Оскал

Глава 1

Секундная стрелка моих старых командирских часов двигалась рывками, с едва слышным сухим щелчком. Внутри стального потертого корпуса, словно билось маленькое механическое сердце. Тик-так. Тик-так. Я чувствовал эту вибрацию запястьем, и она была единственной правильной вещью сегодня. Всё остальное — затянутое свинцом небо, вонь из печки машины и безликие маски моих бойцов — было неправильным.

Я сидел на переднем сиденье штабной машины, глядя, как дворники безуспешно елозят по стеклу пытаясь отбиться от ледяных капель. Дождь не смывал городскую грязь — он её выращивал. Он вытягивал её из трещин в бетоне, из ржавчины металлических заборов, превращая весь город в одну сплошную, хлюпающую язву. Заброшенные заводские цеха и вся его территория с этого ракурса жизни казалась самым эпицентром – рассадником этой гнили.

Мой водитель, молодой парнишка, методично жевал жвачку. От него пахло дешевым одеколоном и сигаретами, перемешанными с мятой резинки — запах нового времени, в котором нет места честности. Он смотрел в экран навигатора наблюдая за тем, как синяя стрелка медленно приближается к зеленой точке пункта назначения. Для него это все было просто цифровой симуляцией.

— Мы почти на месте, — бросил он, не оборачиваясь. — Периметр уже окружили. Все сделано в лучшем виде. Все честь по чести

Я не ответил. Я вспомнил своего отца. День за днем всю жизнь в семь утра он приходил в эти цеха. У него был тяжелый кожаный пояс для инструментов и взгляд человека, который знает цену своему слову. Если он говорил «сделаю в лучшем виде» — он это делал и всегда в установленный срок. Если он говорил «честь» — это не требовало расшифровки в методичках. А теперь я сидел здесь, за бронированным стеклом, и готовился отдать приказ о зачистке разрушенного системой цеха от крыс, которые здесь завелись из-за нашей надменности. Потому что эти крысы не вписывались в ландшафт города. В его безупречный дизайн жизни, построенной топ-менеджерами. Потому что они — «нежелательные элементы».

Снаружи, в сером мареве, промелькнула фигура. Мужик встретил нас первым. Он встал, держа в руке что-то красное, и обернулся в сторону цеха крикнув:

— Уходите! Через малярку, в тоннели!

В этот же миг машина встала.

— Приехали. — с какой-то страной усмешкой сказал водитель.

— Начинаем! — и мой голос утонул в щелканье автоматных затворов, и хлюпанье ботинок бойцов, выпрыгивающих из фургона прямо в грязь.

Пора было выходить в эту жижу, где ложь перемешана с грязью в равных пропорциях. Я натянул перчатки, чувствуя, как кожа плотно облегает суставы. Порядок должен быть соблюден. Даже если этот порядок — просто способ скрыть всю убогость. Он вышел из своей норы. Я тоже нехотя вышел из машины на этот ледяной дождь, коснувшись ботинками, которые по привычке с утра начистил до блеска, этой грязной мерзости.

— Положи лом! — крикнул я сквозь дожди этому суровому Молчуну.

Он не выглядел как потрепанный жизнью мужик, у которого и так куча проблем и эту кучу ему никогда не разгрести. В старом потертом ватнике, седой не бритый он больше походил на бомжа, нежели на воина, которого пытался изобразить. Но все же что-то во мне кричало что я ошибаюсь.

— Потолкуем?— попытался я снова с ним заговорить. — Молчун значит? Это плохо…

Молчун смотрел на меня и моих бойцов с какой-то неописуемой презрительностью и ненавистью, словно мы были олицетворением всего того, что он презирает в этом городе, в этом мире.

— Может в расход его? — произнес сержант.

— На месте! — сказал я. — Уважаемый положи лом. Предъяви документы и свали с дороги. И обещаю никаких проблем не будет. По рукам?

Но он продолжал угрюмо молчать, только отвернув чуть голову в бок сплюнул.

— Ну так что Молчун? Минута на размышления! — крикнул я. — Время пошло! Думай!

В воздухе повис молчаливый вопрос, ответа на который не было ни у кого. Молчун продолжал угрюмо молча смотреть на нас, все крепче сжимая свой алый лом в руке. Сквозь дробь марша, который отбивали капли дождя по металлической крыше навеса, мне показалось что я слышу его тихое рычание. Он готов был испепелить нас взглядом на этом же месте. Этот Молчун был выражением всей ненависти этого грязного города, этого бездушного мира к системе, которая их породила, а мы для него были теми, кто в его глазах ее олицетворял. И теперь он готов был мстить ее через нас. Молчун был готов был пролить на нас всю свою безмерную ярость.

— Минута вышла. Ты готов ответить?

— Нет. — хрипло выкрикнул Молчун. — Я не договариваюсь с теми, кто смотрин на меня сквозь прицел. — он замолк, сплюнул и добавил. — Я вижу вы готовы. Подходи по одному.

— Работаем. — выдохнул я в гарнитуру, поняв всю безвыходность ситуации.

Мир вокруг мгновенно взорвался движением. Мои бойцы сорвались с мест, их тяжелые ботинки вспенивали жижу, превращая двор завода в бурлящий котел.

— Ну, заходите, — казалось в ответ произнес Молчун, перехватывая ломик. — Посмотрим, какие у вас зубы.

Бойцы ринулись вперед. Это не было похоже на сцену из кино, где герои обмениваются красивыми ударами. Это была первобытная, свалка в грязи. Молчун взмахнул своим алым ломом, и сталь со свистом рассекла стену дождя. Первый из моих парней — крепкий малый, считавший себя неуязвимым в своем кевларе — охнул и рухнул навзничь, когда лом врезался ему в плечо. Жижа приняла его с чавкающим звуком, мгновенно залепляя забрало шлема гнойной слизистой грязью.

Я стоял в паре метров, не двигаясь. Я видел, как четверо оставшихся молодых псов навалились на одного Молчуна. Они били его прикладами, пытались сбить с ног, но он держался за свой лом как за якорь. Он скалился — по-настоящему, обнажая зубы в страшной гримасе ярости и боли. В этом оскале читалась вся его жизнь.

Молчун собрал всю свою ярость и ударил еще раз, целясь под ноги, и двое молодчиков повалились в вязкое месиво, теряя ориентацию в пространстве. Пока он отбивался от тех, кто был перед ним, сержант зашел со спины. Тяжелый армейский ботинок врезался Молчуну под колено, а приклад автомата попал точно между лопаток. Я услышал этот хруст. Сухой звук ломающейся кости, который не смог заглушить даже ливень.

Молчун вскрикнул — коротко, по-звериному — и рухнул на колени прямо в лужу. Лом звякнул о бетон под слоем грязи, выскользнув из его рук. В ту же секунду на него набросились все четверо. Его вминали в жижу, били сапогами в бока и по голове, вымещая страх, который он внушил им минуту назад.

Я смотрел, как его серый старый ватник пропитывается грязью, как его лицо исчезает под слоем хлюпающей глины. На моём запястье продолжал тикать часы. Тик-так. Тик-так. Время человека заканчивалось.

— Хватит! — крикнул я, когда увидел, что сержант замахнулся прикладом для последнего, сокрушительного удара в затылок. — Вяжите его!

Бойцы нехотя отступили. Они тяжело дышали, их форма была уничтожена грязью, а в глазах горела тупая, бессмысленная злость. Они заломили Молчуну руки, защелкивая стальные браслеты с характерным сухим щелчком. Он больше не сопротивлялся. Он просто лежал, уткнувшись лицом в вонючую жижу, и я видел, как из-под его ватника вылетает и тонет в грязи что-то маленькое и блестящее.

— В фургон его! Живо! — скомандовал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Бойцы, ругаясь и отплёвываясь, потащили Молчуна к машине. Его ноги в тяжелых рабочих ботинках безвольно чертили две глубокие борозды в раскисшей грязи. Он не издал ни звука, только хрипло, надсадно втягивал воздух. Лязгнула тяжелая дверь отсека для задержанных. Рокот дизеля глушила дробь ливня по жестяной крыше норы, из которой выполз Молчун.

Я пошёл в центре этого грязного круга, вытоптанного в жиже — арены, где только что человек проиграл системе. Мой взгляд упал на то место, где Молчун лежал лицом вниз. Там, в глубокой воронке, наполненной мутной жижей, что-то мерцнуло. Дождь неистово колотил по этой луже, пытаясь окончательно похоронить находку под слоем грязи. Я опустился на одно колено. Мои форменные брюки мгновенно пропитались ледяной влагой, но мне было плевать. Я запустил пальцы в чавкающее месиво, нащупал холодный металл и вытащил его на свет. На моей ладони, среди ошметков серой глины, лежал орден - не сувенирная побрякушка, а тяжелое серебро. Густая рубиновая эмаль с заметным сколом на одном из лучей — след давнего удара, возможно, спасшего кому-то жизнь. Этот кусок металла весил больше, чем весь наш фургон, набитый современной электроникой. Он весил столько, сколько весит настоящая кровь.

Я почувствовал, как мир вокруг начал медленно вращаться. Часы на моем запястье забились быстрее: тик-так, тик-так, но этот звук теперь казался мне насмешкой. Я стоял в грязи завода, который мы разрушили, держа в руках награду человека, которого мы только что избили.

Этот орден не мог принадлежать «нежелательному элементу». Он принадлежал тому, кто когда-то был солью этой земли. Человеку, чей оскал в драке был не признаком безумия, а последним рубежом обороны против нас — тех, кто забыл, кому на самом деле присягал. Это была награда того, кого мы предали… я предал. И этот человек в ответ отрастил себе зубы.

Я вспомнил лицо Молчуна. Он ведь знал, что этот орден выпадет. Он знал, что я его найду. И он не стал просить. Он просто оставил его мне, как приговор.

Я медленно сжал кулак. Острые края ордена впились в ладонь сквозь кожу перчатки, причиняя почти очистительную боль.

Я стоял один в стене дождя, глядя на пустой Четвертый цех. В моем кармане лежал чужой подвиг. Я просто чувствовал, что если я сейчас не сделаю этот шаг, то этот грязный дождь будет идти внутри меня вечно.