Осколки

Глава 1

ОСКОЛКИ

I

Аэропорт. Приземистый, весь в желтой краске. Выше – высоко – небо. Еще выше – небольшое желтое злое солнце. Внизу, на асфальте - машины, перед их строем, кучей, таксисты. Курят, болтают о чем-то. Негромко так. Из под бровей, как из укрытия – дулами - взгляды – внимательно и настороженно – на двери аэровокзала. Ждут кого-то, хоть кого-нибудь. Но нет – пусто. Провинция. Последний сегодня самолет придет лишь через полчаса, и до утра все в небе тихо.

Этот самолет летит от самого моря. В нем, на нем, с ним – коричневые, белозубые отпускники. Женщины в дурацких соломенных шапках, мужчины в шортах, пузом наружу, вечно хнычущие о мороженном дети. Корзины, чемоданы, сумки. Все это вылезет, выгрузится, заполнит площадь. Многих встретят, а кто-то уедет на автобусе. Остальные же – добыча, вполне законная. Оттого и ждут таксисты, ревниво друг на дружку косятся. Кому повезет?

Рядом с авто-табунчиком скамейка. На ней мужчина. Он – Алексей. Рядом серый, старый чемодан. Алексей длинно курит, глядит на таксистов. Те не обращают на него внимания. Чутье.

Алексей ждет самолета. Ждать он умеет. Сидит расслабленно, ни на что особенно не смотрит, да почти ничего и видит в коконе полудремы. Думает о чем-то необязательном, да и не думает вовсе – так, лениво, тянется за мыслями. Те живут совершенно самостоятельно, ползут, как змеи переплетаются, борются за место под солнцем его сознания. Алексей взирает на них, как и положено солнцу, вполне равнодушно. Снаружи, в реальности что-то происходит, но проходит мимо, незамеченное, не задерживаясь.

Слух – последняя ниточка в мир. Он заброшен в реальность, как удочка, и ждет и ловит лишь один, нужный Алексею звук – зуммер справочного бюро.

Мысли… Да, мысли текли, как им заблагорассудится, но неизбежно и всеконечно не вдаль, а вокруг. Вокруг того, о чем лучше бы и нее думать. Никогда.

Вокруг тлеющего клубка боли и тоски. Вокруг памяти, восставшей и методично изнутри грызущей. Память, как вода. Кап, да кап, как, да кап. И готово – черная ледяная пещера, все больше, все холодней. И чернота вокруг – плотная, осязаемая, угловатая. Провалы, уступы, сталактиты, ждущие случая сорваться и рассыпаться тысячей игл, прихотливые повороты – вот она, эта чернота. Зажечь бы свет, хоть искру, отогнать мрак, высветить все это – быть может, окажется здесь таинственная неземная красота, россыпью – алмазы, золотые драгоценные своды. Но нет – ни искры света, и блуждаешь в этой тьме, не видя ничего, и разбивая себе голову обо что-то темное, и нет, не может быть выхода.

В этом городке Алексей родился и вырос. Эти залитые солнцем, пыльные полупустые улицы часто снились ему, повзрослевшему, переехавшему. Патриархальные трехэтажные домишки, построенные в лихие тридцатые годы. Улочка, на которой он вырос. Начиналась она возле самого «порта» - (какой там порт, так, причал с дебаркадером, ничего крупнее речных трамвайчиков), и то взбиралась на холм, то ныряла вниз, и так тянулась до Загса, где и обрывалась. Постаревшая школа в кольце древних полумертвых тополей, вымазанных снизу белой краской. Дряхлые полосатые автобусы, отчаянно ревущие, по-пластунски взбирающиеся на пригорки, и победно урча, с них слетающие. Типовые пятиэтажки, облупившиеся, с крошащимися, желтыми от времени кирпичами. Новенькие небесно-голубые дощатые заборы, в три метра высотой, тянущиеся километрами вокруг гаражных кооперативов. Ржавые карусели во дворах, запомнившиеся огромными и безумно быстрыми. Заросшие песочницы. Все это помнилось совсем не таким – ярким, веселым, шумным. Молодым. Родной город… Родина, хоть и малая.

Друзья… Ванька, с которым частенько сбегали с уроков на реку – рыбачить. Длинный, нескладный, смешной. Ванька, носящий кличку «Вицин» за ощутимое сходство с артистом. Того Ваньки больше нет. То, во что он вырос, было существом жалким и неприятным. Впрочем, он уже и в школе пил порядочно…

Братья Сомовы – Васька и Игорь. Неразлучные, похожие, деятельные и шустрые – как муравьи. Всегда вместе, всегда один за другого заступится, один другому поможет. Даже болели вместе. Так вместе и сидят. Обоим осталось по три года.

Колька Смирнов. Работает на хлебозаводе. Женился, сыну его уже пять. Разжирел и опустился. Алексей как-то зашел к нему, не в этот раз, раньше, и они долго пили, вспоминая прошлое. Каждый свое. Почти молча. Говорить им оказалось не о чем, поэтому выпили они изрядно. На секунду Колька ожил, вспомнил себя прежним, как-то приосанился, в глазах у него сверкнула жизнь, он даже засмеялся дежурной шутке Алексея. Вскочил, распахнул окно, пританцовывая, вернулся за стол, сказал:

- Спасибо, Леха, хоть ты заходишь, я с тобой даже как-то моложе становлюсь. Нет, ты сейчас не уходи, останься еще, сейчас мы еще выпьем, еще что-нибудь вспомним. А то одному не так. То есть я вспоминаю, конечно, но как будто это не со мной было. Будто я фильм какой-то смотрел. Да еще и плохой, и в полусне каком-то. Маша! – добродушно крикнул он в кухню, - Машка, солнышко незакатное, ну принеси нам уже чего-нибудь вкусного. Пирожки печет, - интимно шепнул он Алексею. – Она их так делает, брат, это нектар и амброзия. Я тут бессилен что-либо сказать, это есть надо.

Вошла Маша с тарелкой пирожков.

- Ну, чего кричишь? С голоду уже пухнете? – она поставила тарелку на стол. – А окошко чего открыл? Давно на больничном не сидел? Смотри, сопли потекут, не жалуйся. – Маша закрыла окно, - Вот так. А то с тобой потом хлопот не оберешься.

Она ушла. Колька вдруг сделался грузен, глаза потускнели, голова опустилась.

- Заботится! Любит, значит! - произнес он с притворным весельем, и вдруг отчаянно попросил:

- Не уходи, побудь еще, пожалуйста. У меня еще бутылка есть, посидим… Не уходи, а?

После того страшного и странного вечера Алексей долго повторял про себя, внутренне ужасаясь: « Пирог «Забудь - трава»…

Каждый раз приезжая сюда, Алексей с нетерпением ожидал встречи с друзьями, заходил к ним чуть ли не прямо из аэропорта, и каждый раз изумлялся их перемене. И каждый раз, уезжая, он зарекался: «Сюда – никогда!». И каждый раз забывал это свое разочарование и, вернувшись домой, вскоре вновь начинал мечтать о встрече.

Себя прежнего он помнил, конечно. Ему казалось, он с тех пор даже и не изменился совсем. Но вот – паспорт. В нем два лица. Одно – юношеское, восторженное, с глазами – звездами, преступно улыбающееся даже на паспортном фото. Лицо, замершее в ожидании какого-то небывалого счастья и невероятных приключений. Второе – спокойное, даже задумчивое; волосы с легкой проседью, глаза сквозь толщу очков кажутся больше и смышленей, тонкие интеллигентные усики. То, первое лицо с каждым днем становилось все более и более чужим, и не верилось порой, что некогда, шестнадцатилетний, он сидел перед стареньким фотографом, гордый, и с таким лицом. Казалось, фотографию перепутали с другой, чей-то чужой, но по недоразумению, ни он сам, ни все остальные, кому так или иначе надлежало ведать выдачей паспортов, этого не заметили.

Лицо – да что там лицо. Разумеется, он изменился. И внешне, и, в особенности, внутренне. Ожидание счастья не исчезло, конечно, но оно все более погружалось в трясину мелких забот и удовольствий. Мечты, одна за другой, обманув, покидали его. Тогда, шестнадцатилетним, он мечтал объехать весь земной шар, жить в пустыне, плавать по морю, лазать на горы, даже сражаться с индейцами и пиратами. Теперь он мечтал купить машину, и если повезет, то и новую квартиру, попросторней. Хотя…

На море он побывал – три года служил во флоте, на Дальнем Востоке. Видел китов, браконьеров (в основном, японцев. Русских, тогда еще советских, не было и в помине), видел и саму Японию. Конечно, в бинокль, но все-таки. В пустыне тоже довелось побывать. Не в Сахаре, конечно, и даже не в Кара-Куме, а несколько севернее – под Тюменью. Там тоже пустыня. Ледяная тундра. И романтики хлебнул через край – строил нефтяные вышки, тянул нефтепровод Тюмень – Европа, по той же тундре, через болота с тысячами комаров. Да так и остался в Тюмени. Нефтяникам всегда хорошо платили…

Выучился на геолога. Еще несколько лет разведывал новые месторождения, иногда находил. Через некоторое время стал работать на базе – отмечать экспедиции на карте, наносить на нее черные трапеции новых скважин. На самом деле его жизнь оказывалась весьма интересной.

На самом деле … Все было не так. Холодное японское море он так ни разу толком и не увидел. Был торпедный катер. Номерной, даже без собственного имени. Был дизель, чешский «Сталева Воля». И был советский компрессор КД – 50 «идентичный К – 7, (Сталева Воля)». Компрессор постоянно, раз в неделю ломался, и Алексей постоянно в нем ковырялся, подбадриваемый ехидными замечаниями чифа и неодобрительными взглядами «дедов». В конце концов, компрессор он сделал так оригинально, с мясом выдрав все контрольные и безопасные датчики, что злосчастный «кадешка», наконец заработал даже лучше, чем было обещано в его паспорте. Алексей проблаженствовал примерно месяц, по истечении которого «крякнул» главный двигатель. Нежный чешский механизм не выдержал повышенного давления, выдаваемого компрессором. Ремонт занял почти полгода, а затем Алексея демобилизовали, и он с облегчением уехал от этого ужаса.

О тундре он помнил только неизбывный ночной холод, пробирающий до костей, несмотря на все усилия обогревателей. Холод, от которого по утрам стучали зубы. Помнил, как однажды летом они пили два дня кряду, отмечая чей-то день рождения, и как его потом рвало под елкой, и не было сил отползти, и он так и уснул под ней. Товарищи несколько раз пытались отнести его в балок, но любое движение отзывалось новым приступом рвоты, и Алексей, с трудом вырвавшись из чьих-то рук, снова оказывался под елкой. В конце концов, его оставили в покое.

А на следующее утро приехал с проверкой начальник участка, и Алексей, совершенно невменяемый, с головой, похожей на колокол, на ватных ногах пытался имитировать бурную деятельность и трудовой задор. К вечеру он свалился с температурой в сорок градусов, и потом еще месяц лежал в больнице с воспалением легких.

Еще Алексей помнил, как однажды зимой в пургу сломался генератор, и они трое суток ждали неизвестно чего – то ли смерти, то ли спасения. Как жгли немудрящую мебель, и запасную одежду, и все, что могло гореть. И все равно, температура в балке не дотягивала даже до нуля, и вповалку, друг на друге спали, надеясь сберечь хоть каплю тепла, и пили спирт, и как-то сами собой текли слезы от тоски и безысходности. В те дни Алексей понял, как чувствуют себя приговоренные, и убедился, что страх смерти гораздо хуже самой смерти. А когда, наконец, приполз вездеход и забрал всех, оказалось, что ничего особенного не произошло, что все в порядке вещей, и как потом было стыдно…

Из той злополучной партии остались только двое. Остальные перевелись в другие партии, а Алексей выхлопотал себе направление в московский институт…

Из институтской жизни тоже ничего особенно интересного не запомнилось… Так, всякая ерунда. Пили, гуляли, что-то учили, потом кое-как сдавали, снова пили… Теперь, годы спустя, пьянки эти наслаиваются одна на другую, одна в другую переходят, и вся институтская жизнь вспоминается одной большой, вялой, скучной пьянкой, неожиданно закончившейся защитой диплома. Помнится, преподаватель морщился на этой защите. Ну да стыд не дым, кое-как перевалил и через защиту, выдали, наконец, диплом, жизнь вошла в привычное пьяное русло, и еще некоторое время так текла… Ах, да! Еще на третьем курсе он женился. Жена – Аня. Дочери Саше этой осенью будет десять.

С Аней они познакомились на какой-то пьянке, теперь уже не вспомнить, на какой. Единственно, что помнится – пили тогда больше обычного, и как-то злее, что ли. Народу набилось – человек пятнадцать. Потом, уже на самой грани Алексеева сознания пришли девчонки. Потом из ничего завязалась драка – и Алексей бил кого-то, и его кто-то бил, и девчонки визжали, а дальше, без перехода, Алексей вдруг оказался в Аниной постели, нагишом, и было утро, и гудело в голове, и Аня целовала его синяки и плакала. Алексею же, несмотря на боль в голове, было отчего-то смешно, и он с трудом сдерживался, чтобы не прыснуть. Одежда его оказалась отмытой от крови, но не высохшей, и потому он просидел у Ани до полудня, завернувшись в большое мягкое полотенце.

С того дня они почти не расставались. Друзья и знакомые с обеих сторон умилялись их отношениям, Алексей еще раза три дрался за Аню, два раза бывал бит, за третью драку чуть не угодил в колонию, но в последний момент обошлось. И писались стихи, и где-то добывались цветы, Алексей почти перестал учиться – науки не лезли ему в голову.

Через полгода они поженились. Им выделили семейную комнаты в общежитии, и Аня заставляла его учиться, и делать зарядку, и бегала за пивом по утрам, когда голова превращалась в одну сплошную боль. Алексей выправил учебу и закончил институт почти без троек, чего от себя никак не ожидал.

Хоть молодожены и учились в одном институте, но на разных факультетах и на разных курсах. Алексей закончил на год раньше и уехал в Тюмень. Через полгода заехал на неделю в Москву, за дочкой. Отвез ее маме, чтобы Анюта не прерывала учебы. Ей оставался всего один семестр.

Ждал. Ждал до судорог, до зубовной боли. Каждый вечер писал ей письма, в которых подробнейшим и точнейшим образом описывал все, произошедшее за день. Аня отвечала ему не часто – учеба отнимала все время.

Алексей очень удачно вернулся. Город как раз переболел энцефалитом. Из прежних геологических начальников остались считанные единицы, специалистов не хватало, и Алексей сразу стал начальником экспедиции. На точку он ездил пару раз в месяц, в основном занимаясь выбиванием для «своих» разного остродефицитного оборудования. И оборудование не подвело. На карте появилось новое месторождение. Назвали его, после некоторых препирательств с парторгом, «Анино», чем Анюта очень гордилась. Алексея же приняли в компартию, вручили какой-то памятный знак, и окончательно утвердили на должности.

Потом приехали Аня с дочкой, и пошла жизнь…

Когда же, когда погасли звезды в его глазах? Ведь были же… Были…

Глава 2

Никогда не берите трубку отчаянно звенящего в ночной тиши телефона. Не вскрывая, выкидывайте, сжигайте письма. Никогда, что особенно важно, не читайте телеграмм. Встретив случайно в подъезде почтальона, не говорите, из какой вы квартиры. Выбросьте ключ от почтового ящика. Газеты можно брать и в киоске. Тогда, только тогда суровый голос судьбы, может быть, не окликнет вас. Она, судьба, хитра и коварна, она рассылает по разным адресам черные, ужасные вести. Она маскирует их, но они всегда одни и те же. Синий бланк срочной телеграммы, негромкий звонок милого уютного домашнего телефона, невзрачный и загадочный конверт из далекого города с нейтральным цветочком над индексом – все это она. Судьба запускает свои черные кожаные пальцы в вашу жизнь, хватает вас за шиворот и вытряхивает из привычного домашнего уюта, из того мягкого розового мирка, который вы выбили, выгрызли из окружающего холодного хаоса жизни. Зачем? Куда?

Не пытайтесь понять. У Судьбы свои цели. У нее свои мотивы, и свои способы. Если б могли мы узнать ее тайные пути, заглянуть за темные кулисы тайны, весь мир лежал бы у нас в ладонях, как горсть песка. Но… Увы, это мы песчинки и судьба играет нами, как хочет, и даже не играет, а просто не замечает – она идет по нам, как танк по муравейнику. Вполне возможно, что нас для нее и не существует, слишком мелки мы для нее. Она делает свое дело, равнодушно перешагивает через наши трупы, и нет ей дела до людского горя…

Тогда, пять дней назад, судьба обратила свое безглазое лицо на Алексея. Поздно ночью, раздался осторожный стук в дверь. Звонок был в порядке, но предпочли постучать…

Алексею не спалось. Он сидел в кабинете, курил и лениво перелистывал страницы какого-то отчета. Смысл читаемого давно был утерян, но заняться было больше нечем: телевизор стоит в гостиной, где спит Аня, да и поздно уже для телевизора, нет тем ничего. Книги – новых он уже давно не покупает, а те, что есть, по нескольку раз перечитаны, и начинать снова какую-нибудь из них – брр – Алексею не хотелось. Вообще, старые книги, как и старые знакомые, иногда так раздражают… Особенно такими вот бессонными ночами. Алексей закурил очередную сигарету и перевернул страницу.

В дверь постучали.

Алексей почему-то не удивился, даже с каким-то странным облегчением поднялся со стула, надел халат (по летнему времени он сидел в одних трусах) и на цыпочках прошел в прихожую. Впоследствии, когда он будет вспоминать это, его ужаснет одна коротенькая мысль, на секунду мелькнувшая в голове, как играющая рыбка – блеснула и исчезла навсегда. Мысль эта была столь коротка, что состояла всего из одного слова: «Наконец-то!»

Стук, робкий и стесняющийся самого себя, повторился. Накинув цепочку, не зажигая света (он мог потревожить Аню), Алексей приоткрыл дверь. На пороге стояла молодая незнакомая девушка.

- Здравствуйте, - шепотом произнесла она, пряча глаза, - я с почты, вам телеграмма. Как ваша фамилия?

- Кузнецов. А что случилось?

Девушка не заметила вопроса, лишь вздохнула, и еще больше потупилась:

- Распишитесь здесь. И время проставьте. Три – сорок две. – Она протянула ему ручку и серую бумажку, на которой среди каких-то еле заметных печатных слов стояла жирная карандашная галочка.

Алексей расписался, и поставил время. Вопросительно взглянул на девушку:

- Так что случилось?

Она опять не ответила, вытянула из его руки квитанцию, и чуть ли не насильно сунула ему телеграмму.

- До свидания…

Повернулась и пошла вниз. Алексей закрыл дверь, и услышал, как в спящем подъезде раздаются ее шаги – быстро, быстрее, вниз. Хлопнула дверь и наступила тишина. Тишина эта его напугала. Он почувствовал себя маленьким и беспомощным перед этой огромной многокилометровой тишиной. Стараясь двигаться бесшумно, чтобы не скрипнула половица, не взорвала эту тяжелую липкую тишину, за которой, как ему казалось, сейчас прятались все детские страхи, он вернулся в комнаты.

- Эй! – окликнула его сонным голосом Аня, - Что случилось?

- Ничего, ничего, спи.

Оттого ли, что Аня проснулась, и спугнула тишину, или еще отчего, но Алексей совершенно успокоился и даже умилился – надо же вот – Аня… Такая милая… Родная. И как это она за него замуж вышла? Не за кого-нибудь там, доброго, хорошего, достойного, - за него! За нескладного, ничего по дому не умеющего, порою глуповатого – него! Господи, как же он ее любит.

Запершись в кабинете, Алексей еще некоторое время предавался сладостному самоуничижению, пока незаметно мысль его не вернулась к ночной почтальонше.

Телеграмму прислала Наталья Михайловна, соседка по этажу в Ленинске. У Алексея умерла мать…

Алексей нетвердыми шагами прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, приложился к ней.

Выпив примерно половину, он вновь перечитал телеграмму. Нет, ошибки не было, его адрес и его фамилия. И Наталья Михайловна из Ленинска – его знакомая, не соседская. Никакой ошибки, все правильно… «Все правильно?» - пронеслось в его мозгу, - «ничего не правильно! Бред какой-то».

Он прошелся по кухне, взад и вперед, и снова выпил. Затем снял со стены телефонную трубку и набрал хорошо знакомый мамин номер. В трубке долго что-то лениво потрескивало, и Алексей от этого совершенно остервенился. Хлебнул еще. Бутылка опустела. Алексей поискал глазами, куда бы ее деть, и, не найдя, поставил на пол.

В трубке противно запищали длинные гудки. Алексей вздрогнул, переступил с ноги на ногу, задел бутылку, так отскочила и покатилась. В кухню вошла Аня:

- Чего? - шепотом спросила она.

Не отрывая трубки от уха, Алексей приложил палец к губам. В руке оказалась телеграмма, и он протянул ее Ане. Та недоуменно взяла ее, прочла, вернула, и немедленно начала плакать. В трубке, по-прежнему, тянулись, один за одним, протяжные заунывные гудки.

Глава 3

Маме Алексея, Марине Андреевне, прошлым летом исполнилось пятьдесят пять. Ну, разве это возраст для женщины? Вдова, муж попал под машину лет тридцать назад, Алексей его почти не помнил, завуч в школе, и притом, завуч любимый, как коллегами, так и учениками. Веселая, совершенно не старая, очень ухоженная женщина. Взрослый самостоятельный сын, любимая внучка, отдельная двухкомнатная квартира, небольшой, но правильно организованный огородик – казалось бы, жить да жить…

Алексей выпил валерьянки, и кое-как уснул. Утром, опухший и подавленный, он поплелся на работу исхлопотать кратковременный отпуск за свой счет – съездить на похороны. Отпуск дали – все их управление дышало на ладан, со дня на день ожидали закрытия, но провозиться Алексею пришлось до самого вечера. Придя домой, он выпил купленную по дороге бутылку водки, и кое-как напихав первые попавшиеся вещи в чемодан, отправился в аэропорт. В аэропорту взял еще бутылку коньяка и бутерброд с сыром. Бутерброд сунул в карман. И так и не вынул до самого Ленинска – есть он не мог. Спиртное на него тоже никак не действовало – внешне он, вообще, нисколько не изменился, но как ему самому казалось, он стал как стеклянный, двигался, говорил и глядел очень осторожно. И еще – очень разительно изменился мир вокруг. Из него куда-то исчезли все краски – остались лишь оттенки бурого и серого. Звуки стали громче и протяжней, и сильно раздражали, люди казались суетливыми и надоедливыми и просто противными. В них обнаружилась премерзостная черта – за его спиной они хихикали, показывали на него пальцем, и делали все возможное, чтобы вызвать его, Алексея, раздражение. Например? Да вот хотя бы… Алексея с работы сразу отпустили, а Анюту не отпустили вовсе. Это она так сказала… и вот, на выбор: или Ане наплевать на смерть свекрови, или ее на работе ценят куда больше Алексея. Конечно, она теперь банкирша – зав каким-то дурацким отделом в каком-то мутном банке, а он, получается, так – хвост собачий. Да никогда Анька не любила свекровь. Что она о ней знала? Что она вообще может знать о матерях? Как мама пыталась чинить розетки, и как в угоду каким-то случайным словам Алексея начала курить, как пыталась заменить погибшего отца. Откуда, как Ане узнать об этом?

А эта жирная тетка впереди в очереди на регистрацию? Обвешалась сумками, толкает два жирных чемодана. Вокруг нее весело носятся два жирных слюнявых ребенка, и то ли играют во что-то экстремальное, то ли уже дерутся. Визг, крик, мельтешение. Надо же, еще и кошка в клетке. Еще бы рыбок захватила! Только вот рыбок не хватает, черт меня побери. И за этой теткой стоять еще битых полчаса, пока ленивая регистраторша не возьмет, наконец, его билет, и будет долго в него смотреть, как будто Алексей этот билет сам нарисовал. Ну, зачем ей этот билет? Что она, сроду билетов не видела? А потом в зале спец контроля его будут еще и спецконтролировать на предмет чеченского терроризма. И какой-нибудь бывший особист будет равнодушно перелистывать его паспорт, брезгливо проглядывая все самые важные события его, Алексея, жизни. И под конец еще одарит взглядом «со значением», и только тогда вернет паспорт. Когда-то раньше (приснилось это Алексею, что ли) после такой процедуры принято было отдавать честь, теперь, конечно, уже не до таких прелестей. Кризис в стране – не обматерили и ладно…

В самолете он, наконец, заснул. И спал довольно спокойно до самой Самары, и даже снилось что-то очень приятное. Проснулся с улыбкой на лице. Вспомнил где он и что. Улыбка побледнела, засохла, отвалилась.

Разумеется, его не встретили. Разумеется, до Ленинска добирался на автобусе. Разумеется, приехал вечером, злой, усталый, и что хуже всего, трезвый. Перед домом купил в ларьке бутылку и так и вошел в подъезд – в одной руке чемодан, в другой бутылка. Ключ не подошел. Разумеется, по смерти хозяйки дверь вскрывали.

И только здесь, ковыряясь ключом в новом замке, с бутылкой в кармане, с чемоданом, притулившимся у ног, Алексей понял окончательно – у него больше нет мамы.

Он сел на ступеньки и заплакал.

Вышла соседка, всплеснула руками, подошла к Алексею, и замерла, не зная, что делать. Алексей ее не заметил. Он упивался своим горем.

Наконец, наплакавшись, он тяжело поднялся, и сердечно поздоровался с соседкой. Почему-то, стоит кому-нибудь умереть, как все родственники и знакомые покойника становятся вдруг очень радушны, предупредительны и вежливы друг с другом. А потом это проходит. Почему-то…

Соседка открыла Алексею дверь, и, оставив ему ключ, ушла к себе, на прощание сказав:

- Ты, Лешенька, устраивайся пока, отдохни с дороги, а опосля заходи – покормлю тебя. Мать-то теперь… - она всхлипнула, - помянем ее. Хорошая женщина была, царствие ей небесное.… Заходи.

Она ушла к себе плакать. Алексей снял обувь, и прошел в знакомые с детства комнаты. Здесь он помнил каждый сантиметр, каждую трещинку. Помнил, какие на стенах обои, и какие были до них, и когда их меняли, и что сказала мама, когда узнала их стоимость…

От таких мыслей можно сойти с ума…

Алексей на ощупь зажег свет. На столе сиротливо лежала одинокая обложка от маминого паспорта. Зеркало были завешено черной вуалью – наверняка соседка постаралась, спасибо ей. Цветы на подоконнике начали подсыхать – их нужно поливать ежевечернее специально отстоянной водой из зеленой пластмассовой лейки, что стоит на подоконнике в кухне. Вообще, в квартире все осталось, как было, за исключением самого главного – хозяйка, так долго и любовно обустраивавшая ее, сейчас была в двух километрах отсюда, в городском морге, в морозилке, как какая-то свиная туша. Она часто простывала, от малейшего сквозняка начинала чихать, а в морозилке так холодно…. А ей, лежащей, теперь уже все равно. Ее можно погрузить в жидкий азот, она и там не вздрогнет… Алексей отдал бы правую руку за то, чтобы она еще хоть раз чихнула.

Обустроился. Принес чемодан из прихожей и сунул его под кровать в своей комнате, не решившись расположиться в «маминой». Поменял ключи на брелке. Сунул обложку от паспорта в сервант. Обнаружил в нем фотографию незнакомого мужика. Опешил. Взял фото, рассмотрел его внимательно. Мужик. В годах – маминого примерно возраста. Сидит в кресле – вот в этом. Улыбается, в руке бокал, видимо с шампанским. Фотография сделана … постойте – вот и дата… месяц назад! С ума сойти! Что это может значить?

Положил фото на стол, торопливо переоделся в домашнее. Фотографию в карман, в руку бутылку и к соседке.

Та ждала. У нее в квартире было жарко, неуютно, пахло чем-то давно прокисшим. И сама она под стать – маленькая, седая, не пойми в чем одетая, - не то в длинной футболке, не то в короткой ночнушке. Ноги в стареньком затрапезном трико, стоптанные тапки. Голова, впрочем, в бигудях. Тоже хочет выглядеть красивой, надо думать.

Впрочем, борщ, который она сварила, оказался довольно вкусным. И Алексей поел, впервые с той страшной ночи. Они выпили, поплакали, повспоминали усопшую.

Тетя Наташа и обнаружила труп. Мама, видимо, возвращалась домой – довольно поздно, надо сказать. И прямо в подъезде ее и прихватило. Она упала на ступеньки, прямо на них и умерла. Очень тихо. Никто не услышал ее криков о помощи, вообще, никто ничего не услышал. Лишь тетя Наташа, собираясь на огород, часов в пять утра вышла и ее увидела. Она была еще теплой. Смерть наступала не более часа назад, как потом говорили врачи. Всю ночь она пролежала в холодном, кое-как убираемом подъезде, пахнущем мышами. Всю ночь. Живая. Добрых пять часов. Не могла шевельнуться, не могла крикнуть – лежала. Ждала. Чего только она не вспомнила за эти бесконечные часы. А если бы … Да, ее можно было спасти. Очень просто. Первый инфаркт – дело обычное – не третий, и не четвертый. Первый. От него умирали лет двести назад, когда медицина еще не далеко ушла от ритуальных прыжков вокруг столба. А теперь… ее можно было спасти, ее должны были спасти! Алексей поймал себя на мысли о том, что все это неправильно, что все это надо переиграть, и он бы тогда показал всем, как и что нужно было делать, и показалось ему даже, что очень легко это переиграть, нужно лишь упросить тетю Наташу…

Ну и бред!

Он полез в карман за сигаретами, и обнаружил в нем фотографию.

- А это кто, тетя Наташа?

Те смутилась, и произнесла, тщательно подбирая слова, чтобы ненароком не сказать чего-нибудь лишнего

- Это? Ах, это… Это Василий Федорович, очень хороший человек. Они с твоей мамой… дружили… да, дружили в последнее время.

- Как это дружили?

- Ну, дружили, понимаешь. Трудно ей было одной. А человек он очень хороший, порядочный очень.

- Да вы то откуда знаете?

- Ну, мне Марина, мама твоя, говорила. И потом… Я сама видела – она преобразилась вся. Помолодела, смеяться стала. Краситься. Жили-то, видно, хорошо, душа в душу.

- Жили?

- Ну, не то, чтобы уж совсем жили. Но – как это? – встречались, вот.

- Встречались, значит… Моя мама – с этим козлом – встречались! Да он у меня!.. Да я ему!.. Я его закопаю!

- Не надо так говорить, Лешенька. Мама твоя была с ним счастлива. А счастье – его всем не хватает. И можешь ли ты осудить ее за это? Она ведь и так на тебя всю жизнь положила. Замуж так и не вышла, хотя могла не раз, особенно в молодости. Ну, ты мал был, не помнишь этого, конечно. Так одна, без мужика всю жизнь и промыкалась. Из-за тебя. Но это не значит, что ей не хотелось. И когда на склоне лет появился в ее жизни человек – радоваться надо!

- Да я и так рад! Не видно разве? А морду набью ему – еще больше обрадуюсь!

- Ревнивец ты, Алешка! Ну что плохого в том, что мама твоя была счастлива?

- Она не должна была так поступать! Она… она предательница!

- Она не должна была быть счастливой? Ты против? Да? Ты бы хотел, чтобы она до конца жизни так счастья не увидела, да?

- Но не в этом же счастье!

- А в чем?

- Ну не знаю я, но ведь не в этом.

- А в чем? Тебя маленького на одну зарплату растить – в этом? Или в том, что ты уехал, оставив ее одну? Конечно, деньги ты ей присылал, да разве в деньгах счастье? Ты вырос, конечно, вырос и как птенец, улетел из гнезда. А она-то осталась. Или ты думаешь, такая большая радость – сидеть вечерами одной в пустой квартире, слушать возню тараканов под обоями, и знать – больше в жизни для нее ничего нет, и не будет никогда, потому, что он – ты, будешь против?

- А папа?

- А что папа? Николай погиб, очень давно погиб. Ему теперь все равно… А если нет, то я думаю, он будет только рад, что Маринка, наконец, счастлива. Вот ты – ты помнишь, когда она смеялась? Помнишь или нет?

Алексей вспоминал – вот мама гладит брюки, вот стирает, вот варит суп, вот еще что-то. И всегда – всегда у нее улыбка… Но смеха – нет, смеха он не помнил…

- Так что? Вспомнил, нет? То-то же… И в Библии сказано – траур вдовы – три года. Три! А потом она считается незамужней, и имеет право – должна – вновь выйти замуж. А ты тут сцены устраиваешь. Неблагодарная свинья ты, вот и все! Ешь вон давай.

Алексей механически ел, размышляя над услышанным. Оказывается, мама его не такая святая, как он привык считать.… И, что самое неприятное, эта новая ее ипостась всех устраивает гораздо больше. Тетя Наташа – надо же. Сама дура дурой, а туда же – рассуждает. Счастье, несчастье… Послушать ее, так не осталось в мире ничего святого… Так разве можно? Ладно, умерла мама, мертвые срама не имут, ну, а если б нет, если бы она замуж за него пошла? Каково это было бы?

Да плевать, плевать на все – на эти ее причуды, на Василия этого Федоровича, на тетю Наташу – лишь бы жила. Лишь бы жила, он бы ей все простил. Сейчас, во всяком случае, готов был простить. Да и простил уже. Лишь бы жила! Но нет…

Спасибо тете Наташе – она и «Скорую» вызвала, и телеграмму дала, и похороны организовала, все честь по чести. Заказала даже ресторан для поминок, людей пригласила… Школа, конечно, тоже помогла, что-то там организовала. В общем, все, кому не лень приняли участие в его трагедии. А он, Алексей, приехал, когда все уже закончено, приехал на похороны, как в театр – пришел, посмотрел, да ушел. Чужие люди выбирали ей платье, чужие люди заказывали гроб, и приглашали оркестр, и музыка будет такой, как попросили эти случайные, в общем-то, люди – не такая, какую выбрал бы сам Алексей, и возможно, не такая, какую предпочла бы сама… мама. Его же дело – расплатиться. Больше никакого участия от него не требовалось. Только деньги давай. Да бог с ними, с деньгами, обидно только, что его представляют в виде этакого денежного мешка – мешка и только.

Не его рука закрыла ее глаза. Не он был с нею, ловя последний ее вздох, взгляд, слово. Не он…

Глава 4

Назавтра были похороны. Алексей побрился, надел чистую белую рубаху. Подумал над галстуком, но решил не одевать – к галстуку требовался и пиджак, а на улице с самого утра было тридцать два градуса.

Совершенно готовый, он пил чай на кухне, когда постучала соседка.

Принаряженная, в черном легком платочке – гипюровом, кажется. Кажется так эта ткань зовется. А может, и не так.

Они вышли на улицу. Поймать такси оказалось не таким уж простым делом – к моргу ехать никто почему-то не соглашался. Лишь третий по счету водитель, поколебавшись, кивнул, запросив двадцать рублей – цену, по меркам Ленинска – фантастическую.

Торговаться не приходилось, да и что такое двадцать рублей, для северянина, занимающего заметный пост во всемирно известной нефтяной компании? Если к тому же у него только что умерла мать? До денег ли ему теперь, до того ли, чтобы экономить?

Тетя Наташа, сделала, конечно, большие глаза, притворно схватилась за сердце – сколько, сколько? Алексей чуть не ударил ее, но сдержался, и прошипел: - Садитесь, тетя Наташа, разберемся.

Всю дорогу соседка причитала попеременно, то над дороговизной такси, то над смертью любимой соседки. Водитель, посвященный ею во все подробности, живо поддерживал разговор, тоже качал головой, цокал языком, и говорил «Ай – ай – ай!», и все пытался рассказать, как в прошлом году хоронил брата, и во сколько е м у это обошлось. Алексей сидел на заднем сидении, где беседующие его видеть не могли, и скрежетал зубами. Это е г о горе, это похороны е г о матери, ни соседки, ни этого тупого водилы – е г о. Какое отношение они имеют к происходящему? Почему они с таким интересом и сознанием собственной правоты обсуждают эту его интимнейшую боль? Какое им дело до всего этого? Зачем они лезут своими грязными пальцами в его горячую рану?

Морг, как и все в Ленинске, был крохотным. Круглое одноэтажное бетонное здание без окон. К нему вела неширокая дорожка, вымощенная шестиугольными шлаковыми плитами. Вокруг торчало несколько чахлых деревьев. Прямо за моргом располагалась крохотная свежесрубленная церковка, а уж за нею начиналось кладбище...

Этакий универсальный комплекс. Все вместе, рядом, и на любой вкус. Хочешь гражданскую панихиду – пожалуйста. Есть ритуальный зал. Хочешь церковное отпевание? – пожалуйста. Вот церковь сдали в прошлом году. И кладбище рядом, далеко идти не надо. Все для народа. Знай себе, помирай.

Хоронили Марину Андреевну третьей. Довольно скоро, надо сказать. Но все равно, когда Алексей с тетей Наташей подошли, выяснилось, что с кем-то уже прощаются, и чьи-то родственники уже теснятся по углам, обремененные цветами, венками и прочим, потребным для похорон. Они вытирали платочками глаза, и недоуменно и подозрительно косились на Алексея, видимо, решая, с их ли он похорон, или нет. Нужно ли со слезами бросаться ему на грудь, или, все-таки, человек он для них и для их усопшего вполне посторонний. Алексей, кстати, оказался в той же ситуации: никого из присутсвующих он не знал, но любой из них мог оказаться старым другом его мамы.

Народ все прибывал. Людей становилось все больше, в маленьком зале (зале ожидания, что ли?) не осталось свободных скамеек, кому-то уже стало плохо, а остальные старались держаться кучками, чтобы не растерять знакомых. К Алексею кто-то подходил, выражал соболезнования скорбным шепотом, Алексей скромно кивал, иногда говоря что-нибудь маловразумительное типа «бог дал, бог и взял». Он абсолютно ничего не понимал – не мог понять логику этих людей, и себя тоже не мог понять. Мозг его застыл в каком-то ступоре, и уже в который раз выдавал «Вот, оно оказывается, как бывает! Надо же, какой конвейер смерти…Господи, ну и запах здесь…». Мысль эта появлялась и исчезала, не внося никаких изменений в происходящее. Других мыслей не было. Алексею порой начинало казаться, что все это происходит в каком-то сне, что все это нереально, что вот сейчас прозвенит будильник, и нужно будет идти на работу. Мысль эта все глубже в нем укоренялась – он не мог, да и не хотел ее опровергать.

Убедив себя, наконец, что это- сон, Алексей начал экспериментировать с этим сном. Он делал разные вещи, которые наяву себе никогда не позволял – плакал, разговаривал с незнакомыми людьми о чем-то глубоко личном, охотно пил предлагаемую воду и валерьянку. Делал он это вопреки желанию, но с каким-то мрачным, тоскливым удовлетворением. Окружающие, очевидно, каких-то подобных действий от него и ожидали, так что неловкостей удавалось избежать.

Выражаясь языком боксеров, он «поплыл». Психиатры называют данное состояние «аффектом». Если бы Алексей сейчас убил бы кого-нибудь, его, скорее всего, оправдали бы. Эта мысль пришла к нему в голову и показалась ужасно соблазнительной. Вот так, прямо сейчас, ни за что ни про что убить человека, и остаться безнаказанным. Здорово! Какой интересный сон!

Тут, наконец подошла их очередь, и Алексей прошел в зал прощаний.

Большая шестиугольная комната. Вся затянута бардовым и черным. Посередине что-то, больше всего напоминающее алтарь. Надежный мраморный алтарь. Сверху на алтаре какой-то ненатуральный, игрушечный гробик из очень красного ситца. Кажется, именно красный ситец называется «кумач». Гроб, стало быть, кумачовый. В зале очень высокий потолок – четыре или пять метров. Сверху еще купол. Видимо, стилизовано под церковь. На стене довольно большая фотография мамы. Далеко не лучшая, да еще и старая. Видимо, переснятая с паспорта. Большая группа людей – человек пятнадцать. Сгрудились вокруг гроба, осматриваются. Пытаются понять, кто есть кто на этих похоронах. Вроде, не совсем чужие друг другу люди. Однако ж столько незнакомцев!

Алексей стоял в дверях и все это рассматривал – зал, гроб, людей пришедших проститься. Ему казалось, что он понял что-то главное, важное. Что-то такое, без чего дальнейшая жизнь бессмысленна, а смерть напрасна. И если он еще немного поднатужится, то он сможет это «что-то» сформулировать и сказать.

И тогда все будет хорошо.

«Главное, начать!», - решил Алексей, - «начну, а там все само пойдет!»

И начал. Негромко так, нараспев: «Какого хрена…»

Тут его заметила тетя Наташа, подскочила, схватила за руку и потащила в зал, к гробу. Люди перед ними расступались, и вскоре, какую-то секунду спустя Алексей оказался перед алтарем. Он опустил глаза…

В гробу лежала его мама…

Бледная, синеватая кожа. Темные, почти черные губы. Крепко закрытые глаза. Бледно-голубые веки. Лицо какое-то заострившееся, не ее. Ставший вдруг костистым нос. На лбу нелепая какая-то бумажка, испещренная крестами и псевдославянскими письменами. От шеи – вниз тюлевое, полупрозрачное покрывало. На покрывале руки. Легкомысленный какой-то розовый костюм. На ногах белые туфли. «А где же тапочки?» в какой-то прострации подумал Алексей. Гроб тесный, маленький, и сама она какая-то маленькая, ненастоящая. Как кукла в коробке. Ну да, на прошлый свой день рождения Саша попросила Барби, и они пошли в магазин, и там ровными рядами они лежали. Точно так же. В таких же, только меньших бумажных коробочках. Что же, в магазинах торгуют мертвецами?

Что-то щелкнуло. Алексей скосил глаза к источнику звука, и увидел, что в руке его неизвестно как оказалась тоненькая церковная свечка, и что свечка эта коптит и «стреляет». Не зная, что с нею делать, Алексей задумался. Выбросить ее? Жалко, да и мусорить не хочется. Погасить и сунуть в карман? День сегодня жаркий, растает. Да и как он будет выглядеть со свечой в кармане? Господи, какая ерунда в голову лезет! Он посмотрел на окружающих. У многих в руках тоже были свечи, и они держали их на манер кинжала, в кулаке. Зачем? – Алексей не знал, но решил, что так уж, видно надо. На похоронах он был всего один раз. Тогда хоронили отца, а Алексей был так мал, что ничего не запомнил. Так что он ничего не знал о здешних порядках.

Люди столпились вокруг гроба. Стояли и смотрели. И молчали. Раздавались лишь негромкие вздохи и сдерживаемые всхлипывания. Что делать дальше, Алексей не знал. Где-то внутри он понимал, что надо закрыть гроб и закопать его на могиле, но как и когда и с какими словами это делать, совершенно не представлял. Поэтому он вновь стал смотреть на мать, внутренне томясь, и ожидая кого-то старшего, кто придет и начнет спокойно, со знанием дела, распоряжаться. Еще Алексей чувствовал потребность сказать какую-нибудь речь. То есть не то, чтобы ему очень хотелось, но какая-то речь была необходима, а он, как ближайший родственник, как бы обязан…

Зазвучала медленная тяжелая музыка. Под цоканье каблуков из какого-то внутреннего помещения вышла полная женщина в строгом синем костюме, с черным бантом на груди. Она остановилась чуть в стороне от гроба, и сделав печальное лицо произнесла:

- Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Марину Андреевну Кузнецову. Внезапная скоропостижная смерть вырвала из наших рядов хорошего руководителя, талантливого педагога, прекрасную мать. Родилась Марина Андреевна в Ленинске, в тысяча девятьсот сороковом году. Трудное военное детство не сломило, а лишь закалило ее характер. Когда враг подошел к Ленинску, она была эвакуирована в Ашхабад. Вернулась в сорок третьем году. В сорок седьмом пошла в школу. Тяжелое это было время. Но она, несмотря на все трудности, окончила школу с золотой медалью, и по зову сердца поступила в педагогический университет. Через шесть лет она вернулась в свой родной город, в школу, в которой училась. Вернулась, чтобы учить самой. В этой школе она проработала тридцать три года – работала до последнего дня. Всю жизнь, день за днем она отдала любимой работе, любимой школе. За многие годы Марина Андреевна выучила несколько тысяч учеников, многие из которых сегодня благодаря Марине Андреевне занимают видное положение, как в Ленинске, так и за его пределами. Достаточно сказать, что она дала путевку в жизнь троим героям Советского Союза. В школе Марина Андреевна всегда была на хорошем счету – хороший профессионал, любимый наставник, отзывчивый и чуткий товарищ. А сколько удивительных историй можно рассказать про Марину Андреевну. Государство высоко оценило труд Марины Андреевны – она была награждена медалью «Заслуженный работник образования», медалью «Ударник Коммунистического труда», бесчисленными почетными грамотами. Два года назад Марина Андреевна была выдвинута представителем нашего города на всероссийский конкурс «Учитель Года», завоевала на нем второе место.

Воспитала прекрасного сына. Стала бабушкой.

Смерть вырвала из наших рядов Марину Андреевну. Двадцатого июля Марины Андреевны не стало. Но она навсегда останется в наших сердцах, как настоящий, хороший человек.

Окончив свою речь, женщина слегка отдышалась, и уже другим голосом произнесла:

- Прощайтесь…

В течение всей этой речи Алексей представлял себе, как женщина эта приходит домой, сбрасывает в прихожей туфли, проходит на кухню и ставит чайник, а потом сидит в любимом кресле, косясь в телевизор, и проверяет уроки у сына. А утром, чуть свет, снова на работе, снова говорит те же, или похожие слова. На выходные ездит на дачу. Там одевает спортивный костюм, и копается в грядках, смеется, ворчит.

Что она чувствует сейчас? Может ли она вообще, хоть что-нибудь чувствовать?

И еще: какими качествами нужно обладать, чтобы здесь работать? Чтобы однажды, самой придти сюда и устроиться на службу? Интересно, не стесняется ли она своей профессии? Или прямо так, с улыбкой заявляет интересующимся: « Работаю в морге, хотите, Вас похороню?». Какая, право, чушь в голову лезет. На похоронах нужно думать о чем-то другом… Интересно, о чем? Об усопшей – тяжело. О чем-то постороннем – все так же глупо. Песенку какую-нибудь, что ли насвистывать? Еще морду набьют… Я бы набил, если б кто-нибудь сейчас засвистал. Сколько мне здесь еще стоять? С речью более или менее ясно, ее вот эта женщина произнесла. Музыка все звучит, а когда вошли, ее не было. Значит, кончится музыка, и все кончится… Гроб закроют, забьют ржавыми гвоздями, и я больше никогда не увижу мамы… «Мы вколачиваем гвозди, / Чтоб в гробу лежали кости, / Чтоб из-под земли не лез, / На тебе поставят крест…». Ну, вот и песенка. О чем только что говорили. Почему же я ничего не чувствую? Какого-то чувства потери – нет. Боли – нет тоже. Вообще, ничего… Только вот пустота. Светло-серая пустота там, где было сердце. Она вздувается, как воздушный шар, увеличивается, расширяется. Вот добралась до живота. В уши воет мелодия, в которой не осталось уже ничего. Просто какие-то звуки, один за другим, выползают из черного динамика, и ползут к ушам. Добравшись, бьют чугунным молоточком по голове, и исчезают. А им на смену тут же из динамика – новые. И так без конца… Сколько мы уже тут стоим? Час? Кажется, гораздо больше. И завершения не предвидится. Господи, сделай так, чтобы сейчас зазвенел будильник! Я уже не помню, зачем я здесь. Я не знал этого, когда входил сюда. Сюда – куда? Неважно. Сюда. В этот черно – красный туман, посреди которого стоит камень.

Только вот отсюда нет дороги. Есть лишь туман, он застилает все, насколько хватает глаз, и нигде не кончается. И кроме него, нет более ничего.

Те, что собрались сейчас здесь, столпились вокруг и возле камня, сжимают в руках огонь – надеются, глупые, пробиться сквозь туман. Только потому, что с огнем. Куда им идти? Они смотрят широко открытыми подозрительными глазами на камень, на то, что на камне (лучше не вспоминать, на что), друг на друга, на меня… Чего им нужно? Переглядываются, перешептываются, косятся. Ну да, да, я вас не знаю, я вам чужой, я не помню, как сюда попал, и зачем, ну и что? Я вас стесняю? Мешаю? Потерпите, я скоро уйду. Вот только немного в себя приду, а то я что-то растерялся. Что? Ну, что вам нужно? Не смотрите на меня так, мне страшно…

Раздалась резкая аммиачная вонь. Алексей вынырнул из тумана, успел заметить возле носа ватку. Повернулся и наткнулся на взгляд тети Наташи. Пробормотал «спасибо!», моргнул, вытер глаза. Оказалось, что все лицо Алексея в слезах. И рот открыт почему-то. Духота здесь, как оказалось, страшная.

Потом все присутствующие выстроились в очередь, подходили к маме, по очереди целовали ее – в основном, в лоб, и выходили. Алексей оказался где-то близко к началу, а если бы не отпустил руку тети Наташи, то оказался бы вообще, первым. Ну, да это ладно. В конце концов, это не важно. И вообще, сейчас все не важно. Что бы сейчас не делалось, не говорилось, не думалось – все это никак не нужно - ни мне, ни маме. Ни – кому бы то ни было. Кроме, пожалуй, той тетки – распорядительницы. Она-то на работе.

Алексей поцеловал лежащую в лоб, и в губы. Прошептал, «Прощай, мамочка» вышел в раскрытые двери, и оказался на улице. Сел на ступеньку, достал сигареты. Он сидел и смотрел куда-то вдаль и вверх, и старательно не слышал долетающего сзади задорного стука молотков…

Глава 5

С этого момента Алексей почти ничего не помнил. Воспоминания были отрывочными, части их никак не связывались. Так, например, он помнил, что на крышке гроба был из крест из черной ткани. Что гроб был подозрительно легким и хлипким. И подумалось Алексею: «Одноразовый какой-то, только-только хватит донести; а дальше он уж и не пригодится». Как могилу забрасывали землей, а земля ссохлась, и вообще, была каменистой, так что вместо земли маму забрасывали камнями. Как кто-то суетился и раздавал водку, а потом минуты через две подоспела незнакомая тетка, и вручила Алексею холодный сухой блин, похожий на салфетку, и Алексей, его съел всухомятку, не чувствуя вкуса, и немедленно стал икать, так, что ему налили еще чего-то. Как потом ехали куда-то в автобусе, и автобус раскачивался из стороны в сторону. Как в каком-то кабаке громко кричали друг на друга пьяные мужчины, а женщины сноровисто пихали им бутерброды, и воровато отставляли водку подальше. Где-то в разгар застолья Алексей поднялся, и строевым шагом вышел наружу. На улице было темно. Был теплый вечер, и небосвод одну за другой зажигал звезды, и бесшумно полз вверх обрезок луны. «Растет» - механически подумал Алексей – «Все по-прежнему. Как будто мама и не умирала… Словно бы ничего не случилось. Вот луна, и вот вечер. В кабаке пьют, по улицам ездят машины… Люди ходят. Некоторые даже парами. Не даже, а просто – парами. Они не знают ничего ни обо мне, ни о маме. Не знают, и знать не хотят. Если даже я сейчас попробую им что-то объяснить – не поймут, на смех поднимут, или брезгливо пожмут плечами – пьяный. А я не пьян. Вроде, нет. Просто горе у меня, вот я так и выгляжу – пьяным. А на самом деле я почти ничего сегодня и не пил. Нет, вру. Да какое это имеет значение? Что я им объясню? Что нельзя ходить парами? Никогда? Никогда – глупо, а до какого-то дня – подло. Вот, вчера у меня было горе, а сегодня прошло. Радуйтесь. Будто это простуда какая-то. Мне кажется, я больше никогда не буду смеяться. Не смогу. И пусть. Буду ходить всегда печальный, и люди станут смотреть на меня и спрашивать друг у друга – «Вы не знаете, отчего это Алексей Николаевич все время такой грустный?» - «Вы не знаете? У него же мать умерла три года назад. С тех пор как подменили человека. Он до сих пор горюет». – «Ну, надо же, какой любящий сын! Кто бы мог подумать. Да, такое горе – мать потерять!» - «Ой, и не говорите!».

Из ресторана вышла большая компания мужчин и закурила. Алексей прислушался. Говорили о футболе.

Поднятая рука. Такси. Домой. Сорвал с себя одежду, отбросил. Пластом – спать. Хорошо бы не проснуться. «Господи, упокой ее душу! Господи, возьми меня с ней!» - и, как в омут – в тяжелый ледяной сон.

Проснулся поздно. Не одеваясь, прошлепал в кухню, открыл холодильник и некоторое время простоял так, пытаясь вспомнить, что он хотел. Вид пищи вызывал отвращение. Закрыл, пожал плечами, вернулся в комнату. В серванте нашел пыльную бутылку, выпил грамм сто, и вновь уснул. Уснул с радостью, вдохновенно.

Спал весь день и всю ночь. Проснулся преступно бодрый, улыбаясь. Минут пятнадцать понежился в постели, вспоминая, что на работу ему сегодня не нужно, а нужно лишь послезавтра, во вторник. Самолет же летит вечером, и до него еще уйма времени. А завтра он будет уже дома, и постарается обо всем забыть. Там, дома, в окружении привычного уюта и любимых домочадцев, рана незаметно зарастет.

Хорошо. Хорошо, что все позади. Теперь на очереди – первая и последняя – Аня. Но это будет еще очень нескоро – как он считает, лет через сорок – пятьдесят. А больше у него родни нет, так что хоронить больше некого. Нет, если вдруг пригласят его, он, конечно, пойдет, но это будут ч у ж и е похороны. Не его. Там будет уместно обронить пару слезинок. Хотя и это не обязательно. Главное, сказать пару добрых слов о покойнике, и вся недолга. Еще и накормят, не говоря уж, напоят. А Анька еще молодая, сильная и здоровая – года три уж ничем не болела, несмотря на солидную банковскую страховку. Медицина, опять же сделала огромный шаг вперед. Так что лет пятьдесят спокойной жизни ему обеспечено. А там – кто знает, может быть, он первым умрет. Это было бы просто замечательно! Но тут уж как повезет.

Алексей представил в подробностях собственные похороны, и кто придет, как себя будет вести, да какие слова скажет, и даже растрогался.

Потом он встал, и взгляд его первым делом вонзился в завешенное зеркало. От хорошего настроения не осталось и следа. Алексей стоял, как пораженный громом, глядел в зеркало, и щеки его краснели от стыда. Надо же, обрадовался. Молодец какой! Сходил на похороны, и ладно. Выполнил свой долг, сынуля! Она там лежит в темной пыльной могиле, где ни глотка воздуха и гниет. А черви…

А он тут… еще бы телевизор включил. Сейчас как раз должен «Городок» идти.

Тем не менее, ему немедля пришлось оставить скорбь «на потом» и заняться делами. Первым делом, он вымылся. Тщательно побрился. Поснимал с зеркал черные покрова. Тщательно вымыл посуду, протер мокрой тряпкой пол, и застелил постель. Выбросил мусор. Словом, навел порядок. Он здесь теперь хозяин. Заглянул в шкаф. Не глядя, выгреб все платья, обувь. Аккуратно просмотрел карманы. Выложил деньги, бумажки – все. Одежду свернул и рассовал по пакетам. Не глядя, положил в чемодан мамину шкатулку с драгоценностями – теперь они стали фамильными.

Одежду отнес соседке. Был предельно корректен, но холоден. С неприязнью отметил жадноватый блеск соседкиных глаз. Расплатился за похороны – окончательно. Секунду подумав, положил сотню «на чай». Взяла. Взяла с благодарностью, как миленькая. Даже выпить предложила. Мягко, но настойчиво отказался, мне, мол, на самолет сейчас. Ушел, провожаемый шепотом: «Спаси тебя господь, дай бог тебе здоровьичка». Вернулся домой, и, закрыв дверь, с чувством прошипел «З-зараза!», чем несказанно удивил самого себя.

Оставшееся до самолета время просидел дома. Прикидывал необходимый ремонт, решал, что из мебели пора выкидывать, а что еще можно оставить. Собрал вещи. Не так уж много. Отключил холодильник, и вообще все электрическое. Перекрыл газ и воду. Заклеил окна. Решил перед уходом вывернуть пробки – для гарантии. Посидел, осмотрелся – не забыл ли чего. Увидел фотографию Василия Федоровича. Хищно, с наслаждением разорвал ее в клочья. Обрывки медленно, один за другим сжег в пепельнице. Кстати, решил напоследок пересмотреть фотографии. Многие выбросил – там были какие-то неизвестные люди.

Все они, так или иначе, знали его маму. И она в свою очередь знала их всех. Видимо, хорошо к ним относилась – хранила их фото, порой многие годы. Для Алексея же все эти лица – в основном улыбающиеся, были абсолютно чужими, незнакомыми. Один за другим он откладывал «чужие» снимки в сторону. Одна за другой обрывались связи мамы с живым миром. Ей больше с ними не встретиться – никогда. Алексею тоже не придется – некогда. Так живешь, живешь – складываешь в альбом дорогие лица, а потом вдруг умираешь – и все это никому не нужно. Ни фотографии, ни одежда, ни вещи – ничего. Деньги сгребут хищной рукой, золото сунут в жадный карман, а остальное – выбросят. Не нужно.

Она очень любила свое старое кресло. Много раз это кресло чинили, подправляли. Алексей смотрел на него, как на рухлядь – штука памятная, мама, если б была здесь – непременно бы в нем сидела, и ей бы даже в голову не пришло его выбросить. Алексею же оно просто мешает. Он уже знает, какое кресло встанет здесь вместо этого. Это – не нужно. Ну что тут поделать, и правда, это очень старое кресло, ну, куда его? Не век же ему тут стоять? Ничто ведь не вечно.

Оставив, тем не менее, кресло в покое, Алексей разложил фотографии на две неравные кучки – большую выбросил. Остальные аккуратно положил в чемодан. Подумал, что после его смерти, и им не жить. Вздохнул, присел на дорожку, и вышел из квартиры. Закрывая дверь, вспомнил про пробки. Пришлось вернуться. «Дороги не будет!» - пронеслось в голове. Пришлось долго смотреться в зеркало, чтобы примета не сработала. Окончательно он все равно не успокоился, но вскоре уже забыл об этом, занявшись более реальными вещами.

Такси до автовокзала домчало минут за пять, но Алексей вспотел совершенно. С тоской подумал о предстоящей совсем скоро поездке в аэропорт – два часа в раздолбанном автобусе, по разбитой дороге, с десятком попутчиков. Обязательно возле единственного открывающегося окна сядет бабуля в платочке, которой «дует», и всю дорогу придется париться. Бабульки эти всегда садятся у окошка – интересно им, что ли? Казалось бы, ну сядь ты подальше, глядишь, и продувать перестанет. Нет, лезут. Специально, наверное, чтобы на просьбы попутчиков надменно отвечать про сквозняк, старые кости, и про то, как они нас в войну защитили. Потом с победным видом оглядеть пригорюнившихся пассажиров, и всю дорогу так ехать – с хорошим настроением под ненавидящими взглядами. Ехать, и тихонько платочком вытирать пот. Не наорать бы на нее, не сорваться. Потом всю дорогу пилить будет. А настроение такое – дал бы кто автомат. Автомат, ящик патронов, и гранат побольше. А потом хоть трава не расти. Э-э-эх!

Автобус оказался вполне приличным. Бодренький «аквариум» с новыми покрышками и сверкающими стеклами. Как пояснил словоохотливый водитель, только с ремонта, первый рейс всего.

Пассажиров оказалось всего пять человек. Так что Алексей сел вольготно, почти в самый конец, пристроил рядом чемодан, открыл до предела окно, и даже опустил сиденье. Ехать так было не очень удобно, зато морально Алексей был на седьмом небе. Тронулись.

Алексей смотрел в окно на пролетающие мимо машины и думал, с какими словами его встретит Аня. И с какими – на работе. Выходило, что его, Алексея, заждались. Аня бросится, как обычно, ему на шею, прижмется всем телом, и замрет на минуту. Потом, уже под вечер, накормив его, и согрев чаю сядет перед ним на стул и начнет спрашивать о поездке, похоронах и всем остальном. Алексей представлял ее вопросы, мысленно на них отвечал, прислушивался к сказанному, выбрасывал неудачные фразы, вставлял более уместные. Репетировал.

Глава 6

Аэропорт. Приземистый, весь в желтой краске. Выше – высоко – небо. Еще выше – небольшое желтое злое солнце. Внизу, на асфальте - машины, перед их строем, кучей, таксисты. Курят, болтают о чем-то. Негромко так. Из-под бровей, как из укрытия – дулами - взгляды – внимательно и настороженно – на двери аэровокзала. Ждут кого-то, хоть кого-нибудь. Но нет – пусто. Провинция. Последний сегодня самолет придет лишь через полчаса, и до утра все в небе тихо.

Алексей тоже ждет этого самолета. Вылезут отпускники, самолет заправится и прямым ходом – в Тюмень. С ним. К Ане, Сашке, работе. Домой. Еще немного, и объявят регистрацию. Можно будет избавиться от чемодана, и зайти в кафешку перекусить. Делать это с чемоданом – неудобно. Тащиться с ним туда, стоять в очереди, как-то донести поднос до столика. Да и будет ли там свободный столик? Есть стоя, сжимая чемодан коленками, Алексею не хотелось. Поесть же перед дорогой требовалось. В самолете конечно, покормят. Как они это называют, «легким ужином». Ужин это окажется настолько легким, насколько это вообще возможно. Так, пара бутербродов, чашка чая. А Алексей не ел с утра. И вчера не ел тоже – сто грамм водки не считается. Позавчера, правда… Но лучше о позавчера не думать. Да и то сказать – позавчера. Смешно.

Регистрацию все не объявляли, Алексей нервничал. Не переставая, курил до тех пор, пока не начались слабые рези в желудке. «Сколько раз говорили – не кури натощак. Язву ведь заработаю на ровном месте. Хотя, ладно, бог с ней с язвой. Не до нее сейчас. Просто самому неприятно. А не курить – как? Что еще тут делать? Думать? О чем? А сигарета отвлекает, и время течет незаметно. Так расслабишься – а там вообще красота. До самой регистрации, если не отвлечешься, не тряхнет. Ну, где же это проклятый самолет? Сколько там времени? Ух, ты – по расписанию он должен быть уже две минуты назад. Если у меня часы идут правильно. А когда я их, кстати, заводил? Ха, вот уже и не помню. Ладно, заведу сейчас, заодно и время переставлю».

Закончив с часами, Алексей достал очередную сигарету, но тут, наконец, раздалось:

- Совершил посадку самолет ТУ-154 из Сочи. Объявляется регистрация на рейс Т-264 до Тюмени. Зал номер один, стойка три. Повторяю…

Повторять Алексею не пришлось. При первых же словах, он поднялся, потянулся, подхватил чемодан, и медленно двинулся в зал.

- Такси, такси в город! – тотчас же подскочил к нему невысокий седой дядька. Алексей отмахнулся и проследовал дальше. Он не спешил. Спешить ему некуда – до посадки еще битый час, а желающих поехать в Тюмень в разгар июля немного. Самые нетерпеливые уже стоят в очереди на регистрацию, но когда Алексей подойдет к стойке, очередь сама собой рассосется. Так что можно не спешить. Вообще, спешить Алексей не любил. Из дома на работу он всегда выходил заранее – с таким расчетом, чтобы, не торопясь, придти на полчаса раньше начала рабочего дня. Привычку эту он приобрел, еще мотаясь по точкам – там нужно было успевать к вертолету. Как-то раз сломался автобус, и Алексей чуть не опоздал. По летному полю ему пришлось бежать с тяжелым рюкзаком на плечах, под рев двигателей, проклиная все на свете, наперегонки с Михеем – еще одной жертвой автобуса. Они бы не успели, но из-за двоих отсутствующих вылет слегка задержали. Вдвоем они получил по выговору с занесением. Алексей сделал выводы. Михей, кстати не сделал, и однажды таки опоздал. Выгнали.

Поэтому Алексей решил все же покурить, и только потом идти регистрироваться. Вообще, решения в этот день он принимал спонтанно, мгновенно, не взирая на то, что было секунду назад. И настроение – так же металось, то, ввергая Алексея в пучину отчаяния, то, доводя до какого-то мистического восторга.

Алексей остановился, поставил чемодан и закурил. Оказался он в трех шагах от входа в аэровокзал, откуда через минуту должны были выходить люди, сошедшие с самолета. Алексей обдумал это, и лишь пожал плечами. Обойдут, ничего им не сделается. И люди, действительно, обходили его, негромко ругаясь, но Алексей на это не обращал никакого внимания – пусть.

Он внимательно осматривал носки ботинок, и раздумывал, протереть их носовым платком, чтобы блестели, или платка все же жаль.

- Лешенька, ты ли это? – неожиданно вопросил низкий женский голос.

Алексей вздрогнул всем телом, даже как-то качнулся, как человек, внезапно разбуженный. Поднял голову – перед ним стояла удивительная, сказочная красавица. Она с умилением и восторгом взирала на него как-то снизу вверх, хотя была несколько выше. В этой женщине определенно было что-то знакомое. И очень хотелось оказаться ее старым другом – просто хотелось. Волна ее обаяния просто захлестывала, заставляла против воли втянуть живот и расправить плечи, и Алексей уже жалел, что не успел протереть ботинки.

- О, привет! Какими судьбами? – радостно откликнулся он. Женщины он так и не вспомнил, но признаваться в этом не собирался, надеясь, что незнакомка сама даст ему какой-нибудь маячок, напомнит о последней встрече, или как-нибудь иначе вспомнится.

Та удовлетворенно оглядела его с головы до ног, видя эффект, производимый ее внешностью, и сдержанно этим эффектом гордясь. Она пыталась сделать вид, что ей, в общем, все равно, и что она давно привыкла к этому, но глаза ее – волчьи бездонные зеленые глаза светились радостью.

- Не узнал? – богатой буду. Ладно, давай в сторонку отойдем.

Она коснулась его плеча каким-то вечным женским движением, утверждая перед соперницами право собственности на него, Алексея, и отвела от дверей.

- Ну, почему не узнал. Я тебя помню. Правда, смутно…

- Ну, да! Во время нашей последней встречи ты был так пьян, что не мог вспомнить даже свой адрес… ну, не вспомнил еще? Намекну – выпускной бал, ящик шампанского, квартира Коленьки Смирнова, чья мама благоразумно скрылась на даче…

- Ленка! Елки – палки! Точно, Ленка! Вот уж не ожидал! Сколько ж мы не виделись?

- Долго, Лешенька, долго. Ну, ты где сейчас, как?

- Да я-то так, ерунда, в порядке, в Тюмени, геологом. А ты?

- Женился уже, поди?

- Да… - Алексей неопределенно махнул рукой, показывая, что да, мол, женился.

- Небось, и детишек куча?

- Один. Дочка. Саша. Десять лет уже, взрослая совсем… учится очень хорошо, и вообще, хорошая девочка.

- Да, годы, годы,… а помнишь, как мы в подъезде с тобой целовались? А какие записки ты мне писал, ах какие записки! Помнишь, Настасья Филипповна одну перехватила, прочла и аж покраснела? А потом долго и пристально на тебя глядела? Я тогда сидела за партой, ни жива, ни мертва – я же так и не узнала, что там было…

- Да! Хорошо хоть имени там не было…

- Ага! Но я-то ведь об этом не знала, и все думала, чего же она там прочла, что на меня даже глядеть не хочет!

- Да ничего там такого не было…

- Рассказывай. У тебя и сейчас уши покраснели.

- Правда?

- Да ладно, шучу! А вот теперь, действительно краснеют…

- Да ладно тебе … Ты-то как? Замужем?

- А, нет! Сходила, конечно, как-то раз, но – не сложилось. Теперь вот вольная птица, сама летаю. Знаешь – нахожу в этом кучу преимуществ. Ладно, хоть детей нет.

- Да, с детьми особенно не разлетаешься.

- Я тоже так думаю. Впрочем, тебе виднее.

- Работаешь где?

- Ну, конечно работаю.

- Ты вроде актрисой стать хотела…

- А я и стала! Закончила «Щуку», теперь вот в театре работаю.

- Шутишь!

- Нет, вполне серьезно. Хочешь, автограф дам?

- Да ладно тебе…

- Ну, раз ты такой Фома неверующий, то вот вам нате, - она порылась в сумочке, переворошила там какие-то помады и прочий походный женский набор, и, наконец, достала обширный кошелек. Покопавшись там, извлекла визитную карточку и ручку. Написала на карточке: «Лешеньке на память», лукаво на него глянула, оставила на карточке отпечаток губ, зачем-то дунула на нее, и протянула Алексею:

- На! Только жене не показывай! Не поймет!

На визитке среди множества кокетливых виньеток, амурчиков и прочего, чему Алексей не знал названия вычурным готическим шрифтом, золотыми буквами было начертано:

«Самарский муниципальный театр», а ниже, большими буквами:

«Елена Семенова, актриса».

В самом низу, крохотными плохо различимыми буковками теснились телефоны, адреса и прочее в том же духе. Из карточки выходило, что Елена пользуется всеми возможными видами связи – пейджер, мобильник, Интернет, даже факс есть. Не было лишь домашнего адреса.

Удивительное существо – человек. Секунду назад Алексей Елене не верил. То есть не то, чтобы совсем не верил, думал, что она нагло врет ему в глаза – нет. Просто он помнил фразу какого-то умного человека « у правды много оттенков». Он полагал, что Елена… как бы сказать… слегка приукрашивает, выдает желаемое за действительное, рисуется. Но вот мелькнула картонка, простой кусочек плотной бумаги, на котором вам за полчаса нарисуют все, что вы попросите, мелькнула, сверкнула золочеными буквами – и Алексей оставил всякие сомнения – Елена, и впрямь, стала актрисой. Причем, судя по карточке – весьма уважаемой. Алексей не очень разбирался в актерских регалиях, не знал кто главнее – народный артист, или заслуженный, и есть между ними хоть какая-нибудь разница – его это никогда не касалось, да и было ему попросту неинтересно. С актерами ему до сих пор доводилось общаться лишь через телевизор (поход всем классом в театр, на сказку о царе Салтане, в десятилетнем возрасте можно не считать…), так вот, видел он актеров лишь на экране, и как-то совершенно от этого не страдал. Здесь же, перед ним, лицом к лицу, стояла н а с т о я щ а я актриса, существо из совершенно другого, заэкранного мира. Стояла, как простая смертная, улыбалась милостиво, да к тому же некогда училась с ним в одном классе, да еще и было между ними что-то. Хоть и давно… но ведь было… как странно!

Тысячи вопросов бились в голове Алексея, каждый был важным, дельным, насущным, и каждый старался оказаться первым, отчего в голове у него все перемешалось, и он некоторое время просто стоял, переводя взгляд с визитки на Елену и обратно, не в силах вымолвить не слова.

Заговорила она:

- А ты как здесь – в отпуске?

- Да… нет! У меня мама умерла, на похоронах был.

- Печально! А я с моря, отдохнула замечательно! На гастроли мы в этом году не поехали, так что у меня отпуск… хорошо! а ты, значит, вот как … да-а.

«Заканчивается регистрация на рейс Т-264, до Тюмени. Пассажиров, опаздывающих на регистрацию, просят подойти к стойке номер три. Производится выдач багажа рейса Т -264, сочи – Самара. Зал выдачи багажа…»

- Твой? – спросила Елена, - беги. Мне как раз багаж получать. - Пока. - Она чмокнула его в щечку, помахала перед его носом загорелыми пальчиками, и добавила: - Звони, приходи – не теряйся!

- Слушай, давай я сейчас зарегистрируюсь и тебе с багажом помогу!

- А, ерунда! Там всего-то одна сумка. Возьму машину, таксист донесет. Пока. Мне пора!

Она легкой и изящной походкой двинулась к залу выдачи багажа. Алексей ждал, что она обернется, и точно. Замерла на миг. Повернулась. Нашла глазами Алексея, посмотрела секунду. Улыбнулась. Послала воздушный поцелуй, не оборачиваясь, прошла в зал. Алексею было отчего-то нелегко смотреть ей вслед. Вскоре он понял, почему – заходящее, невысокое солнце било ему прямо в глаза. Когда же они разговаривали, то Елена заслоняла этот свет собой.

Глава 7

И была ночь. Ночь ненастоящая, полетная. В Самаре был ранний вечер, в Тюмень самолет придет утром… полетное время – чуть больше трех часов. Обширные российские пространства таят в себе много загадок…. когда в Москве только-только начинается день, где-нибудь в Находке день завершается.

Была ночь. Солнце стремительно закатилось в самом начале полета. Свет торопливо полинял, и откуда-то, видимо с востока, потекла синяя мгла. День переходил в ночь зримо, чего на земле никогда не бывает. Вон там, впереди уже совсем темно, и проклевываются уже первые звезды…. а сзади земля еще не успела омрачиться, еще помнит недавнюю радость солнца. Небо там лишь чуть-чуть полиняло, стало выше, и грустнее. Но все ближе подбиралась чернота, и все больше и больше пространства пожиралось мраком. То, дальнее, светлое, вечернее, медленно уступало, сохраняя свое ленивое очарование. А с востока неуклонно текла каменноликая ночь. Последняя розовая полоска мелькнула на западе – и исчезла.… Как черная королева величаво всходила луна, принимая парад тьмы.

Самолет летел все дальше сквозь ночь, равнодушно гудели моторы, и притушенный в салоне свет словно стеснялся самого себя. В самом деле, сквозь великую слепую ночь продирается хрупкая железная труба, заполненная светом. В ней, этой трубе скорченные в неудобных креслах сидят люди, сидят и не смеют глянуть в почерневшее окно. А ночь равнодушная и холодная, вокруг и повсюду, и утра никогда не будет, и пребудет эта чернота и ныне и присно, и во веки веков. Так говорит ночь, не снисходя даже до слов, говорит сквозь шум моторов – бесшумно. И все, сидящие в самолете слыша ее голос, внимают ему – и верят. Потом, после, они никогда в этом не признаются никому, даже себе самому, и будут празднично лгать с легкой улыбкой на побелевших губах, и вскоре убедят сами себя – ничего не было, просто летел, просто читал, и было грустно, и устал…. А сейчас…

Сидят молчаливые, не смотрят по сторонам, каждый сам по себе, старательно смотрят в спинку впереди стоящего кресла – и слушают. И взгляды обращаются внутрь, а внутри оказывается та же темнота... В такие секунды примиряешься со смертью…

В самом деле – что есть смерть? Вот она, сейчас, здесь. Там, откуда я вылетел, меня нет… Меня помнят, быть может, даже любят – но там меня нет. И там, куда лечу я – там меня тоже нет. Пусть и там меня ждут, и любят. Меня нет – нигде… Здесь, в самолете – а где это здесь? Кому я здесь нужен? Здесь для меня ничего нет. В самом деле, если б я не успел в этот самолет – что изменилось бы? Он так же точно гудел бы, и пассажиры так же точно сидели бы там и сям, не замечая моего отсутствия.... я для них все равно, что не существую…

Я существую в эту минуту лишь для себя – себя самого. И висит моя душа в сплошной холодной черноте, и это все, что ей осталось.… А есть ли я на самом деле – никто сейчас не скажет.… Осталась моя одежда в шкафу, и на моем столе лежит моя книга, заложенная спичкой. До этого места я дочитал ее. Но где я сам? Если я в эту секунду умру – умру на самом деле, скажем, если рухнет этот самолет, все будет так же – та же одежда, та же кружка… только тогда меня перестанут ждать, вот и вся разница… и книжку поставят на полку, одежду раздадут, и будут жить так, как будто меня никогда и не было. И в этом самолете, на этом самом месте, будет сидеть кто-то совсем-совсем другой, и будет думать мои мысли… и так без конца!

Оказывается, единственное доказательство того, что я еще жив – это то, что меня ждут.… А кто меня ждет? Аня? Она, наверное, еще спит, разметавшись на кровати, и видит какой-то сон и этому сну улыбается… Сашенька? Ей гораздо важнее ее подружка Светочка, которая учится с нею в одном классе. Они – там сейчас, в Тюмени, делом доказывают, что могут очень легко без меня обойтись. В самом деле – зачем я им? Зачем Анюте постаревший, почти безработный геолог, много курящий и изрядно пьющий, с целой кучей привычек, от которых она лишь брезгливо морщится? Деньги в дом приносить? Ладно врать-то – она давно зарабатывает куда больше тебя. И ее карьера неуклонно идет в гору, а твоя столь же неуклонно – вниз. Просто не повезло со временем. Есть эпоха геологов, и эпоха банкиров. Сейчас не мое время…

Дочка – я для нее просто явление природы, такое же неизменно и обычное, как утро, или лето, или закон тяготения. Прочное, незыблемое, неизвестно для чего существующее. Сильное – может быть. Любящее – допустим. Но – любимое? Разве можно любить утро? Есть люди, говорящие, что любят утро… Но – разве был хоть один день без утра? Конечно, можно из нескольких суточных периодов выбрать себе любимый – они ведь чередуются неизбежно.

У нее не было возможности выбора. Я – отец, меня ей любить положено. Это само собой. Не меня она любит – своего отца. Случайно это оказался я. Мог быть любой другой – и она все равно любила бы отца…

Ну а Аня… она все больше молчит… и все больше грустит… и все больше времени проводит вне дома… я все меньше напоминаю того, кто когда-то на ней женился…. И уж тем более, того, кем она меня тогда считала… я ведь даже не знаю – кем она меня считала… рыцарем? Александром Македонским? Александром Блоком? Александром Борджиа, раз уж речь зашла об Александрах?.. за кого она выходила замуж? За первого встречного, быть может? За того, кто напомнил ей ее идеал, который день за днем вдалбливала ей ее мамочка? Но, все более ясно, не за меня… она все чаще смеется надо мной, все чаще придирается.… За эти годы ей удалось меня достаточно изучить, чтобы наперечет знать все мои больные места… как же часто она пользуется этим знанием.… А я ведь ее люблю.… Люблю ее, именно ее. Все ее недостатки, все ее достоинства, все ее эмоции, все ее состояния… ее. У меня в голове нет того идеала, с которым я мог бы ее сравнивать – я люблю именно ее. А она это знает, и частенько этим пользуется. Или обижается – прическу новую сделает и смотрит – как я прореагирую. Да как я прореагирую.… Я ведь ее люблю. Хочет она так выглядеть – пусть выглядит, не могу же я быть против. Она же считает, что прическа эта ее меняет совершенно… она без прически, и она с прической - две разные женщины, думает она. И кого ты, любимый, любишь больше? Только ведь для меня ничего не меняется – ведь это все равно одна и та же женщина, как же я могу выбирать? Ну, конечно, ей будет приятно, если сказать, что с прической она лучше – ну и говорю.… Правда, в последнее время, она все лучше распознает, когда я притворяюсь.… Правда, в последнее время, она новую прическу делает себе все реже… последний раз – в последний раз это было.… Не помню. Когда? На новый год? На мой день рождения? Когда? Когда? Я ведь и правда, не помню. Нет, это не равнодушие, нет. Это просто ежедневное обожание… я люблю ее всем сердцем, просто любить ее больше, еще больше, я не могу. А меньше не хочу. И вот мое к ней отношение – прямая. Вчера я любил ее всем сердцем, сегодня – всем сердцем, завтра – тоже.… А в итоге – ровная гладкая прямая, неизменная, неподвижная…. Наверное, это скучно.… Но ведь я же стараюсь, что бы она была счастлива.… Чтобы никакая беда ее ни коснулась, что бы ей и в голову не пришло, что был день, когда я любил ее меньше. А она жалеет, что я никогда, не в один из дней не любил ее больше. Ей эта прямая скучна, она к ней привыкла, ей нужны взрывы и потрясения, и животная страсть, и все такое. О том, что это будет больно, она и не думает. Ровное мягкое тепло ей надоело, она желает гореть, и замерзать. Она слишком привыкла к теплу, и не помнит, как на холодном ветру выступают слезы и тут же замерзают. Как в жару в голове носятся, как жирные мухи, мысли. И готов отдать полжизни, лишь бы прожить оставшуюся половину в прохладе.

Даже, черт с ним. Стану я любить ее еще больше, как-нибудь, не так, как она привыкла, а по-другому. Как - этого я пока себе не представляю, но предположим… и что? Сначала она будет недоумевать моим изменениям, даже подозревать в чем-то. Потом некоторое время будет на вершине блаженства. А потом ей надоест эта вершина – если каждый день дарить ей цветы и целовать ей руки, она привыкнет и к этому. И будет принимать букеты с гримаской легкого такого презрения… ну, вот, опять, цветов приволок. Лучше б ребенку коньки купил.… И без того в доме денег нет, а он тут весь из себя! Ах, посмотрите на него – цветов он купил. Молодец какой.

И что, это будет лучше? Это будет так же.

Или – представляете такое – о, какая у тебя прическа! Просто прелесть! Не то, что вчера – вчера ты выглядела, как корова! Кого можно этим обрадовать, таким заявлением?

Вот и дичится она меня, с каждым днем отдаляется.… Я часто с ужасом думаю о том, сколько в нашей любви простой привычки? Половина? Три четверти? А, может – все наша семейная жизнь – одна большая, ненужная, дурацкая привычка? Традиция. Так, живем мы вместе.… Потому, что мы всегда живем вместе. Целуемся, потому, что вчера целовались, и позавчера… не то, чтобы так уж приятно, или необходимо, нет. Просто символ того, что мы не чужие друг другу, и перешли ту черту, за которой целоваться – можно. Только и всего.

«Я тебя люблю!» три слова, пять слогов. Что они значат? Да то и значат – я говорю тебе, что люблю тебя. И я надеюсь, что ты слышишь мои слова, и веришь им. И, надеюсь, что ты помнишь, что это означает. Потому что я уже забыл. А когда те же слова произносишь ты, то притворяюсь, что помню - я.

Что-то типа киплингского – мы с тобой одной крови. Символ нашего объединения. Символ того, что мы – вместе. Зачем, почему мы объединились – не помню. Мы вместе. Я тебя люблю. Чмок!

А ночь все тянулась и тянулась, и не было в ней не одного огонька…

Алексею вдруг показалось, что все это когда-то уже было, что вот совсем недавно он так же мчался сквозь холод и мрак, и не знал, куда, и не помнил зачем – знал только, что должен. Что должен пронизать эту ночь, и встретить, наконец, утро. ...Когда? Куда? Он не знал, и не знал, было ли это вообще…. а должен – какое нелепое слово…. Что оно означает? Что он у кого-то что-то брал, и теперь ему следует вернуть это? Любовь, например…. А что останется ему – Алексею? Долг, и память, долг и память…. Или нежность? Стала не нужна – можно вернуть долг….

Не вернуть, нет – может быть, он обещал…. Кому и зачем она нужна, его нежность…. Даже и самому Алексею…. Что он с нею может сделать? Положит на полку под пыльным стеклом и будет перед праздником протирать ее влажной тряпкой? Отдать ее в рост, и дождавшись процентов гордиться своей увеличенной нежностью…. А потом сдать ее обратно – чтоб росла и дальше…. И так без конца….

Да и кому должен? Жена – его кредитор? И теперь ему с нею ввек не расплатится? Или это такая расплата – жизнью…. Надо же, всю жизнь…. До крошки, до секунды - ей…. Да вот она, моя жизнь, в твоих ладонях! Бери ее! Зачем же на пол? У меня ведь больше и нет ничего, я отдал тебе все, что только имел….

Не нужно…. Никому это все не нужно. Бог умер на кресте, но на этом же кресте погибли тысячи…. Нам нет дела до этих тысяч. Пусть. Не важно. А важно то – а что, в самом деле, может быть важно? Теперь, когда вокруг лишь ночь – кто вспомнит о солнце? И кто вспомнит эту ночь – утром. Пройдет, мелькнет, исчезнет. И – нет ничего. И будет новый день, и новые жизни, и новые заботы. А ночь – умрет. И я – умру. Не сейчас – потом. И – ничего? Звезды не рассыплются, реки не повернут вспять? А в день моей смерти по телевизору будет праздничный концерт. И не вспомнит никто.

Где-то видел я такую картину. Там на ней изображены люди, много людей, сотни…. Все занимаются своими делами. А на заднем плане – море. И – круги по воде…. А картина называется - Икар.

Алексей вздрогнул, стер со щеки невесть как попавшую туда каплю. И стал смотреть, как неторопливо, но стремительно над миром поднимается – солнце. Как прячется, ползет по земле больная обманная тень, съеживается и бледнеет.

А внизу все было зеленым. И золотым.

Глава 8

И Анюта встречала в аэропорту. Бледная, полусонная. Как зимний цветок. Родная. Алексей схватил ее, сжал в объятьях. Прижал к себе. Крепко, до боли. Они не дышали некоторое время. Потом Алексей разжал руки, и долго смотрел в ее глаза. В Анютиных глазах металась тревога.

- Ну, как? - тихо спросила она.

- Нормально… - ответил Алексей невпопад, даже не задумываясь, уловив знакомое «как?». – Потом расскажу… дома. Тебе на работу?

- Нет, я сегодня отпросилась. Сегодня буду только тобой заниматься…. Поехали, а?

- Сейчас, - медленно проговорил Алексей. – Он пытался понять, почему он медлит, и не мог. В голове ютились мелкие осколки каких-то мыслей, очень важных и нужных. Но каких – Алексей так и не смог припомнить. Слегка раздосадованный этим, он с неудовольствием добавил: - Ладно, поехали…

- Что-то случилось? - его неудовольствие Анюта расценила по-своему.

- Нет, просто… задумался. Устал. Спать хочу – не могу. О чем-то таком важном думал. Не помню.

Жена с тревогой посмотрела на него.

- Ты не заболел, случайно?

-Нет, нормально. Устал просто…. поехали.

Дома все оказалось по-прежнему. Будто никуда и не уезжал. Мгновенно припомнившаяся мамина квартира показалась незнакомой и чужой…. совсем недавно было наоборот. Странно.

Дочка гуляла. Она гуляла все лето – спозаранку и дотемна. На обед ее приходилось звать. Она прибегала, торопливо ела, и еще жуя, мчалась обратно на улицу. Так что они остались вдвоем. И Алексей, перекусив, долго и обстоятельно рассказывал Ане о поездке – о похоронах, гробе, венках и прочем. Тот факт, что сам он почти ничего не помнил, нимало его не смущал. Он рассказывал вообще. Не о конкретных людях, а, к примеру, об учителях. Да и того, что он помнил твердо, на рассказ вполне хватило. Не стал говорить только о Василии Федоровиче. Пожалел. Кого – себя, Аню, маму, или всех вместе, Алексей не понял, и даже не задался таким вопросом. И встречу с Леной, и ночную пытку он тоже описывать не стал. Из рассказа его выходило, что похороны были очень хорошими, все плакали, и огорчались. И выпили много водки, и в ресторане все прошло хорошо – и накормили вкусно, и взяли, в общем, недорого. И речи говорились лестные, и все-то ее обещали помнить… обычная обыденная ложь, которую говорят, когда хотят скрыть чувства. А тот, кому лгут, обычно понимает, что рассказывают ему не всю правду, но скрывают что-то действительно важное, и тяжелое для обсуждения, и поэтому отчаянно верит.

А потом, после обеда, Алексей засобирался на работу. Ему было скучно, и он не знал, куда себя деть… По телевизору ничего интересного, и даже достойного внимания не показывали, книги не лезли в голову, а просто смотреть в окно ему было скучно. Спать тоже не хотелось, хоть он и не спал уже довольно давно. Состояние после бессонной ночи было тревожное, и одновременно, деятельное – на месте не сиделось. Так обычно мозг реагирует на крайнюю усталость.

О чем-то еще он хотел поговорить с женой, но о чем?

Вот так да, неужто же не о чем? Да вроде обо всем уже говорено-переговорено…. В школу Сашу собирать – так рано еще, да и все равно, Алексей не знает толком, что дочке к школе нужно…. О похоронах – опять?

- Как у тебя на работе-то?

- Да нормально.… А что? – удивилась Аня.

- Нет, ничего, спросил просто… нормально? Повышать не собираются?

- Нет, тихо все. Если повышают у нас, то внезапно…. А ты что так моей работой заинтересовался? К нам перейти хочешь?

- Нет, это я так…. Просто интересно стало. Что ты там хоть делаешь-то?

- Извини, я подписку давала. О неразглашении.

- Что, и мужу не скажешь? Родному мужу?

- Извини…

- Да ладно. Просто – интересно.

Да. Просто было интересно. А теперь – уже нет. Да и все равно он в банковском деле не смыслит.

И, правда, пора на работу. А то здесь почему-то чувствуешь себя – нет, не лишним, просто – как бы это? – любимой комнатной собачкой, бестолковой и бесполезной. Просто сидишь, требуешь внимания, ухода. Отнимаешь время. Самое плохое, что ощущение это вовсе и не новое, как оказалось. Алексей вдруг понял, что так он себя чувствует всю жизнь, сколько себя помнит.

Он скоро собрался и поехал на работу.

Там ему удивись. И даже обрадовались. Некоторое время на Алексея обрушивался плотный поток новостей, сплетен и слухов, собравшихся в его отсутствие. Даже странно, как будто год на работе не был – столько всего. А с другой стороны – будто никуда отсюда и не уезжал…

Он продлил удовольствие – прошелся по всем кабинетам, везде рассказывая одно и то же, похожими словами, с теми же интонациями. Везде одинаково удивлялись, задавали однотипные вопросы, и даже жесты – одни и те же, в тех же местах.

Начальник отдела кадров, правда, выделился из общего числа. Алексей только собрался зайти к нему, как тот вышел из кабинета сам. Довольно хмуро вышел, но, увидев Алексея, просветлел. Не давая ничего сказать, приобняв Алексея, он увлек его в свой кабинет, и, заперев дверь на ключ, опустился в свое рабочее кресло.

- Садись. Рассказывай. Как съездил? – деловым будничным тоном поинтересовался он.

Алексей присел на стул, мысленно досадуя на официальный тон собеседника. Как тут можно с чувством говорить о похоронах? Как съездил? Будто он из командировки вернулся.

- Нормально, Сергей Иванович. Насколько это бывает нормально. Я, видишь ли…

-Хорошо, очень хорошо… - перебил Сергей Иванович, явно не слушая. – Когда к работе приступаешь?

- Да завтра, наверное. А может, сегодня, если договорюсь.

- Договоришься. Если что – помогу. Тогда вот что. Раз уж сегодня. Тут такой вот документик пришел. Ознакомься.

Он достал из ящика стола серую обширную папку, и принялся перебирать находящиеся там бумаги, привычно держа ее так, чтобы Алексею ничего не было видно.

- Что за документик? Анонимка, что ли?

- А что – ты дал повод? - на секунду оторвавшись от бумаг, спросил Сергей Иванович. И посмотрел на Алексея крайне пристально. Тот слегка поежился…

- Да нет, просто – что там может еще быть?

- Да вот. Смотри сам. Сергей Иванович нашел, наконец, нужный листок, и бегло его проглядев, положил перед Алексеем. – А это вот – расписка. Подпиши.

- В смысле – расписка?

-Ну, что ты ознакомлен.

По спине Алексея поползли мурашки. Твердой рукой он расписался на листочке, настороженно глядя на собеседника. Но по вышколенному лицу Сергея Ивановича прочесть что-либо было так же невозможно, как по дверце шкафа. Алексей взял документ и стал читать…

- Так. Что здесь м-м-м-м. так. В связи с оптимизацией численности… ммм. Ваша должность – сокращается… чего?.... предлагаем … ммм бурильщика пятого разряда. Так я ж не смогу… м-м-м – м два месяца? Ничего не понимаю!

Он перечел еще раз. И тяжелый смысл документа начал медленно проникать в его сознание. Еще надеясь на ошибку, он посмотрел на имя. Его собственное, никакой ошибки…

- Что же это? – спросил он Сергея Ивановича. – Это что же – все?

- Да. Это все.

- Но – почему я?

- Ты – просто первый. Видишь, какая папка? – Сергей Иванович помахал папкой в воздухе, - Там еще сотня таких же.

- А как же…. Работа. Годы… годы ведь!

- Ну, тебя ведь не выгоняют…

- Я – в бурильщики! Опять! Не-ет, бред какой-то.

- Ты извини, у меня еще очень много работы.

- Что? Много? Еще сотня? Надо же – деловой!

- Кузнецов, держи себя в руках!

- А что – не так?

- Иди работай. Пока можно.

Домой Алексей вернулся под утро. Пьяный до аутизма.

- Что, наконец, случилось? – спросила рассерженная жена. Алексей гордо помахал перед ее носом мятой бумажкой с расплывшимся текстом.

- Все! Свободен! Не нужен!

В его глазах что-то промелькнуло, после чего он немедленно упал. Его тошнило.

Глава 9

Время летело незаметно…. Алексей работал с каким-то остервенением, словно надеясь еще на чудо. Будто увидев его старание, неведомые руководители передумают, и вместо него сократят кого-нибудь другого. Засиживался допоздна, усталый приходил домой, ужинал и погружался в телевизор. У Ани на работе тоже что-то случилось, она возвращалась усталая, раздраженная. Дочка, предоставленная самой себе, почти все время проводила на улице – благо погода позволяла.

По дому поползли тараканы. Сперва одиночные и неуверенные, они плодились где-то в темных углах, и все более обживались. С домом что-то произошло – он перестал быть уютным и родным, превратившись в обыденный и опостылевший. Все их прежние бытовые ухищрения словно бы перестали работать. Как бракованные шарики – надуваются, летают – но не радуют. Отчего-то начали перегорать лампочки, отклеиваться обои. В конце концов, сломалась стиральная машинка. Ее увезли в ремонт, а когда вернули – она как-то изменилась. То ли звучала по-другому, то ли что-то еще – но Алексея она раздражала. Машинка платила ему взаимностью – норовила скатать белье в тугой узел, забыть отжать, и всегда начинала противно гудеть, едва Алексей появлялся в ванной.

Домой возвращаться не хотелось. Ежевечернее Алексей на работе придумывал какие-то наиважнейшие дела, чтобы задержаться, а когда ничего не подворачивалось, подолгу сидел в опустевшем здании один, и смотрел в окно, о чем-то думая. Ни о чем. Кипятил воду в мутном стакане, и пил обжигающий плохой кофе. Курил одну сигарету за другой. Глядел в окно. Временами затекала шея, тогда Алексей поднимался, делал несколько шагов взад и вперед, и не найдя, чем бы заняться, опять садился.

Время шло. На работе у Алексея чередою шли праздники – то у одного сотрудника, то у другого. Алексей превратился в непременного участника мелких торжеств. И никогда не спешил домой. Порою ехали к кому-нибудь в гости, продолжать праздник, и Алексей перебывал дома почти у всего управления, чего прежде никогда ни делал. Напившись, он делался отчаянно весел, громко и не к месту смеялся, сыпал довольно удачными остротами. Только глаза его – глаза затравленного зверя, светились безумством и тоскою. Все чаще Алексей не приходил домой – оставался у приятелей. И утром к привычным похмельным трудностям добавлялась еще одна – звонить домой, и что-то мычать в трубку, сквозь туман, обволакивающий мозг.

Так шли дни. И наступила осень. Саша пошла в школу, зарядили дожди. У Ани неприятности на работе кончились, и ее повысили в должности. А больше ничего не изменилось.

Алексей получил зарплату и не приходил три дня. На четвертый его привезли милиционеры, и был протокол, неприятные хлопоты, и напуганная Саша. Денег при нем не оказалось ни копейки. Не было также часов на руке, костюм был сильно измят, в одном месте порван. А сам он был избит, окровавлен и страшен. Каким-то незнакомым глухим голосом уверял, что прекрасно рассмотрел и узнал обидчиков, но назвать их отказывался, говоря, что разберется сам. Его водворили на диван, где он мгновенно уснул, и милиция, наконец, отбыла. Аня с трудом раздела спящего, укрыла одеялом. Алексей шумно повернулся, голая рука свесилась на пол. Обручального кольца на руке не оказалось.

Обнаружилось оно в заднем кармане брюк, рядом с ресторанным счетом. Судя по заказу, сидели они вчетвером. Ресторан был знаменитый и дорогой, и Анюта давно мечтала в нем побывать.

Она положила счет на стол. Прижала сверху обручальным кольцом, и долго сидела, глядя куда-то в сторону, и тихо всхлипывая.

После этого случая Алексей переменился – стал вовремя приходить с работы, трезвый, преувеличенно – веселый. Пытался шутить с женой, занимался с Сашей, оказывал Ане маленькие знаки внимания. Та отвечала односложно, по существу. Ни о чем не спрашивала, а когда Алексей сам начинал что-то рассказывать, молча слушала, в конце кивала, иногда говорила – «понятно!». Разговор обрывался. Алексей пытался чем-нибудь ее заинтересовать – но безуспешно. Он поддерживал в себе притворную веселость, искренне смеялся, когда ему казалось, что Аня пошутила. И ненавидел себя за этот смех. А она – не то, чтобы перестала его замечать, она как бы перестала его ждать, и радоваться ему она тоже перестала. Алексей все ждал, когда же это пройдет, несколько раз извинялся. Извинения принимались, все оставалось по-прежнему. Вечерами они оставались вдвоем – Саша засыпала у себя в комнатке, и долго молча смотрели телевизор, изо всех сил стараясь не замечать друг друга и свою отчаянную скуку. Перед сном механически и равнодушно целовались, желали друг другу спокойной ночи. Отворачивались. И подолгу лежали без сна, не шевелясь, зная, что другой тоже не спит, и осторожно прислушивается. Когда, наконец, мука эта заканчивалась, и они засыпали, снов им не снилось. Так и жили.

Сентябрь подошел к концу, а вместе с сентябрем закончилась и двухмесячная отсрочка Алексеева сокращения. На прощание ему подарили часы, вручили памятный адрес. Даже устроили небольшой банкет – Алексея сократили первым, и поэтому явление это было всем в новинку. Многие, бывшие на этом банкете, сами не так давно расписывались в получении уведомления о сокращении. Невесело было. Поначалу все говорили бодрые слова и речи, хлопали Алексея по плечу, говорили о зависти - Алексею теперь не нужно вставать по утрам…. Выпив по нескольку рюмок, забывались. В глазах появлялись страх и растерянность. Говорили о работе – интригах, планах и проблемах. Алексея все это уже не касалось. Вокруг него образовалась тоненькая стена тишины. Ему было не о чем и не с кем говорить. Он сидел молча. Пить ему не хотелось. Съев пару бутербродов, он почувствовал себя сытым. И он сидел. Один. Молча. Слушал, и не мог понять – отчего же ему так противно?

Наконец, Алексей налил себе и выпил. И еще. Насильно, заставляя себя. Лучше не стало, лишь во рту разлилась горечь. А в душе этой горечи нисколько не убавилось, и даже, кажется, наоборот. Ему хотелось уйти, но он держался. Банкет этот был посвящен ему, и ему, как виновнику торжества предстояло выпить эту чашу до дна. Он сидел и ждал, когда же все напьются до того, что его уход не покажется уже преждевременным и невежливым. Выпитое подходило к сердцу, и сердце, наконец, оттаяло на секунду и вспыхнуло яростью. Какое ему дело, что там они все подумают! Он здесь больше не работает. Он – их козел отпущения, выгнанный, чтобы они – они все – остались. До них ли, до их мыслей, ему сейчас!

Это решило дело. Он поднялся, правда, не громко и демонстративно, как того требовало сердце, а смущенно и неуверенно. Пробормотал – «Извините! На секунду отлучусь!», спокойно вышел из столовой, где и происходило празднество, твердым шагом дошел до двери на улицу – он еще мог пройти дальше, к туалету. Замер. На цыпочках подошел к двери, чуть приоткрыл ее, ужом проскользнул в щель. Дверь закрылась. Алексей постоял секунду на крыльце, успокаивая бешено колотящееся сердце, и не успокоив, побежал прочь. Ему казалось, его захотят вернуть. Вот прямо сейчас, кто-нибудь высунется из двери, окликнет Алексея и заставит его вновь потянет за стол. Да еще по пути наговорит пустых слов об обиде и неуважении.

Разумеется, никто не вышел.

Несколько минут спустя Алексей оказался дома. Не разуваясь, прошел в комнату. Сел на диван. Откинулся. Замер.

В доме было тихо. По раннему времени, Аня была на работе, а Саша – в школе, на продленке. Алексею вдруг стало одиноко, и захотелось с кем-нибудь поговорить. Хоть с кем-нибудь. Он взял записную книжку, и стал ее листать.

Так. Ну, этому звонить не стоит – он вечно занят. Этот – с работы, ему тем более не стоит. Эти – с ними мы давно прекратили общаться. Как-то, даже незаметно. Опять с работы, снова с работы. Эти – из Аниного банка, я их и не знаю почти. Этот – дурак, а этого – наверняка нету дома.

Книжка кончилась. Алексей пролистал ее еще раз, но не нашел никого, кому мог бы позвонить. В некотором смущении, он положил ее на место, и, глядя на телефон, попытался вспомнить кого-нибудь, кого в этой книжке нет. И не смог.

Неожиданно телефон зазвенел сам. Алексей схватил трубку, и крикнул в нее: «Алло!»

- Алло! – пьяный спотыкающийся женский голос. – А позовите п-жалуйста Аню!

- Ее нет. Что ей передать?

- А кто говорит? - В голосе проснулось пьяное кокетство.

- Говорит автоответчик. Оставьте ваше сообщение.

- Ннет, я тогда лучше... потом позвоню – отчего-то испугался голос. В трубке зазвучали короткие гудки. Алексей слушал их некоторое время, а потом размахнулся и швырнул трубку в стену. Гудки пропали.

Что-то очень соблазнительно мелькнуло в голове, мелькнуло и пропало. Можно позвонить… Действительно, всех ли он перебрал? Наверняка кого-то забыл. Кого-то такого… кому просто так и не позвонишь. Кого-то запретного и оттого вдвойне соблазнительного. Ну, конечно. Елена. Ленка, Леночка, живущая ныне в Самаре, играющая ежевечернее в самарском муниципальном театре. Разведенная, и по-прежнему красивая Ленка. Та самая, школьная любовь. Говорят, первая любовь не забывается – и правда. Сколько лет прошло, а вот – встретились, и вспомнил. Вспомнил и залился краской, будто школьник. Будто и не было всех этих лет, и ему снова – шестнадцать, и жизнь – впереди – радужная и сверкающая.

В самом деле – он еще не стар. То есть, конечно, не шестнадцать, но все же, все же. И, в конце концов – какая разница. Они с Леной по-прежнему ровесники, и никакие годы ничего с этим не сделают.

А ведь он ее любил. А потом они расстались зачем-то. Полагали, что врозь будет лучше. Ну и что? Эти двадцать лет (ого! Почти двадцать лет!) он был счастлив? Да ни минуты! Вся жизнь – по плану, причем по чужому, какому-то враждебному плану, и вспомнить нечего и впереди чернота. А его мнения никто не спрашивал, даже формально. Никого никогда не интересовало – чего Алексей может хотеть? Геологом он стал – ведь не по зову же сердца. Просто – очень нужны были деньги. Институт – тоже. Не хочешь горбатиться от зари до зари – иди учись. С Аней то же самое. Ни у кого не возникало сомнения, что они поженятся, даже у него самого. А хотел ли он этого брака? Разве хотел? Неужели с самого рождения он всю жизнь шел, ехал, летел – к ней? Жил, учился ходить, потом читать, потом целоваться – чтобы взять в жены именно ее? Разве к этому он готовился всю жизнь?

И, коль зашла речь, разве так уж сильно он ее любит? Зачем она?

Алексей постарался припомнить что-то очень радостное и счастливое, связанное с Аней. Потом – просто приятное. Потом – хоть что–нибудь. Но вспоминался лишь обиженный взгляд и презрительно сжатые губы.

Черт, да рядом с нею он почти и забыл, что мужчина!

А Лена… Всегда веселая и солнечная, обаятельная и соблазнительная. Она ему ничего не позволяла, а он был на седьмом небе, урвав мимолетный, детский поцелуй. Актриса. Живая, ярка профессия, прямая противоположность сухому, выхолощенному банковскому делу. Банкир – это всегда более или менее бухгалтер, человек, вечно считающий чужие деньги, обитающий среди пожелтевших пыльных бумаг, каждую из которых он ценит дороже золота, и которые давно заменили ему живую жизнь.

А артист – бесшабашное дитя праздника, адепт жизни и сотрясатель душ. Ежевечернее одевает он чужую жизнь и несет ее зрителям и сверкает и являет ее – вот, глядите! Глядите, сколь многообразна и ярка жизнь! Смотрите, есть еще любовь и ненависть, коварство и подвиг! Смотрите – вот! Вот вам праздник и горе, печаль и радость, чистые чувства и эмоции, те самые, что вы, истрепав, заменили на практичный расчет и жизненный опыт! Есть еще место веселым безумствам и безумному веселью. Жизнь – вот она! Ловите, смотрите, вглядывайтесь, жадно и ревниво – глядите! Вы, жизнь забывшие, оторвитесь от своих никчемных и пустопорожних бумажек и телефонов. Оставьте мысли о немытой посуде и заштопанных носках! Вот – жизнь! Вот жизнь! Она могла быть вашей! И еще может быть вашей – только захотите по настоящему, бросьте свой душный и благообразный комфорт, откройте окна своей души, впустите ветер. Не прячьте душу от ветра – иначе она захиреет и прокиснет! Пусть она будет живой и сильной, не боящейся ни бурь, ни ветров – веселая, вечная, смеющаяся – такая, какую и дал вам господь!

И все это Лена говорит ежевечернее, говорит не словами, ни жестами, но самой жизнью своей. И люди – ей аплодируют. Ибо – никакими деньгами и прочими благами не оплатить этот праздник, эту душу.

И все это – она. А я – у меня хватило подлости сделать ее несчастной. Я бросил ее, когда был ей так нужен. Теперь можно сколько угодно оправдываться обстоятельствами и тем, что расстались мы – вполне друг другом недовольные, и с большим для обоих облегчением. Память – как добрая мать, подменяет воспоминания. Тасует их и вывертывает так, чтобы вспоминать было не больно. А скорее приятно. Она делает это из самых добрых побуждений, несомненно, но, тем не менее, воспоминания оказываются лживыми и недостоверными. И заметив это однажды – как можно доверять памяти?

А Лена так замуж и не вышла. То есть «сходила» - как она сама сказала – ненадолго и не очень серьезно, скорее, от скуки и любопытства. А за меня – пошла бы. И как знать – может быть с нею бы мы были счастливы по настоящему. Если бы я все не испортил

А ей – Лене – можно позвонить. Только вот не отсюда же, разумеется. Для чего ей звонить – сейчас? Услышать ее голос? Оторвать от дел, или от отдыха с тем, чтобы просто поболтать, пожаловаться на жизнь в надежде услышать пару дежурных ободряющих слов? Разве этого мне хочется? А потом – повесить трубку и спокойно ждать возвращения Ани с работы? Ну, уж нет! Я знаю, чего я хочу, и я это сделаю. Прямо сейчас.

Быстрый взгляд на часы – два часа дня. Аня придет к пяти, Саша – к полшестому. Итого – три часа. Рывком в кабинет. С грохотом выдернул ящик из письменного стола. Документы. Паспорт, институтский диплом, трудовая – в кармане, сберкнижка. Кстати, сколько там? Ого, вполне прилично. Анина сберкнижка… ну, чуть поменьше. Прогрессивная банкирша, надо же. Ведь настояла на том, чтобы были два отдельных счета. Умница.

Так, что еще… военный билет, ну, конечно же. Вот самый ненужный из всех документов. За всю свою жизнь Алексей предъявлял его раза, наверное, три-четыре. Зачем он, вообще нужен? Для чего, вообще, человеку документы? Какая у него в них потребность? Вот – в паспорте сказано, что я – Алексей Кузнецов. Так спросите меня – я вам то же самое скажу безо всякого паспорта. Давайте бумагу экономить! Не поверите? Решите, что вру? Странно. Бумажке верят больше, чем человеку. Хотя, судя по паспорту, например, я вовсе не человек. Я – гражданин. Человек – это звучит гордо, а вот как звучит «гражданин»? И какая между ними разница? Чтобы быть гражданином – обязательно ли быть человеком? Может ли, например, собака стать гражданином? Сколько помню, в конституции ничего об этом не сказано. То есть, в принципе, может. У Джерома К. Джерома были же коты – христиане. Вот и собаки – россияне, наверное, бывают. Опять же, сколько помнится, им можно даже наследство завещать. И, наверное, паспорт собаке тоже сделать можно. Так какая же разница между мною и собакой, например? Собакой – гражданкой? Судя по всему – никакой. Она не может стать президентом, ну так и я, по большому счету – тоже. На выборы она не ходит, но и от моего в них участия, или наоборот, неучастия – тоже ничего особенно не меняется.

Обидно.

А на задней странице сплошные «гражданин обязан…», «гражданин обязан…». А про права ничего не написано. А какие, в сущности, права мне дали? По сути, никаких. Право на жизнь. Надо же, жить разрешили! Умру от умиления. На труд, на лечение, на образование. Труд – да… как и жизнь – спасибо за разрешение. А все остальное – за мой счет. И пенсия эта грядущая – тоже за мой счет. Не за чей-то там – за мой. Вот и все права.

Обидно. Интересно, это только в России так, или по всему миру – одно и тоже? Обидно вдвойне, если только в России, и страшно, если повсюду.

Я же ведь человек! Если мне приятно называться Иваном, так почему я должен просить разрешения так называться? Зачем мне это разрешение? И кто будет решать, какое имя мне носить и где мне жить? Кому я дал такое право – решать за меня?

Э, да ладно, не об этом речь теперь! Время поджимает!

Алексей еще раз проверил документы – не забыл ли чего? На всякий случай вновь перебрал все бумаги в ящике. В руках у него оказалось свидетельство о браке. Его Алексей разорвал. Точнее, попытался – очень плотная обложка документа рваться не хотела. Измучившись, Алексей отшвырнул неподатливую бумажку в сторону, и стал собирать вещи, ежеминутно оглядываясь на часы.

Через полчаса Алексей вышел из дома, неся в руках два больших чемодана. Он шел не спеша, и даже насвистывал какую-то песенку. Остановился у края дороги. Поставил чемоданы. Обернулся, некоторое время смотрел на свой дом. Потом отвернулся, поднял руку. Рядом с ним остановился черный «Мерседес». Алексей углядел в этом перст судьбы. Водитель вышел, открыл багажник.

- В аэропорт? – спросил он Алексея.

Тот кивнул.

- В аэропорт. Как можно скорее. Очень спешу!

Глава 10

Аэропорт. Приземистый, весь в желтой краске. Выше – высоко – небо. Еще выше – небольшое желтое злое солнце. Внизу, на асфальте - машины, перед их строем, кучей, таксисты. Курят, болтают о чем-то. Негромко так. Из под бровей, как из укрытия – дулами - взгляды – внимательно и настороженно – на двери аэровокзала. Ждут кого-то, хоть кого-нибудь.

Алексей сидит в баре, за самым дальним столиком. Он очень хочет быть незаметным, хочет в тайне от самого себя. Ежесекундно озирается, с трепетом оглядывает каждого входящего и ждет, ждет зуммера справочного бюро. Смотрит на часы. Ждет. Курит. Вновь озирается и опять ждет.

Перед Алексеем тарелка с остатками ужина, чашка кофе, маленький запотевший графинчик. Время от времени он наливает себе рюмку, и оглядевшись, выпивает. Тут же хватает вилку и тянется к тарелке. Закусив, он затягивается сигаретой. И так – без конца, монотонно и однообразно – рюмка-вилка-сигарета. Он ждет

Пустеет графинчик, заканчивается и закуска. Но и время ожидания – на исходе, и очень хорошо, что уже пора уходить. Так, в ожидании, оказывается, очень легко напиться. Это мне изнутри кажется, что я выпил совсем немного и держусь молодцом – как там окажется на самом деле – неизвестно. И лучше не экспериментировать. Слишком многое поставлено сейчас на карту. А так – немного в самый раз. Тоска на душе растаяла, испарилась, как облако, и душа теперь прозрачна и чиста. И если осталось в ней чувство – то это светлая легкая грусть, грусть и снисходительная ирония - обычное состояние зрелого холостяка, умудренного жизнью, но жизни не покорившегося. А если и осталась память о прошлом, так это – всего лишь сожаление, и все та же легкая грусть расставаний. Расставаться всегда грустно, даже если встреча пуста и случайна.

Зато впереди – великие бури и волнения и огромные сказочные удачи. Он, наконец, обрел то, чего никогда не имел, но к чему всегда стремился – свободу. Теперь все зависит только от него. Теперь только он будет решать, что как и когда случится в его жизни. И будут восхитительные свободные одинокие вечера за кружкой пива перед телевизором, и воскресные утра, когда можно будет валяться в постели сколько угодно, и спокойные, неомраченные будни и маленькие, но очень приятные праздники – сюрпризы, которые можно устраивать, когда в них возникнет потребность. И он будет один распоряжаться своей жизнью и оттого она станет такой, как ему хочется. А дни буду идти один за одним – размеренные спокойные, светлые, не нагружая его совесть, не задевая души – и оттого душа его никогда не омрачится. А под новый год будет елка и две свечи и один бокал. И он, наконец, встретит новый год так, как всегда хотел, но ни разу не встретил. Он будет свободен.

И никогда более ни одной женщине он не позволит выйти за него замуж, и ни одной женщине не удастся более причинить ему боль. И ни одна женщина более не получит права распоряжаться его жизнью. Они – женщины всю жизнь им помыкали. Сперва – мама, потом – Аня, а теперь вот и Саша еще. Все они имели какие-то планы на его, Алексея жизнь, и с планами этими приходилось считаться. Но довольно! Отныне он сам себе хозяин. Сброшено многолетнее иго женщин!

А захочется ему тепла и ласки – что ж, в добрый час. Он – вполне взрослый, самостоятельный человек, к тому ж одинокий. Женщин много вокруг, так много, что поверить в это поначалу трудно. Многие из них так же как он – одиноки, и мечтают лишь об одном – отдать годами по капле собираемое тепло – ему. Не именно ему, а вообще – хоть кому-то. Они согласны на все, они не ставят никаких условий – им нужен он. Мужчина, пусть не надолго, на день, на неделю. Сильное плечо, чтобы прижаться к нему и хоть на секунду ощутить – как это прекрасно – крепкое мужское плечо. Хоть на секунду поверить, что, наконец, свершилось, и они обрели, наконец, поддержку и опору в жизни, что есть на свете мужчина, которого они могут – пусть лишь в эту секунду – назвать своим… секунда счастья – много ли это? Это невероятно много по сравнению с бесконечностью одиноких ночей, и пусть после секундной вспышки тьма лишь сильнее сгустится вокруг, все равно, они будут счастливы и этой вспышкой и со слезами благодарности будут целовать его, Алексея, руки. А он – Король – Солнце – будет благосклонно принимать их поклонение, не особенно заботясь о дальнейшей судьбе своих женщин. И список его побед будет неуклонно расти, расти до тех пор, пока Алексею будет интересно его пополнять.

А может быть, он изберет иной путь.

Он, по сути, ничем не связан. Угодно ему будет – и он уйдет в лесники куда-нибудь, в глушь, подальше от людей и станет отшельником. И солнце будет вставать каждое утро лишь для него, и птицы будут петь ему свои незамысловатые песни, и труд – простой и вечный, как солнце и птичьи трели заполнит его дни. И, вставши на заре, он будет завтракать, глядя в небо, и мысли его будут легки и приятны, и времени будет сколько угодно, и не придется никуда спешить.

В голове его будут лишь неторопливые и спокойные мысли, они наполнят его разум мудростью, а душу – вечным покоем. И жить станет легко-легко. И умирать будет совсем-совсем нестрашно.

Господи, сколько путей! Каждый из них – открыт, и каждый – манит к себе, и обещает столь много, что это просто не укладывается в голове и кажется обманом. Жизнь, оказывается, так прекрасна и так многогранна! Неужели она всегда была такой, а я только сейчас это заметил? А она звала меня к себе – ежечасно и ежеминутно, манила, тысячью граней, как бриллиант, переливалась? А я – избрав своим путем суровую семейную рутину лишь ворчал, когда блеск ее мешал мне видеть ту вьючную тропу, по которой я, как мул, тащу поклажу, имя которой – забота. Забота о доме, о дочери, о семье, о работе, и какой-то, к черту, карьере. Тащу и, как мул, вздыхаю – тяжела жизнь! Будто жизнь – это то, что у меня на спине, и я могу ее чувствовать единственно как боль и тяжесть. Вот ведь! Все, что отвлекает меня от боли и тяжести – вино, женские улыбки, друзья, развлечения – все это объявлено крамолой и искореняется с завидным упорством. Чтобы шел мул, тащил свою поклажу в надежде на отдых в конце пути. Хотя там – в самом конце с него просто снимут шкуру, и водрузят – как дополнительную поклажу на спину другого, молодого мула, того, что придет ему на смену, тащить тяжесть жизни из какого-то мифического пункта «а» в не менее мифический пункт «б». Хватит! К черту все! Теперь – отныне и навсегда все будет так, как я хочу. А я – не могу же хотеть себе зла? Стало быть, вся моя новая жизнь подчинена лишь одному закону, имеет лишь одну цель – мое личное счастье и удовольствие. Человек, как это давно где-то было сказано, создан для счастья! Вот я – создан быть счастливым. И буду им! И пусть побережется тот, кто встает на моем пути! Совесть? К черту совесть. Не нужна она – эта старая ханжа, вечно причитающая глупая старуха. Ее послушать – ничего нельзя, и жить не стоит. Все, что она может сказать, сводится к одной мысли: «ты – плохой». Нужно ли ее слушать? Долой совесть! Честь? Вещь полезная, но уж больно дорогая. Не имеющая практического применения драгоценная безделушка. Конечно, спору нет, крайне приятно обладать ею, но и только. В мороз не согреет, от голода не избавит. Просто сознание чистой совести. Совесть молчит – честь не задета. Не эта глупая дворянская, могущая лишь убивать, и убившая Лермонтова с Пушкиным, а другая, наша современная честь – лишь отражение совести. А совесть будет молчать. Ее можно заткнуть, наверняка можно. Нет, разумеется, я не стану совершать каких-то ужасных поступков, я не готовлюсь в убийцы и насильники, вовсе нет. Просто – отныне между совестью и счастьем я всегда выбираю счастье! И пусть меня осудят все эти несчастненькие хныкающие ханжи. Хватит! Полжизни прошло – впустую. Полжизни, подумать только! Столько лет! А сухой остаток – ноль. Единственно – дожил до этого дня, и на том спасибо! Что ж, теперь я умный. Умный и злой, и безжалостный. Довольно! Слишком многие прошлись по моей душе – кто в сапогах, кто на шпильках – всякий раз, не задумываясь о причиненной боли. А я был слишком вежлив, чтобы стонать, или, того больше – возмущаться! Хватит! Теперь – мой ход! Мир, похоже, делится на тех, кто шагает по трупам и на тех, кто эти трупы поставляет. Охотники и жертвы. Полжизни я был жертвой, и ничего полезного в этом для себя не приобрел, кроме бесполезной чистой совести. Это другие – обирали меня и богатели, получали лучших женщин, высокие посты и спецохрану. Другие – охотники. Так не побыть ли мне охотником – хотя бы для разнообразия и восстановления справедливости?

Зуммер справочного бюро ворвался в голову Алексея и пробудил от начинавшийся было дремоты. Он пружинисто поднялся, подхватил чемоданы и направился к выходу какой-то новой, упругой и легкой походкой. И на лице его было какое-то новое выражение – во всяком случае, люди, взглянувшие на него мельком, поспешно прятали глаза, а после долго и пристально смотрели в спину.

Глава 11

В Ленинске он оказался уже вечером. Спокойно открыл знакомую дверь и неторопливо вошел. Щелкнул выключателем. Свет не зажегся. Подумав секунду, пожал плечами и разделся в темноте. Повесил на вешалку куртку, и задвинул в угол ботинки – все это он делал по памяти, на ощупь. Нашарил стул и полез вкручивать пробки. Свет вспыхнуло ярко-ярко, и Алексей невольно подался назад и чуть не рухнул с табуретки.

Неторопливо пронес чемоданы в комнату, разложил вещи по местам в шкафу. Переоделся в домашнее. Сел на диван, закурил, о чем – то задумался. Захотел чаю, прошел на кухню. Увидел пустой открытый холодильник. Включил его. Холодильник заурчал. Алексей понял, что проголодался. То есть, не то, чтобы он был очень голоден, но охотно съел бы что-нибудь такое. В любом случае необходимо идти в ночной магазин, потому что нужно же чем-то заполнять пустоту в холодильнике. Тем более что дома, возможно и чаю нет.

Он открыл кухонные ящики, и некоторое время определял, что еще осталось, чем бы это оставшееся могло оказаться и не испортилось ли. Ящики содержали, в основном, разные крупы, древнего вида и сомнительного происхождения. Почти все Алексей тут же выкинул. Осталось лишь немного сахару, кулек гречки, по которую Алексей знал, что она не портится. И початая пачка майского чая. Алексей предпочитал «Липтон», но, тем не менее, выкидывать его не стал, сохранив « для гостей». Как ни странно, не нашел соли. Возможно, мама хранила ее где-то в другом месте, или же – что тоже возможно – соль как раз кончилась, когда она…

Чувствуя себя почти археологом, Алексей все же оторвался от раскопок, собрался и, захватив мусор, отправился за продуктами. Вернулся через полчаса, обремененный пакетами, свертками и кульками. В ботинках прошел в кухню, положил покупки на стол, а сам ушел переодеваться. Вернувшись в кухню, разобрал покупки - картошку – в специальный ящик, сосиски – в морозилку. Огромный торт из мороженного, купленный неизвестно зачем – очень уж дешев он показался – тоже в морозилку. В ящик к крупам – соль, перец, купленный на всякий случай, чай и кофе. Вновь в холодильник – яйца и колбасу. Попробовал нож – тот оказался тупым. Порывшись, нашел точилку, заточил. Заодно решил подточить и все остальные ножи в доме. Работа доставляла ему какое-то новое, незнакомое удовлетворение – он чувствовал себя хозяином. Ножи он точил – для себя. И точил потому, что так ему захотелось – никто не произнес дурацкой фразы «Какой хозяин, такие и ножи», никто не стоял над душой с нудными сентенциями типа «Сколько можно уже говорить, чтобы ты подточил дурацкий нож! Есть, наконец, мужчина в доме, или нет?». Нет, ничего подобно не происходило, он был совершенно свободен в своих действиях, и то, что он, несмотря на отсутствие приказов сам, сам делает все как следует – именно это и было самым приятным. Поэтому Алексей и расстарался. Наточил – почти как самурайский меч, могущий, как известно, разрубить на лету волос. Во всяком случае – лучше он ни разу ножей не точил.

Черт! Хлеб то не купил! Ну, да и черт с ним! Не идти же теперь специально за хлебом! В конце концов, хлеб – не самое важное! Это почему-то в советских столовых писали «Хлеб – всему голова!», а на самом-то деле – ну какая из него голова? Видимо, в оригинале, в русском народном исполнении под словом «хлеб» подразумевались не булки и батоны, а вообще – еда. «Харч - всему голова!» - это, наверное, имелось в виду. А у нас – все как обычно. Найдут какую-нибудь фразу, более-менее подходящую под коньюктуру и начнут ее массовое тиражирование, так что потом даже трудно вспомнить ее исконный смысл. Взять хоть это знаменитое ленинское «учиться, учиться и учиться!». В каждой школе, прямо у входа была написана. И все думали – что именно о школьниках так Ленин отзывался, призывал их к занятиям. Ничего подобного! Этот призыв Ленин обращал непосредственно и исключительно к делегатам первого послереволюционного съезда ВКП (б) и имел в виду, что им – именно им, делегатам, а не школьникам – надлежит отныне учиться – и не чему-то там вообще, а конкретному делу – управлению молодой республикой советов.

Алексей узнал об этом недавно и совершенно случайно – какой-то знакомый кандидат наук рассказывал, как исторический анекдот. Теперь же Алексей его вспомнил и удивился – как же давно это было.

Меж тем на плите уже уютно ворковал чайник, и закипала вода в кастрюльке и картошка была вымыта и почищена, и плавала в холодной воде. Алексей опустил в кипящую воду сосиски, и, вооружившись самым большим ножом, принялся резать упругие желтоватые картофелины на аккуратные длинные дольки. Картошка сопротивлялась и издавала при резке характерный треск, отчего Алексею временами казалось, что она еще не дозрела. Он вспомнил, как растет картофель, и усмехнулся. Недозрелая, ну надо же. Просто отвык, давно не готовил сам. Все Аня, да Аня. Вот и кажется теперь невесть что.

В сущности, все складывается довольно удачно. Денег – по меркам Ленинска вполне достаточно, чтобы, не слишком экономя прожить год. Стало быть, этот год у него – в запасе. Целый год он может не заботиться о хлебе насущном. А уж за год что-нибудь да подвернется, работа какая-нибудь. Хотя вообще-то с работой в Ленинске туговато. Особенно с его специальностью. Абсолютно никому не нужны здесь ни геологи, ни нефтяники. Только на АЗС – заправщик может потребоваться – вот, пожалуй, единственное, что связано с нефтью. Но это не для Алексея.

Каким-нибудь сантехником можно устроиться запросто. Там вечно людей не хватает. Ну и сидеть вечно на скудной бюджетной зарплате, тянуть до получки… Тоже, не слишком весело.

Что, что еще? Продать огородик, и открыть какой-никакой киоск? В принципе – чем не вариант? Налоговая, правда, тотчас же насядет, да еще какие-нибудь доморощенные братки. Ну, братки – куда ни шло, все же он в этом городе родился, остались здесь у него друзья, в крайнем случае, помогут. Да и братки и налоговики – это ведь не смертельно. Ведь вот же – сколько работает ларьков. Работают, не закрываются, даже, вероятно, прибыль приносят. Почему же с ним должно быть иначе? Товар покупать в Самаре, на оптовках, привозить его сюда, и через ларек продавать. Вариант, в принципе, беспроигрышный. Возни, конечно, много, особенно поначалу, ну да не привыкать. Зато – свое. Зато – никто его не сократит никогда, и будет он сам себе хозяин. Будет сам распоряжаться своей жизнью и своей работой. Зачем ему начальники? Будет сам себе начальником. Очень, очень перспективный вариант.

Да и потом – не заладится у него с киоском – можно в Самаре найти себе работу. Геологи, правда и там не очень-то нужны, но в областном центре всегда как-то проще устроиться. Опять же – служба на флоте. Когда бы ни была, а все же – можно попробовать. Не так уж далеко ушло кораблестроение с тех пор. Подумаешь – придется слега подучиться. Зато там – платят. Э, да сколько их – возможностей. В конце концов, ему не так уж много и нужно – кусок хлеба, да крыша над головой.

Ну а крыша – есть. Вот она – двухкомнатная квартира, со всеми удобствами. Мамина? Пускай. Какая, право, разница, мамина, не мамина… Хорошая, обжитая квартира, с мебелью, со всеми необходимыми мелочами, которые не бросаются в глаза, но без которых нормальная жизнь невозможна. Так, например – штопор. Казалось бы – ерунда нестоящая, а как без него, попробуй-ка. А здесь – спасибо маме, все есть. То есть, возможно, чего-то и недостает, но чего именно – Алексей пока не понял. Все-таки это пока не совсем его квартира – он еще не обжил ее, как следует, и много не знал. Так, например – интересно, есть дома перец?

Черт! Масла–то он не купил! Не купил, забыл масло! И что делать теперь? Ну, ничего, придется картошку варить. Тоже ничего получится. И без масла обойдемся!

«Кашу можно и без хлеба есть!» - пронеслось в голове. Откуда бы это? А, черт, «Мишкина каша». Нет, у него все будет не так, это просто сегодня он слегка закрутился. И то сказать – день сегодня воистину длинный, сложный, и удивительно просто, как столько событий в один день уместилось. В самом деле – сегодня утром он был на работе, потом его сократили, был по этому поводу банкет – далеко, за тысячи километров отсюда, потом он пришел домой, собрался и приехал в аэропорт, и на самолете – вы Самару, и потом только – сюда. Да еще и выпил – довольно много и пил-то долго. А хозяйственные заботы ему в новинку, и трудно ожидать от человека, чтобы он сразу включился в дело, абсолютно для него чужое. Включился и тотчас же, без задержек и проколов начал работать. Он же не станок, в самом деле. Да и станок – перед первым нормальным запуском его долго настраивают, смазывают, что-то там подтягивают и ослабляют, носятся вокруг него с линейками и штангельциркулями, спорят, машут руками. А Алесей – живой. К тому же – ну не ругать же себя за столь мелкую оплошность. Ну не купил масла – и черт бы с ним! Важное, можно подумать, дело!

Алексей даже хмыкнул от возмущения, рука его с ножом как-то скользнула, вильнула в сторону, и Алексей охнул боли. Указательный палец левой руки брызнул кровью, было очень больно и отчего-то по детски обидно, до того обидно, что Алексей чуть не заплакал. Выскочил из кухни, где-то по пути забыв нож, ринулся в ванную, открыл холодную воду, подставил рану под струю воды. Стало холодно, боль немного отступила, а вода стало красной. Постояв так некоторое время, Алексей успокоился, и поднес палец к глазам, внимательно его оглядел. Порез выглядел устрашающе. Кровь лилась так, что Алексей даже забеспокоился – не задета ли какая-нибудь вена. Но нет – кровь была алая и текла равномерно.

«Вот наточил ножичек» - со смесью гордости и досады подумал Алексей. «И что теперь делать?»

Кровь, тем временем, нисколько не ослабевая, лилась, капала на пол, на ноги Алексею.

Успокоился – сколько мог. Вспомнил – в шкафчике, в аптечке – должен быть бинт. Подставив под красные капли руку, прошел в комнату. Аптечка нашлась, никуда не делась. Не сразу, конечно – оказалась она у самой стенки – но нашлась. Оно и понятно, что далеко – мама при жизни почти не болела.

Интересно, это что – юмор у меня такой стал? Или это случайно – выскочила странная подозрительная фраза, а я теперь гадаю – была ли она оскорбительной, ироничной, глумливой, или просто такой показалась? Если бы ее произнес кто-то другой, конечно же, я бы не стал доискиваться истины, а просто оскорбился бы. А далее - варианты – влепить пощечину, закатить скандал, набить морду, наконец… Более всего мы не терпим в людях то, что прощаем себе…

Бинт, намотанный кое-как, одной рукой, на взрывающийся болью палец, хороших результатов не дал. Палец был забинтован криво и неплотно, и сквозь повязку продолжала сочиться кровь. С сомнением осмотрев результат, Алексей сорвал бинт. Подумал секунду и вспомнил старинное средство, которым пользовался еще работая на точках. Он вернулся на кухню, аккуратно извлек здоровой рукой окурки из пепельницы и погрузил пострадавший палец в серо-черный сигаретный пепел. Было очень больно, но кровь через секунду унялась. Правда, рана выглядела грязной и неопрятной, но это уже мелочи.

Боль потихоньку проходила. Алексей огляделся и подивился произведенному разгрому. Надо же – всего пять минут назад кухня была чистой и уютной, и все было хорошо. А теперь… на плите не то развариваются, не то уже жарятся сосиски, на кухонном столе - слегка почерневшая картошка, в грязных потеках, в раковине – кастрюлька с картошкой же, вода в кастрюльке – красноватая, капли крови на плите, на полу, на столе – повсюду. Кровь еще и ванной, и в комнате. Там же в комнате – развороченная аптечка, распотрошенный ящик шкафа и кровавый бинт. Настроение – отвратительное, рука болит, и делать уже ничего не хочется. Более того – из-за покалеченного пальца дальнейшая готовка представляется чистым мучением, равно как и уборка. Более всего хочется сейчас в тоске повалиться на диван и негромко застонать, и чтобы пришла Аня и поцеловала палец и пожалела – хоть чуть-чуть. А потом покачала головой, навела в кухне порядок, и приготовила бы что-нибудь и подала бы ему в постель. Но – мало ли чего хочется… именно это сейчас и невозможно. Нужно не мечтать о недоступном, а делать то, что можно сделать. Например, выключить все же эти проклятые сосиски.

Алексей так и сделал. Как мог – одною рукой навел относительный порядок – то есть переставил всю грязную посуду в раковину, картошку сложил в кастрюлю и кое-как протер стол. Не глядя, кучей запихал все лекарства обратно в аптечку, а ее вместе с теми вещами, что достал, пока нашел ее – обратно в шкаф. Дверца шкафа закрылась не плотно. Алексей очень разозлился из-за этого, но предпринимать ничего не стал. «Завтра!» - подумал он. «Завтра палец придет в относительную норму, и завтра же можно будет заняться всей этой ерундой. Сейчас же нужно сделать две вещи – наконец, поужинать и лечь спать. Черт! Ну, черт! Эх, Мишкина каша!»

Сосиски здорово разварились, но Алексей решил не обращать внимания. Черт с ней, с эстетикой сегодня. Поесть бы и ладно. Все равно – в отраву они не превратились – просто чуть разварились. Ерунда какая.

Как-то странно – первый вечер свободной жизни – и не выпиваю. А впрочем – я и так сегодня выпил достаточно. Или нет? Ну, нет, так нет – где-то здесь что –то еще оставалось. Та самая бутылочка, из маминой заначки. Слегка, правда, початая, но – я и не собираюсь сегодня пить много. Так – самую малость – маму вспомню, с женой прощусь. Да и просто – нервы успокою, чтобы спалось легче. Да, в конце концов – перед кем это я оправдываюсь, как первоклассник – кого упрашиваю! Надо мне, хочется выпить – и вся недолга. Подумаешь, горе какое – хочется человеку выпить. Что же он не заслужил стаканчик водки за всю свою загубленную жизнь?

Черт, с чего это вдруг она загубленная? Вроде жил как-то всю жизнь, жил и радовался, и жизнь текла – не сказать, чтобы очень гладко, но все же – вполне пристойно. Ни тюрьмы, ни сумы…. С голоду не пух под, бомбежки не попадал, сражаться за жизнь – буквально – тоже не доводилось. И даже наоборот – всю жизнь пользовался уважением окружающих, даже любовью. Если говорил – слушали. Вот – жена, опять же – все же вышла за меня. По любви вышла, нужно сказать. Не по расчету – у меня тогда не было ничего, на что бы можно было рассчитывать…

Ах, до чего же гадко на душе. Выпить еще, что ли? Господи, когда же этот день, наконец, закончится?

Алексей налил себе еще. Поднял стакан, внимательно рассмотрел содержимое. Захотелось чокнуться – но никого не было. С бутылкой же чокаться Алексей не стал и даже убрал ее под стол – от соблазна. Потом выпил. Залпом, как лекарство, откинувшись назад, уставив лицо в потолок, выше которого – Алексей знал об этом, знал, но забыл – было небо, и еще выше – Бог, который, как известно все видит. Выпил, и водка вышибла слезу – сколько их уже было – и сегодня и прежде, и тяжко водрузил опустевший стакан на стол – даже не глядя, потому что лицо его все еще было обращено в потолок, и Алексей сквозь слезы все смотрел на него. А потолок, сквозь слезы казался живым и незнакомым существом, извивающимся и одновременно неподвижным. И не было ему никакого дела ни до Алексея, ни до его пьяных слез, ни до его загубленной жизни. Никакого дела.

Алексей спал. Незаметно склонилась на грудь голова, отяжелели, опустились веки, дыхание стало спокойным и размеренным. Алексей спал и видел во сне, будто он опять стал ребенком и бежал наперегонки с ребятами по теплым летним улицам, и скоро – вот уже за следующим домом город закончится и впереди окажется река. А Алексей бежит быстро-быстро, впереди всех и ему радостно. И вся жизнь еще впереди и жизнь – только начинается, и все будет невероятно хорошо впереди. Будто бы всех этих лет – не было.

Глава 12

Спал Алексей очень недолго. Его разбудил телефонный звонок. Алексей механически, еще не проснувшись, вскочил, ринулся на звук, на хорду панически соображая – кто бы это мог звонить ему среди ночи. Ведь никто не знает, что он здесь… никто-никто еще не знает об этом. «Ошиблись номером?» подумал он и остановился. Ему расхотелось брать трубку. Он никого не хотел слышать в эту ночь и меньше всего хотел выслушивать чье-то далекое ненужное «Простите, ошибся». Он так и стоял посреди комнаты, замерев, и незаметно для себя задерживая дыхание и слушал долгие пронзительные звонки. Они не прекращались и в Алексее вспыхнула ярость. Как можно так долго звонить по ночам? Зачем, чего ради? Это ведь явно не скорая, к чему же тогда такая настойчивость? Ему захотелось наорать на невидимого ночного абонента, и он протянул руку и схватил трубку. Раздался ровный гудок. Очевидно, на другом конце именно в эту секунду кто-то отчаялся, наконец, дозвониться и прекратил пытаться.

- А, черт! – прорычал в трубку Алексей, и положил ее. Раздался звонок.

Алексей вновь схватил ее и закричал:

- Да! Ну что? Что нужно?

- Это ты? – голос Ани. От этого голоса вся ярость куда-то испарилась, и Алексей как-то весь сдулся и сжался.

- Да… - выдавил он из себя. Голос охрип, во рту пересохло.

Повисла пауза. Наконец, она спросила:

- У тебя все нормально?

- Да… - повторил Алексей. Он хотел спросить «А ты как?» но вовремя сообразил, что задавать такой вопрос не следует, что он неуместен и ответом на него будет или явная ложь, либо поток брани. – Да, все нормально…

- Я рада… в смысле рада, что все нормально. Я волновалась.

- Да нет… все хорошо.

- Что случилось?

- Ничего... да нормально у меня все…

- Я не об этом… зачем ты так?

вновь пауза. Алексей хотел что-то ей объяснить, что-то такое, что она бы поняла и сочла достаточной причиной и не считала бы его подлецом. Хотел и не мог.

- Ну, зачем?

Молчание.

- У тебя другая женщина?

- Нет.

- Ты меня больше не любишь?

- Люблю,- механически, по привычке произнес Алексей, и осекся.

- Тогда в чем же дело? Что случилось, ты можешь мне объяснить? - В ее голосе появились истерические нотки. Алексей встрепенулся. Он и так тяготился разговором, и ему хотелось все скорее закончить. Теперь же он вдруг понял, что он может прекратить это мучение очень легко – стоит всего лишь положить трубку. Однако, чтобы она больше не звонила необходимо все же что-то сказать. И какая, право разница, кем будет его считать эта некогда любимая женщина, превратившая его жизнь в то, что она сейчас из себя представляет. Черт с ним, он действительно поступил не очень красиво. Но – этого ведь раньше в нем не было, всему этому он научился рядом с нею, от нее. Так пусть теперь пожинает свою бурю…

- Дело в том, что мы больше не будем вместе. Я не вернусь. Мне некуда возвращаться. Все кончено.

-Но почему?

- Так… так надо.

- Тебе?

- Черт с ним, мне. Пусть я эгоист и подлец, но я так больше не могу.

- Как?

- Ну... вместе….

- Почему? Объясни, почему? Что тебя не устраивает?

- Я больше не люблю тебя – через силу, тихо-тихо произнес Алексей. Так тихо, что сам еле расслышал свой голос, расслышал и удивился – таким он показался незнакомым.

- Что? Повтори, не расслышала…

- Я больше не люблю тебя – голос намного громче и уверенней. Признаваться в нелюбви оказалось так же сложно, как и признаваться в любви… даже, пожалуй, труднее. В первый раз. А потом, как и в любви – с каждым разом эта фраза произносилась все легче и отчетливей. – Я больше не люблю тебя.

- Ах, вот как… я поняла… - в голосе слезы, отчаянно скрываемые, - Я… я… да… а как же теперь?

- Никак. Все. Понимаешь, все!

- Что же теперь будет? Как же мы теперь? А Саша? Что будет с нею? Ты о дочери подумал?

-Саша уже большая. Не пропадете. Не могу же я жить всю жизнь ради нее. Понимаешь? Не могу! У меня своя жизнь, своя! А вы – что ты, что Саша, только и знаете, что забираете – о Саше я не подумал, о тебе… а обо мне кто подумал? Или я не человек? Или обо мне уже и подумать нельзя, а можно лишь о Саше?

- Не кричи, пожалуйста.

- Я не кричу

- Ты пьян?

- Да! Мне захотелось выпить!

- Ну, все ясно!

- Оставь этот тон.

- Этот? Именно этот оставить? Может, я должна ножки теперь тебе целовать?

- Теперь уже поздно. Раньше надо было. И оставлять и целовать. А теперь все… поздно.

- Ну, раз так… пока!

- Ну, пока…

- И все же – зачем ты так?

- А как надо было?

- Да… Ты все сделал правильно…

- Прощай! – Алексей повесил трубку.

Вытер пот. Изумился этому поту. Отключил телефон. Пошел на кухню – ему захотелось чаю. И водки, если честно, тоже захотелось. И даже гораздо больше, чем чаю. «Чай - не водка, много не выпьешь»… – подумалось Алексею. Нервы ни к черту. А с женой, с семьей, с той, прежней жизнью покончено. Только что покончено. Алексей сжег за собой мосты. До разговора он еще как-то мог вернуться, рассыпаться в извинениях, на коленях вымолить прощение, но теперь – после разговора – все. Пути назад нет. И хоть именно этого он и хотел, и возвращаться не собирался ему было тоскливо. Будто бы он потерял что-то очень-очень важное… то, без чего и жить не стоит.

Глава 13

Утро было солнечным и необыкновенно радостным. Казалось, что в такое утро ничего плохого произойти не может, а наоборот, ждет, не дождется какая – то удача, даже, быть может, счастье. Алексей, проснувшись, почти полчаса провалялся в постели, получая от этого какое-то волшебное, почти забытое наслаждение. Наконец, голод выгнал его из-под одеяла. Он прошлепал босыми ногами по нагретому солнцем полу на кухню, и включил чайник, а сам пошел умываться. Напившись чаю, Алексей, наконец, взглянул на часы. Было довольно рано – около девяти утра. Несмотря на то, что вчера заснул поздно, Алексей чувствовал себя отдохнувшим и выспавшимся. Видимо, давал себя знать другой часовой пояс. Порезанный палец почти не болел, опухоли не было, а рана выглядела просто как царапина. Не зная, чем себя занять, Алексей прибрался на кухне, потом притворно вздохнул, и решил вымыть пол. Время тянулось медленно-медленно, и когда он закончил, не было еще и десяти утра. Алексей заскучал. Включил телевизор и лениво посмотрел какой-то сериал, без начала и конца. Потом пошли новости. Лежа на диване, под одеялом, Алексей томился. Ему было лень даже переключить канал. Он провалялся в такой истоме, временами задремывая, почти до полудня. Сходил в магазин, принес оттуда кусок мяса и неторопливо пожарил себе отбивные. Съел их без особого аппетита, помыл посуду. Вернулся в комнату, блаженно почесывая живот, озираясь, как сытый кот. Увидел телефон. Поморщился, вспоминая вчерашний разговор. Потом сквозь это воспоминание пробился более ранний, соблазнительный образ. Лена! Ну, конечно. Он и приехал сюда, походя разрушив свой брак, только ради того, чтобы позвонить ей. Лена! Лена! Самара – межгород, ну да ладно. Потом придет счет за разговор, и он его оплатит, ведь недалеко это, там не может быть очень дорого, да и потом, какая, право разница! В любом случае звонить ей, звонить немедленно, тотчас же, сию же минуту. Услышать этот такой далекий и такой знакомый, с детства знакомый голос. Такой… такой родной…

Родной? Черт! Опять что ли – вся эта тошная мука повторится? Снова свадьба и черная машина, и опять дети и тихие утренние скандалы на кухне. И опять это недоумение – когда же она успела превратиться из любимой в эту рафинированную стерву? Не хочу, не хочу, не хочу!

Черт с нею тогда. Можно ей и не звонить – я не обязан. Она, наверное и думать обо мне забыла. Подумаешь – друг детства, случайная встреча в аэропорту… когда же?... Несколько месяцев назад. Встреча, пять минут трепа ни о чем и все. Есть ли смысл сейчас звонить, напоминать о себе, о том, что было когда-то давно, так давно, что и в памяти почти ничего не осталось. Да и что было? Спору нет, тогда это действительно казалось чем-то невероятно большим и светлым, это казалось самой настоящей любовью. А теперь, спустя столько лет? Была ли это любовь? Ох, вряд ли. Так, пара поцелуйчиков в подъезде, и все. Экая, право, важность.

Черт, а что же тогда? Так и сидеть всю жизнь в этой квартире, смотреть телевизор, варить суп, и медленно опускаться, незаметно, но неотвратимо? И молчать неделями, и вздрагивать, когда кто-нибудь позвонит в дверь? И однажды, подняв трубку телефона, понять, что он давно, быть может, несколько лет, отключен? А потом придет старость, и сил будет все меньше, их едва будет хватать на то, чтобы поддерживать жизнь. И единственно, кто будет приходить ко мне – это почтальон, ежемесячно приносящий пенсию. И однажды у меня не хватит сил выйти в магазин, и я умру от голода в этом самом кресле. И все тот же почтальон – спустя, быть может, пару недель, наконец, догадается вызвать милицию. А когда они войдут – все вещи в квартире будут покрыты пылью, и будут иметь вид рухляди и старья, чем, собственно, и окажутся. Их вывезут на свалку, не найдя наследников, а меня – мой давно гниющий труп отвезут в морг и зароют где-нибудь на казенные деньги. Зароют, и памятника не поставят. А спустя десять лет и саму могилу разорят, как бесхозную, и тогда умрет последняя память обо мне. Был я, не был – никто уже не сможет этого сказать, да и не станет задаваться подобным вопросом.

Такова участь одиноких. Так живут и умирают отшельники. И святые. И – особенно часто – неудачники. Различить их довольно легко – первые знают, зачем они так живут, а последние – почему. А я? Я – зачем? Потому, что не хочу больше мучиться? Но ведь это – не «зачем», это как раз «почему». Потому, что…

Вот так так! Я, оказывается, неудачник? Не может быть! Я всю жизнь жил – от хорошего к лучшему, всю жизнь к чему-то стремился и чего-то добивался. И все у меня было не хуже, чем у других…

Было. А теперь. Теперь – что? Квартира – оставшаяся от мамы? Деньги, сбереженные женой? Ребенок, оставшийся без отца – брошенный мною же. Работы – нет, занятия – тоже никакого. Нет даже хобби, нет даже ясного решения – кем быть? Ни стремлений, ни желаний, ни возможностей. И я готов запереться в своей крошечной норке. Как премудрый пескарь, запереться и не совать носа наружу из-за боязни… чего? Новой боли? А когда, интересно, была боль прежняя, та, что так испугала? Ну, это была не боль, а серая будничная тоска. Да, но боюсь-то я боли? Боюсь волков, оттого и не хочу в лес? Это что же получается, я еще и трус?

Черт, чего-то не правильно. Нужно мыслить позитивно, акцентироваться на положительных качествах. Например, на… нет, стоп! Достоинств все-таки полно. Я их, может быть, сейчас не помню, но они есть – обязаны быть. Вот, например – скромность. Не помню достоинств – значит, скромный. И – от противного: я злой? – нет. Слабый? – вроде бы, сильный. Жадный? – тоже нет. Глупый? – вряд ли. Вот, пожалуйста – добрый, сильный, умный, щедрый.

Боже, какая чушь!

Вот я такой весь положительный – и что? Можно встать на стульчик и полчаса собою гордиться. Можно и дольше. Можно даже всю жизнь этому посвятить, но что толку? что это меняет? И речь сейчас – совсем о другом. А именно, звонить сейчас этой самой Лене, или все-таки не связываться? И – почему?

Черт, как ни кинь, все клин. И звонить не хочется, и вроде бы надо. Эх, была, не была! Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть! Где там эта чертова визитка?

Глава 14

Визитка нашлась довольно скоро. Никак не более пяти минут спустя Алексей уже вертел в руках белый прямоугольник. Смотрел и так и эдак, и c обратной стороны. «Лешеньке на память» - ну надо же. И губы. Вот черт меня возьми! И о чем это я только что думал? Звонить – не звонить. А тут – такое. Неужели такие слова просто так пишутся? Неужели это все может быть понарошку? Нет, не верю.

Разумеется, она меня ждет. То есть сейчас, конечно, не ждет уже. Но – ждала. И – будет рада звонку. И там, где-то, в своей квартирке – она обрадуется, заблестит глазами. А голос станет такой… ласковый, добрый. В нем появятся мурлыкающие нотки, и можно представить, как от слов моих она вся изгибается, как кошка.

И я приеду, и она кинется мне на шею. И мы будем ходить всюду вместе, и смеяться от счастья. И все будет хорошо, так хорошо, как только в сказках бывает. И мы. Господи, как же я мог жить все эти годы без нее? Даже без мысли о ней? Что я делал? Как жил? Не помню. Мрак какой-то, мрак и туман. Вроде было что-то, не может быть, чтобы ничего не было. А что?

И даже вспоминать не хочется.

Ну, полно, полно терзаться.

Пора звонить.

Алексей набрал номер. Медленно, внимательно. Каждую цифру – на ощупь, всем существом – понять и прочувствовать. А когда набрал номер – ему показалось, что он где-то ошибся. И он совсем готов был уже положить трубку, когда на том конце провода, наконец, ответили.

- Да! – сиплый бас.

Точно, ошибся. Черт! Придется, видимо извиняться.

- Добрый день. Извините, пожалуйста, это номер 46-52-71?

- Да! - тот же голос, та же интонация. Черт, там робот что ли? Что? Это тот номер?

- Будьте добры, позовите, пожалуйста, Елену. Она дома?

- Да.

Пауза, какой-то треск в трубке, и, наконец:

- Слушаю вас! – Ленка.

- Лена, здравствуй! Это я.

- Кто?

- Алексей.

- Хм, Алексей?

- Ну да, да, да. Мы с тобой аэропорту встретились. Ты из Сочи приезжала. Вспомнила?

- Ах, Алексей! Ну, как же, помню, конечно. Здравствуй!

- Привет!

- Погоди... Лешенька? Ты?

- Ну, слава богу! Я. Я, конечно.

- Лешка! Ты где?

- Да я в Ленинске.

- Отпуск?

- Нет. Развелся. Теперь вот сижу один, скучаю. Решил тебе позвонить.

- Да, дела.

- А ты как?

- Нормально. Нет, просто замечательно. Ты очень вовремя позвонил. Ну, просто – очень.

- Весь к твоим услугам.

- Ты вечером сможешь подъехать ко мне?

- Смогу. И сейчас смогу.

- Хорошо. Подъезжай часов в семь.

- А зачем?

- Да у Вовки день рождения сегодня.

- Какого Вовки?

- Ну, заодно и увидишь. Познакомлю с твоим преемником.

- С кем? Что еще за Вовка?

- Вовка…– в ее голосе появились, наконец, те самые долгожданные мурлыкающе интонации, - Вовка – мой мужчина. Когда с ним познакомишься – ты меня поздравишь!

-Вовка… - произнес Алексей задумчиво. Он был потрясен. Он совершенно не знал, что делать, и что говорить. – Вовка.

- А сколько ему исполняется? – зачем-то спросил он.

Лена помолчала.

- У тебя все в порядке?

- Сколько?

- Ну, 39… А что?

- Поздравляю, - ядовито сказал Алексей.

Лена не заметила яда в его словах, она была слишком увлечена идеей.

- Так придешь?

- Не знаю… Неудобно.

- Ничего неудобного. Можно даже без подарка. И даже – лучше без подарка. Воображаю, что ты можешь подарить.

- Тебя.

- Чего? Повтори, я не расслышала.

- Я люблю тебя, – слова ринулись в трубку сами, Алексей только глаза вытаращил. Он никак не ожидал от себя таких слов.

Повисла пауза.

- Я поняла. Я позвоню. У тебя какой телефон?

Алексей. Назвал. Она записала.

- Ну, все Лешенька. Счастливо. Я позвоню. Ты придешь?

- Не знаю.

- Приходи. Поговорим.

- Прощай.

Алексей повесил трубку.

Что делать-то?

Он не знал.

Ехать к ней? Смешно. Как он там себя будет чувствовать? Лена. И этот Вовка – идиот, говорящий, точно робот, всего одно слово – «да». И он. Остальные не важны. И захочется напиться – и именно этого и нельзя делать – потому, что, напившись, он точно устроит скандал.

Смешно. Он же не знает ее адреса. Не спросил. Позвонить ей? Как это будет унизительно. А сама она – тоже не позвонит. Никогда. После таких слов – никогда. И если он не придет на этот ужасный день рождения – он никогда больше ее не увидит. А он – не придет.

Чем же теперь заняться? Нечем. Вообще – нечем.

Алексей закурил. Он знал, что будет очень долго сидеть и курить.

А больше ему ничего не остается