку то.

Но тут, у всех нет! А их же много. И не были они ни на какой войне. Да и бомб таких не бывает чтобы только яйца отрывали.

Я вспоминаю Таньку, ту самую, что побила Андрея, и мне вдруг её дико жалко. У неё нет яиц. Это же как жить-то? Настоящая инвалид. Теперь понятно почему она так злобно дерётся.

— А почему у Таньки нет яиц? Где они делись?— спрашиваю я, пытаясь докопаться до сути.

—Да не у одной Таньки! — с раздражением отвечает брат, у которого, видимо, уже лопнуло терпение от моей непонятливости. — У всех у них. С рождения.

Меня бросает в жар от новой, кошмарной догадки.

—Их что... отрезают? — шепчу я с ужасом, инстинктивно прикрывая руками стратегически важный регион. Я начинаю понимать. Если родители хотят мальчика то всё нормально. А если девочку то после рождения лишнее отрезают. — Я слышал что мама с папой хотели девочку... они нам сейчас ничего не отрежут?

— Дурак, — отрезает брат, но уже скорее с жалостью. — ничего не отрезают.Они сразу такими рождаются. Без всего. У них там... как у кукол. Гладко.

Про роды,«разрезают живот и достают» я в общих чертах наслышан. Но мысль про «гладко, как у кукол» оказывается куда загадочнее. Я вспоминаю голеньких целлулоидных пупсов которыми играют девочки— да, все они были девчонками! И все без яиц.Всё сходится.

Шок постепенно сменяется любопытством, смешанным с жалостливой брезгливостью.

Ночью мне снятся кошмары. Танька без яиц Там всё гладко как лысина Ленина. Я поднимаю взгляд на её лицо но....оно тоже гладкое! Нет ни носа , ни глаз, ни рта.

Я проснулся весь в поту. Сердце бешено стучало.

Инстинктивно проверил. Всё на месте.

Я блаженно упал на подушку улыбаясь в ночной потолок. Какое счастье что я родился мальчиком.

На следующий день в школе я стараюсь держаться от этих странных, неполноценных существ подальше. Я не презираю их конечно . Это ведь не их вина. Но как-то и общаться с ними желания нет.

Со мной за одной партой тоже сидит девочка ,Леночка Бачурина. Она, в общем-то, хорошая: добрая, никогда не ябедничает и всегда делится ирисками «кис-кис».

Мне её ужасно жалко. Мы как-то никогда не ссорились хоть и не сказать что много общались. Так, иногда ручку у неё попрошу если свою забыл. Она не жадничает .

Сегодня я сам, по доброте душевной, угощаю её мандарином. Плевать что я их очень люблю хоть их привозят в магазин редко. У меня от рождения есть всё для счастья. Ей не так в жизни повезло. Пусть хоть мандаринами насладится.

Мы мирно общаемся, рисуем в тетрадках. И вот она, краснея, говорит:

—А знаешь что...А знаешь что?А давай дружиться?

Я смотрю на неё с искренним сожалением.

—Я то не против, — честно говорю я. — Ты-то хорошая... Но ты ж девчонка.

Она смотрит на меня с недоумением.

—Ну и что?

—А то, — вздыхаю я, как взрослый, объясняющий прописные истины. — Пусть твои родители тебе яйца пришьют, тогда с радостью дружить будем.

Леночка секунду молча смотрит на меня своими небесно-синими глазами ошарашено хлопая своими длинными ресницами, а потом её лицо искажается маской ярости. Я не успеваю понять, что произошло, как чувствую сильный, увесистый удар по носу. По странному совпадению это, учебник математики .

У меня из носа бьёт фонтан крови.

Сижу я на полу, прислонившись к стене, давя разбитый нос рукавом рубашки, и думаю: «И чего это она взбесилась то? Что я плохого сказал? Непонятные они. И очень опасные. Совсем другие.»

Глава 8 сокровища древних героев

Шёл, кажется, 1984-й год. Мы, всей семьёй перебрались в село Новые Биляры. Пока родителям строили квартиру в ПГТ Южный стремительно растущим на самом берегу чёрного моря, нас временно поселили в бараке из досок, утеплённом стекловатой. Эта вездесущая стекловата сыпалась из щелей с таким постоянством, что вскоре мы все ходили, почесываясь на ходу, словно искусанные комарами.

Но нам с братом было не до бытовухи. Мы, как первооткрыватели, изучали новые территории.

Село стояло на берегу Аджалыкского лимана. Прямо напротив, на том берегу, высился кранами великанами порт Южный, куда заходили гигантские корабли — настоящие левиафаны из стали, от которых захватывало дух.

Родители пропадали на работе, и мы с братом были предоставлены сами себе — что, по сути, являлось официальным разрешением на совершение великих открытий.

И вот брат приносит сенсацию: он услышал что где-то на той стороне лимана трактор, перепахивая поле, вскрыл настоящее древнее греческое поселение! Мы тогда как раз досмотрели цикл мультфильмов про героев Эллады, и в наших головах бушевала гремучая смесь из Гераклов, Ясонов,Тесеев, Персеев и прочих мускулистых мужиках в броне .

В воображении сразу всплыли сундуки с золотом, бронзовые шлемы, мечи и, конечно, парочка летающих сандалий .

План созрел мгновенно — поход за сокровищами. Путь неблизкий: обходить весь лиман по берегу. Но это нас не пугало. Мы же не просто так смотрели мультики! Мы твёрдо знали, что среди развалин обязательно отыщем те самые крылатые сандалии. Я вот прямо видел их, они лежат в ожидании нас в сундуке,прямо на россыпи золотых монет и драгоценных камней.

Обратный путь — парным полётом над водой.

Сила детского воображения невероятная вещь. Она совершенно стирает границы между явью и вымыслом.

— Андрей, а выдержат ли сандалии двоих? — озадачился я грузоподъемностью — А ты меня сможешь удержать?

Брат фыркнул, схватил меня и с лёгкостью поднял, демонстрируя мощь.

— Подняли же они Персея, а он взрослый дядька, небось, тяжелее нас обоих! Главное — не замочить: от воды крылья могут отвалиться.

Снарядились мы прогматично: буханка хлеба и банка тюльки в томате — прекрасный обед для сухопутных аргонавтов. Выдвинулись на рассвете, полные энтузиазма, как только родители ушли на работу. Завтракать было некогда. Сокровища могли разобрать до нас.

Через пару часов пути, проголодавшись, устроили привал. И тут нас ждало первое испытание судьбы. Консервный нож мы, разумеется, забыли. Банка тюльки оказалась крепче стен Трои. Мы колотили её об ракушняк, пинали, пытались вскрыть острым куском какой то железки. В итоге поставив банку на плоский камень мы обрушили на неё самый тяжёлый валун какой смогли поднять вдвоём.

Банка лопнула обдав нас содержимым. Мы стояли все в красных точках томата словно расстрелянные белогвардейцами коммунисты. Консерва превратилась в бесформенную лепёшку, из которой сочилась бурая жижа с рыбьими хвостами. Аппетит как рукой сняло. Обошлись хлебом и энтузиазмом.

Солнце пекло немилосердно. Мы периодически бултыхались в лимане, чтобы не высохнуть совсем. Я снова вернулся к расчётам:

— Андрей, а вот когда мы найдём много золота? Сандалии могут не выдержать.

— Сделаю несколько рейсов, — невозмутимо ответил брат. — Сначала тебя перевезу, потом золото партиями. Главное — найти.

Я уже видел перед глазами мраморные колонны, заросшие плющом, и сундуки, ломящиеся от драгоценностей. Мелькнула тревожная мысль:

— А стражей там не будет? Ментатавра какого-нибудь?

— Да нет. Они вымерли все давно, как динозавры.

Жажда становилась невыносимой. Воду мы, конечно, взять не догадались.

Наконец мы доплелись и спросили у рыбака что сидел с удочкой неподвижной статуей на камне.

— Дядя, здравствуйте. А где тут древнегреческий город?

— Раскопки что-ли?— сплюнул рыбак

— Вон тама, метров сто отсюда—ткнул он пальцем в кукурузное поле .

Усталости как не бывало. За спиной выросли крылья. Мы ломанулись по направлению указанному рыбаком так лихо словно уже обули летающие сандалии.

Но когда мы наконец добежали до места, нас ждало горькое разочарование.

Просто участок перекопанной земли с жалкими траншейками и грудками ракушняка. В расположение камней угадывалась какая-то геометрия. И это всё! Никаких колон из мрамора упирающихся в небо, никаких белоснежных статуй древних героев и безруких тёток. И главное, никаких сундуков с золотом. Даже нигде ни одной монетки не валялось.

Это был страшный удар жестокой реальности по детскому воображению.

Среди этих останков играли местные пацаны.

— Эй, а где тут древний город? — с надеждой спросил Андрей.

— Да вот он, — махнул рукой парень в выцветших трусах. — Тут ахренологи всю неделю копались. Говорили что нашли кувшины древние .

— Кувшины...?— Растерянно переспросил Андрей — И.... всё?

— Кости ещё. Человеческие.

Мы всё поняли. Конечно, подлые ахренологи ( кем бы не были эти загадочные люди)утащили всё богатство а всем наврали что нашли только дурацкие кувшины.

Мы всё же попытались что-то найти, ползая по пыльной земле. Но кроме битых черепков и осколков кирпича — ничего. Ни тебе сандалий, ни зеркального щита, ни руна золотого. Одни осколки надежд.

А назад — ещё столько же. Полёт отменяется. Ноги гудят, во рту пересохло, а в желудке пусто. Местные пацаны, видимо, распознав в нас несчастных путешественников, сжалились. Угостили кукурузой запечённой на костре, вареными креветками что у нас называют рачками и водой из ручья. Та вода была невероятной, совершенно без вкуса но при этом невероятно вкусной. Другой такой вкусной воды я в жизни не пил.

Один из пацанов подарил нам настоящую солдатскую фляжку чтобы мы запаслись водой не повторяя утренней ошибки.

Мы попрощались с новыми друзьями и двинулись на родину.

Обратный путь был похож на возвращение разбитой армии Наполеона. Мы брели, почти не разговаривая, мечтая только о кровати и миске супа который оба терпеть не могли. Летающие сандалии безнадёжно утонули в суровой реальности .

Домой добрались как раз к приходу родителей с работы : загорелые, пыльные, с пустыми руками и желудками но полные разочарования. За ужином ели с таким волчьим аппетитом, что родители только удивлялись:

— И что это вы сегодня такие голодные?

— До Колхиды путь неблизкий — буркнул Андрей, заедая борщ хлебом.

Я криво ухмыльнулся.

Родители не поняли.

Мы так и не нашли сокровищ Эллады.

Но нашли кое-что другое — вкус проигранной, но настоящей авантюры, поддержку чужих ребят, хоть бы и обычной кукурузой и ту особую воду из ручья в солдатской мятой фляжке, которая становится нектаром, когда пить больше нечего.

И всё же… найти летающие сандалии были бы конечно круче. Ну или хотя бы самый обычный сундук с золотом. Тогда мы не понимали что настоящее золото это те самые,твои первые годы, когда ты только знакомишься с жизнью.

Глава 9 несостоявшийся контакт

В восемьдесят третьем году в прокат вышел американский фантастический фильм «Ангар 18». Мы с братом сходили на просмотр несколько раз. Благо, тётка работала в клубе билетёршей, и любой фильм мы могли смотреть бесплатно, сколько захотим. Правда, часто приходилось это делать, сидя в проходе на табуретках. Меня очень шокировал момент, когда космонавту во время аварии оторвало голову. И ещё — внешний вид инопланетян. Хоть в фильме они были совсем дохлые, всё равно выглядели жутковато.

Но вот что нам обоим очень понравилось, так это летающая тарелка. Настоящая, блестящая, вся из плавных линий. И много огоньков разных цветов. Вот прямо очень красиво.

Мы шли домой вдоль колхозного поля,где только недавно скирдовали солому, и горячо обсуждали ТТХ инопланетных кораблей. Какую скорость могут развить? Могут ли нырять в океан? За сколько долететь до Марса? Решили твёрдо: после школы — прямиком в космонавты. Уже начало смеркаться, когда Андрей вдруг указал в небо.

—Смотри!

Там что-то летело,мигая красным, зелёным и белым.

Мы обомлели. Это же она! Настоящая летающая тарелка!

Сердце заколотилось как сумасшедшее.Я начал отчаянно махать руками, прыгать, но брат меня одёрнул:

—Дурак, они с такого расстояния не заметят. Им нужен сигнал. Ясный и понятный.

Я расстроился. Ведь так хотелось покататься на настоящей тарелке и слетать если не на Марс, то хотя бы куда-нибудь рядом, хотя бы на Луну. Я был абсолютно уверен, что если инопланетяне нас заметят, то само собой, обязательно покатают и даже дадут порулить.

Правда, их внешность из фильма всё равно пугала, но я готов был себя пересилить — ради такого дела!

А тарелка тем временем летела себе, не меняя курс.

—Надо дать им сигнал! — предложил брат. — Но какой?

Ответ пришёл сам собой.Огонь! Какой сигнал может быть лучше большого, яркого огня? Спички в кармане у мальчишек того времени — необходимый атрибут, как сейчас смартфоны. Достали коробок. И, недолго думая, подожгли ближайшую скирду соломы.

А кому она нужна, в самом деле? Мы же городские, не особо вникали в тонкости сельского хозяйства.

Скирда занялась весело, с треском, взметнув в темнеющее небо столб искр. Это было красиво! Настоящий космический маяк!

Мы вглядывались в небо,ожидая, что тарелка развернётся и плавно спустится к нам. Но к нашему горькому разочарованию, она продолжила свой путь и вскоре исчезла в ночной темноте.

Мы с грустью смотрели ей вслед, даже не догадываясь, что это был самый обычный самолёт. Да если бы нам кто и сказал что это самолёт— ни за что не поверили бы. Половина скирды уже благополучно догорала, когда издалека донёсся вой сирены.

—Где-то пожар, — философски заметил Андрей.

—Ага...—ответил я.

Просмотреть на настоящий пожар конечно тоже интересно. Но кто его знает где он?

Мы ещё не осознавали масштаба происшествия.

Примчалась пожарная машина и, к нашему величайшему удивлению, начала тушить нашу сигнальную скирду. Вслед за ней подъехал УАЗик, из которого вывалились какие-то серьёзные дядьки в кепках. Один, покрасневший от злости, спросил, задыхаясь:

—Пацаны, не видели, кто поджёг?

Мы,простодушные, тут же признались:

—Мы.

Дядька завис на секунду. По его лицу пошли помехи как по телевизору во время грозы.

—Вы?! На хрена?

—Инопланетянам знак подавали. Они там летели, мигали... а они не заметили...

Дядька посмотрел на нас так, это мы были теми самыми инопланетянами.

Вскоре подъехали и милиционеры. Нас, как самых опасных преступников, погрузили в уазик и повезли домой. Мы даже немного взбодрились. Прямо как настоящих бандитов везут . Вот бы кто из пацанов увидел, а то не поверят.

Андрей просил надеть на нас настоящие наручники, для полноты картины, но милиционер только хмыкнул.

По итогу, отец выплатил колхозу очень даже немаленький штраф за «порчу социалистической собственности». А мы лишились обещанных велосипедов "Салют" что нам обещали вскоре купить за хорошее поведение.

Легендарный ремень, впрочем, тоже не подвёл. Задницы горели так что можно было в окно показывать сигнализируя далёким галактикам.

Но самое обидное было даже не это. Самое обидное — это предательство.

Мы же сигналили им, звали!

А они взяли и улетели. Типа не заметили.

Вот ведь, вроде инопланетяне, а ведут себя как последние козлы.

А ещё братья по разуму.

Глава 10 эхо войны

Восемьдесят пятый.

Война, та самая, из фильмов про «Три танкиста и собака» и « В бой идут одни старики»кончилась за сорок лет до этого, кончилась но не ушла.

Она ядом вросла в землю, проржавела и притаилась, будто злая змея.

Мы знали про Григорьевский десант — дерзкую высадку, блестящую операцию что откинула румын с немцами от берега. Это всё происходило прямо тут, на той самой земле по которой мы ходим каждый день.

В школе нам про это с гордостью рассказывали, нас принимали в пионеры у мемориала памяти этого подвига,и мы, пацаны, представляли себе историческую операцию, как лихую перестрелку, где удалые матросы в тельняшках и оплетённые пулемётными лентами лихо прыгают через борта баркасов и бесстрашно идут в атаку на бегущих в ужасе фашистов.

Однажды старая, вредная бабка Лида повела козу на выпас, забила колышек для привязи и… бабах. Прямо в мину забила колышек. Ни бабки, ни козы не нашли. Так,кровавые обрывки в ветвях деревьев да тёмное пятно на траве. Война иногда могла напомнить о себе.

Спустя месяц, плавучий экскаватор что углублял лиман, со дна поднял останки немецкого самолёта. «Мессершмитт», говорили. Весь в тине, с проржавевшими пушками. Мы бегали смотреть на этого «немца», такого же настоящего, как в кинохронике.

В школе после этого выступал офицер-сапёр. Суровый, с орденами на кителе. Он не кричал, говорил тихо, но так, что слышно было каждую буковку. Показывал плакаты с минами, гранатами, снарядами. Объяснял, что это не игрушки, а железная смерть, которая никуда не делась.

Но детский мозг устроен хитро. Из его слов мы вынесли не столько страх, сколько в первую очередь азарт.

Если всё это ещё в земле… Значит, можно найти! Настоящий склад оружия! Он же, наверное, в ящиках, залитых оружейным маслом, блестит, как новенький! Не как самолёт на дне водоема.

Нас, человек семь, охватила лихорадка кладоискателей. Мы две недели, как кроты, рыскали по полям, у побережья, бывшим передним краем обороны. Втыкали в землю щупы из проволоки катанки, копали ямы в посадках, мечтая откопать тот самый ящик со «шмайстерами» или, на худой конец, завалящий пистолет ТТ.

Неудачи и мины не пугали нас. Ведь дети не верят в неудачи и смерть.

Однажды, сидя на корточках у очередной свежевырытой ямы, мы поссорились. Ещё ничего не найдя, уже делили добычу.

— Сдадим в музей! Постреляем немного а потом сдадим.— горячо говорил самый сознательный, Серёга. — Это же история!

—Да какой музей! — фыркал я, один из тех, кто хотел всё оставить себе. — Они там свои пушки имеют. А это мы нашли! Я вот Маузер себе возьму.

—А мне ТТ! — подхватывал Витька.

—А если автомат? Целый «ППШ»?

—Главное патроны ещё к ним найти? А то чем потом стрелять?

— Нет. Нужно сдать в музей. А то потом арестуют.

— Если ты никому не расскажешь то и не арестуют.

Спор разгорался, голоса становились злее. Мы уже готовы были подраться из-за воображаемых сокровищ, как вдруг самый младший, Петька, который копался в стороне, пронзительно крикнул:

— Я нашёл! Кажется, нашёл!

Всё забылось в один миг. Ссора, дележ — всё это смялось под напором общего азарта. Мы бросились к нему.

Петька стоял бледный, тыкая пальцем в землю у края своей неглубокой ямки. Торчало что-то округлое, тёмное, похожее на половинку ржавого таза. Я подошёл ближе, и у меня ёкнуло сердце. Я узнал этот предмет много раз виденный в фильмах про войну.

Это была каска. Советская каска, СШ-40. Та самая, что у бойцов на памятниках.

Кто-то осторожно, палкой, начал раскапывать землю вокруг. Земля была мягкая, податливая. Вскоре проступили очертания… черепа. Потом — кости рёбер, длинные кости рук. Всё это было неестественного, землистого цвета, будто сама земля решила поглотить и переварить их. Кости местами были хрупкие, пористые, как известняк. От сапог и обмундирования не осталось и следа — лишь тлен, въевшийся в ржавчину пряжки от ремня.

Но больше всего врезалась в память та самая каска. На её боку, там где висок, зияла аккуратная, круглая дыра. Края её внутрь были зазубрены, будто её пробили изо всей силы гвоздём. Ржавчина вокруг дырки была темнее, словно это была не просто пробоина, а незаживающая рана, как напоминание нелепости всех войн.

Я приподнял каску.

Череп под ней был расколот.

И тут наступила та самая, тягучая, как смола, тишина. Тот самый миг осознания. Мы стояли, пялясь на эти жалкие останки, и в голове у каждого, наверное, пронеслось: «Это был человек. Он здесь лежал. Он здесь умер».

Никакого геройства. Никакой романтики. Просто кости в земле. И эта зияющая дыра в каске говорила красноречивее любого учебника истории. Говорила о том, что смерть этого бойца была мгновенной и страшной. Я аккуратно положил каску на место .

Мы молча, не сговариваясь, начали закапывать яму. Делали это неторопливо, почти с благоговением, стараясь не смотреть друг на друга. Никто не произнёс ни слова. Азарт охотников за сокровищами бесследно испарился, оставив после себя странную, давящую грусть.

В школе мы, подавленные, доложили учителю истории. Он не стал нас ругать, только тяжело вздохнул. Показали место.

Через несколько дней вся школа шла на торжественное захоронение. Гроб под флагом, почётный караул, речи. Неизвестного солдата предавали земле со всеми почестями. А мы стояли в толпе, и никто из нас — ни я, ни Серёга, ни Витька — не чувствовал ни капли гордости что это мы нашли его. Только тихую, щемящую грусть. Мы нашли не артефакт. Мы нашли чью-то смерть.

Мы больше не копали.

А война всё продолжала свою разрушительную работу. Спустя шесть лет, когда мы уже были старшеклассниками, случилась новая трагедия. Группа пятиклашек с учителем поехала на внеклассное задание в лесополосу. Кто-то наступил на мину, оставшуюся с сороковых. Пять детей погибло. Многие были ранены. Маринка Кравец,красивая девчонка. Она лишилась глаза. Потом она всегда носила длинную челку закрывающую половину лица.

Старая война, будто невидимый злобный хищник, всё ещё ходила по нашей земле, кусалась как бешеная собака, иногда вырывая из жизни тех, кто родился спустя десятилетия после последнего выстрела. И её жатва, увы, не была закончена.

Тогда я был уверен что наученные этим страшным уроком люди никогда не повторят подобных ошибок.

Я ошибался.

Глава 11 кошка и бездна

1985 год.

Возле лесополосы, на самом краю колхозной бахчи, стоял колодец. Не питьевой, с журавлём и ведром, а какой-то техногенный, уходящий в непроглядную глубь. Сложенный из бетонных колец, он был наглухо накрыт тяжелой чугунной решёткой, приваренной к ржавым штырям. Дна видно не было — только чёрная, холодная пустота, от которой веяло могильным сквозняком.

В детской мифологии нашего села это место было точкой силы — тёмной и недоброй. Ходили слухи между пацанвы, что туда во время войны немцы сбрасывали расстрелянных. А после войны неразорвавшиеся снаряды, а то и вовсе — что он ведёт прямиком в пещеры с разными чудовищами.

Взрослые, конечно, наварили решётку для безопасности, чтобы какой-нибудь оболтус не нырнул туда за призрачными сокровищами. Но мы, пацаны, знали истину: решётка была не для того, чтобы мы не упали, а для того, чтобы ОНО, то что обитает там, не выбралось. Мы обходили колодец стороной, бросая в его провал украдкой камень и замирая, слушая, как тот, позванивая о стены, летел в никуда, пока звук не растворялся в тишине.

Как-то раз мы с братом Андреем выдвинулись на велосипедах в набег на баштан. Дело было к концу лета, арбузы налились соком и манили зелёными боками из пыльной ботвы. Воровать с колхозных полей считалось не преступлением, а почти что доблестью — нормой жизни для мальчишки. Абсолютно все пацаны детали набеги на кукурузу,горох или подсолнечник. Проезжая мимо зловещего колодца, мы замерли: из чёрной глубины донёсся хриплый, протяжный вой. Лёд пробежал по спине. Первой мыслью было бежать без оглядки.

Но чуть позже пришло осознание — не чудовище. Это была кошка. Жалобный, отчаянный крик живого существа, попавшего в ловушку.

— Кто-то её кинул, — мрачно констатировал Андрей. — Сволочи.

Мы прилипли к решётке, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-то. Услышав наши голоса, кошка замолчала, а затем перешла на ультразвук — тонкий, пилящий нервный писк, от которого сжималось сердце.

— Надо её достать, — сказал я.

—Как? Решётка не снимается. Да и если бы снималась, что дальше?

—Может, взрослым сказать?

Андрей фыркнул,смотря на меня как на наивного дурачка:

—Взрослые не такие, как мы. Они, вырастая, становятся безразличными. Им плевать на каких-то там кошек и собак.

Его слова прозвучали как приговор кошке. Мир взрослых казался нам холодным и рациональным, лишённым той справедливости, что правит в мальчишеских кодексах чести.

Нет, мы не могли оставить её.

Я прикинул, что смогу пролезть между двумя погнутыми прутьями решётки — я был очень тощий, «девять килограмм», как меня дразнили. Но что дальше? Бездна. Я представил, как лечу вниз и мы с кошкой будем выть там дуэтом, пока не умрём от голода.

— А если на верёвке? — предложил Андрей. — Я буду держать. Ты спустишься, схватишь её, и я тебя вытяну.

План был безумным, героическим и единственно возможным. Пока Андрей на велосипеде умчался домой за верёвкой, я остался у колодца, пытаясь успокоить несчастное животное. Я достал наши стратегические запасы — бутерброды с ливерной колбасой, и стал по одному бросать их вниз. Писк на время прекратился. Это придало мне уверенности.

Андрей вернулся не только с длинной, толстой верёвкой, но и с ручным фонариком-«П-2». Началась операция. Я обвязал верёвку под мышками, Андрей закрепил узел, и я, сердцем уходя в пятки, протиснулся сквозь прутья решётки.

Начался спуск в преисподнюю. Я погружался в холод и мрак, из которого на меня пахнуло запахом сырости, плесени и страха. Включил фонарь. Луч выхватывал из тьмы мокрые бетонные стены, покрытые слизью, какие-то торчащие крючья арматуры. Сверху, как далёкая луна, светился кружок дневного света, где маячила голова Андрея. Снизу доносился всё более громкий, почти истеричный кошачий вопль.

Наконец, мои ноги упёрлись во что-то твёрдое. Я был на дне. Дно как казалось мне, было невероятно глубоким, метров сто, не меньше. Конечно там не было такой глубины, но в детском восприятии это была бездна до самого центра земли.

Луч фонаря поползал по груде мусора: обломки досок, ржавые банки, битый кирпич. В луже воды металась тёмная, мокрая тварь. Увидев свет, кошка кинулась к моим ногам и вцепилась в штанину, словно в последнюю надежду.

— Держись, сейчас вытащим! — крикнул я ей, больше для самоуспокоения.

Я подобрал её.Она была на удивление легкой, просто комочек мокрой шерсти и костей. Засунул её за пазуху, под куртку. Она не сопротивлялась, прижалась, дрожа.

—Тащи! — крикнул я наверх.

Верёвка натянулась, и я начал медленный, мучительный подъём. С каждой минутой он всё замедлялся. Андрей тянул изо всех сил, кряхтел, но его десятилетних мускулов не хватало. На середине пути я замер, раскачиваясь над пропастью.

— Не могу! — донёсся сверху его сдавленный, отчаянный крик. — Не тяну! Сил нет!

Ужас сковал меня холодными тисками. Я представил, как верёвка выскальзывает из его потных рук, и мы с кошкой летим обратно вниз, на эту кучу хлама. На арматуру.

Фантазия тут же нарисовала картинку: наши скелеты, обнявшиеся, будут лежать здесь вечно, и новые поколения пацанов будут пугать друг друга историей о призраках колодца.

И это будут наши с кошкой призраки.

Верёвка больно впивалась в тело, я уронил фонарь, и он, звякнув, разбился внизу, оставив нас в полной, давящей темноте. Только далёкий кружок света над головой и моё истошное: «Тащи!» — «Не могу!»

Судорожные рывки. Видно Андрей напрягался изо всех сил. Но до верха всё ещё как до луны.

И вдруг — случилось чудо. Верёвка снова натянулась, и я пополз вверх уже с уверенной скоростью. Сильные, взрослые руки вытягивали меня легко, как мешок с картошкой. У самой решётки кошка, почуяв свободу, взбеленилась, вырвалась из-за пазухи, пролетела сквозь прутья как молния и исчезла в траве. Меня же за шиворот схватила крепкая рука и выдернула на белый свет.

Я рухнул на траву, задыхаясь, чувствуя, как земля подо мной плывёт. Надо мной стоял, улыбаясь, сосед Боря — молодой парень, он как потом выяснилось подрабатывал летом сторожем на этой самой бахче.

— О, девять килограмм! Я так и думал, — усмехнулся он, разматывая верёвку с моей измятой куртки.

Боря постоянно подкалывал меня за мою худобу, но в его улыбке не было злобы. Он был свой парень, играл на гитаре и пел песни про кони привередливые и зеленоглазое такси. Он делал объезд и увидел Андрея, который из последних сил пытался выполнить неподъёмную миссию. Боря даже не стал ничего расспрашивать — по верёвке и по лицу моего брата всё сразу понял.

— Ну что, спасатели несчастных животных, пошли обедать? — сказал он, поднимая меня на ноги.

Мы пошли к его сторожке — настоящему шалашу из досок и камыша, стоявшему посреди поля. Кошка, оказавшаяся молодой трёхцветкой, уже была там. Она сидела на пороге и с дикими глазами вылизывала свою мокрую, грязную шерсть. Боря налил ей в консервную банку воды, и она принялась лакать с жадностью, от которой стало больно смотреть.

Мы сидели у костра, который Боря развёл для ухи, и философствовали. О ценности жизни, даже такой маленькой и никому не нужной, как эта кошка. О том, что хорошо, а что плохо. Он не читал нам нотаций, что воровать арбузы — нехорошо. Сам их воровал в нашем возрасте.Он просто был с нами на одной волне. Хоть и совсем взрослый человек.

И я тогда подумал что Андрей неправ. Не у всех взрослых черствеет сердце.

Позже мы ели наваристую уху с дымком и резали огромный, трещащий от спелости арбуз, который Боря собственноручно сорвал для нас. Солнце клонилось к закату, окрашивая степь в багрянец. Жизнь, несмотря на только что пережитый ужас, казалась прекрасной и удивительной. Я смотрел на кошку, которая, наконец, успокоившись, свернулась калачиком , и думал, что она сейчас чувствует то же самое — безграничную радость от того, что ты жив, свободен и тебя согревает тепло лета.

Домой мы возвращались героями. Не с пустыми руками — Боря нагрузил нас арбузами, — а с чувством выполненного долга.

****

Осенью Борю провожали в армию. На нашей улице соорудили длинные столы, навесы, накрытые клеёнками, достали бобинный магнитофон. Это был настоящий праздник с песнями, шутками и слезами матерей. Боря был в приподнятом настроении, обещал вернуться героем и снова играть на гитаре. Мы с Андреем тоже были там, втиснувшись в толпу взрослых, чувствуя свою причастность к чему-то большому и важному. «...Позади крутой поворот

Позади обманчивый лед

Позади холод в груди

Позади...» раздавалось из колонок.

Потом пришло письмо. Боря попал в Афганистан. Для меня, девятилетнего, это было просто название какого-то далёкого города.

Потом я услышал как отец говорил маме что Боря остался в этом Афганистане.

Я тогда подумал, что он, наверное, такой красивый, Афганистан этот,что Боря решил остаться там навсегда.

Спустя годы, когда слово «Афганистан» обросло для меня смыслами — честь, долг, «груз-200»,никому ненужная чужая война — я узнал правду.

«Груз-200», глупая формулировка за которой стоял конец всего: песен, шуток, силы его рук, что так легко вытянули меня из тьмы.

А кошка, которую мы назвали Шахтёр, прожила у нас долго, лет десять. Она так и осталась диковатой, но встречала нас у калитки и мурлыкала своим надорванным, хриплым мурчанием. Каждый раз, глядя на неё, я вспоминал не страх и боль, а Борины руки и его голос: «О, девять килограмм. Я так и думал».

Он спас нас обоих — меня и кошку. А потом пошёл спасать непонятно кого, непонятно зачем, неизвестно куда.

«Интернациональный долг» это называли.

И они, такие же Бори, Серёжи, Миши, Саши остались в тех горах, обманутые что они делают что-то правильное,хорошее, важное. И их самих никто вытащить не смог как кошку из колодца.

А где-то там, в прошлом, навсегда остался мальчик, который верил, что не все взрослые — чёрствые, и что Афганистан — это просто красивый город, где можно остаться навсегда.

Глава 12 там, в восьмидесятых, где солнце светило иначе

Первая половина восьмидесятых.

Помню лето, то самое, что тянулось бесконечно, пока вдруг не оборвалось, оставив после себя запах горячей пыли и детский смех, растворившийся в прошлом.

Мы, братья погодки, приехавшие к бабушке на каникулы, носились с местной пацанвой по деревенским улицам, босые, покрытые пылью, со сбитыми коленками и руками, пахнущими соком полыни. В садах зарастали жёлтые и красные ягоды черешни, и если повезёт — удастся набить карманы, пока сторож не выскочит из-за угла, размахивая узловатым дрыном. Мы всегда убегали вовремя, растворяясь в высокой траве, а он, сгорбленный и злой, кричал нам в спину:

— Твари! Я вам уши пооборву, с#ки, такие!

Но мы уже сидели за сараями, пересыпая в ладони красные ягоды, и смеялись, прикрывая рот, чтобы не услышали взрослые. В деревне полно фруктовых деревьев, и в хозяйстве и ничейных. Ешь хоть лопни. Но спи#женая ягода в стократ вкуснее.

Возле магазинчика, у старухи можно было купить кулёчек солёных семечек за пятак, в бумажном кулёчке свёрнутом из газеты "Знамя коммунизма" или "Труд". Иногда она давала нам их просто так. Говорила, что напоминали ей внуков, которых не видела годами. Мы благодарили неуклюже, ковыряя носком пыльную землю, а потом убегали, не зная, что с годами будем почему-то вспоминать её морщинистые руки и усталый взгляд.

На речке ловились караси, а если не ловились — мы ныряли в мутную воду, бездумно, как птенцы, выброшенные из гнезда. Иногда выплывали с разбитыми лицами — нырнёшь с обрыва, а там коряга, или камень, или старый, ржавый велосипед, утонувший здесь ещё в те времена, когда нас не было на свете.

Мы жевали гудрон вместо жвачки, стреляли из рогаток, мастерили луки, как Чингачгук, и шли в курятник бабки, на охоту . Мы знали, что если попадёмся, нас ждет кара, но азарт был сильнее страха. А потом бабка ловила нас за ухо, отвешивала мокрой, половой тряпкой по затылку и ругалась, а мы стояли, понурив головы, но в душе хохотали. Истинный индеец смеётся в лицо пытке!

На стройке было другое веселье. Вечером мы забирались туда и бросали вниз мешки с цементом. Они падали, разрываясь, и пыль поднималась к небу, скрывая нас, как дымовая завеса. А когда из облака выскакивал разъярённый охранник, мы удирали в щели между кирпичами, в подвалы, на крыши. Тогда мы верили, что сможем убежать от чего угодно.

Даже от смерти.

Санька, не смог убежать. Упал в шахту лифта, навсегда оставшись восьмилетним пацаном.

Мы были глупы и беспечны.

Зимой мы катались с горок на санках, на фанере, на картонках, а если ничего не было — на собственной заднице. Мы разбивали носы, ломали пальцы, но на следующий день снова бежали на ледяную горку.

Весной приходила другая игра — бег по тонкому льду. Лёд трещал под ногами, но мы смеялись и бежали быстрее. Иногда кто-то проваливался в воду, вылезал с синими губами, но завтра снова шёл туда же. Дети почему-то совершенно уверены в своей неуязвимости и бессмертии.

Мы взрывали шифер, банки из-под дихлофоса, карбид и селитру. Взрывали, потому что так надо. Мы не думали, что однажды что-то может пойти не так.

Мы были счастливы. Мы пили тот самый квас из бидона и знали: лето будет вечным. Мы не думали о будущем, не гадали, что нас ждёт. Ведь детство... Оно бесконечное.

Однажды мир начал терять свои яркие краски и деревья перестали упираться макушками прямо в небо. Наступили девяностые. Мы выросли.

Теперь нет того колодца. Нет бабки, что насыпала семечки. Нет старого сторожа. Нет многих из тех, с кем я бежал босиком пыльной дороге. А речка, где мы ловили карасей, превратилась в грязное болото полное пластиковых бутылок и прочего мусора. И деревня уже не та — чужая, пустая... Мёртвая.

Я иногда проезжаю мимо. Смотрю на улицы с покосившимися домами, без крыш, смотрящими слепыми окнами без стекол. На заросшие диким малинником и ежевикой дворы, где звучал наш смех.

Но меня там больше нет.

Лето кончилось.

©️Стас Полинский