Осенняя Пасха

Глава 1

Мать умерла в январе, в крещенский мороз. Рабочие на кладбище соглашались рыть могилу только за двойную плату, бормоча что-то про сломанный бульдозер, Михаил махнул рукой и заплатил. Похороны вышли суетными, он забыл купить венок «от сына», за что был сурово осуждён старухами из окрестных домов, извечными церемониймейстерами дворовых похорон.

Они то и дело покрикивали на него: не так расставил лавки под гробом, не той стороной к двери прислонил крышку, не так у батюшки благословение взял. Михаил хотел сам нести гроб, но «нельзя сыну, не тронь, не то пойдёшь следом!», осадили его. «И Таську своего попридержи. Нечего ему тут у людей под ногами болтаться!». Михаил, не споря, подхватил кота и отнёс в квартиру.

Кота вообще-то звали вовсе не Таськой. Принесенный матерью Михаила в дом крошечным простуженным котёнком, он наутро умер. Ему и имя-то дать не успели. Мать сама вырыла на задворках дома ямку, а Мишка, тогда шестиклассник, стоя рядом и вытирая слёзы, вытащил мёртвого котёнка из обувной коробки - и замер. В его ладонях сердечко кота билось, совсем тихо, но билось. Он был жив!

– Надо же, а ведь кайстин некройден анастэстис, – растерянно пробормотала мать.

– Что? – переспросил Михаил, вслушиваясь в странные слова матери. Отец его, танаиский грек Константин Триантафилиди, пять лет назад умер, а мать, хоть и знала греческий, с сыном на нём не говорила. По-гречески он знал только «Христос анесте!» и ответ на него – «ариос анесте» значит «воистину воскрес…» Произнесённое сейчас матерью смутно напомнило ему именно это «ариос анесте…», однако смысл оказался совсем другим.

– Это значит, что мертвые не воскресают, – пояснила мать.

– Но ты же говорила… – Мать недавно крестила его, рассказав, как давным-давно на землю пришел Бог, стал человеком, учил Истине. Но люди распяли его на кресте, и он умер, но всё равно потом воскрес. Восстал из гроба. И те, кто верят в его воскресение, тоже воскреснут. Мать говорила об этом так буднично, что он тогда, в храме, и вправду подумал, что всё это было на самом деле. – Это легенда, что Христос воскрес?

– Нет, это правда, – мать задумчиво оглядывала котёнка, – почему легенда?

– Нам в школе говорили, – решился Мишка, с тоской подумав об отце, – что никто не может воскреснуть, если умер.

– Почему? – мать почти не слушала, заворачивая котенка в свой теплый платок. – Назовём его Анастасиос, "воскресший"…

Чёрный котёнок со временем превратился в здорового котяру, но Анастасиосом его именовали редко, соседи никак не могли запомнить чудное имя и звали кота просто Таськой. Двенадцать лет спустя, после женитьбы Михаила, также стали называть кота его жена Рита, а потом и сын Валька, и только Михаил и его мать иногда величали кота полным именем.

...Когда семья вернулась с похорон, под пристальными взглядами старух войдя в дом не раньше, чем все они вымыли у подъезда руки вынесенной соседкой чистой водой, Михаил почувствовал себя совершенно вымотанным. Жена и сын суетились на кухне, а он молча лег на диван и под мелодичное урчание забравшегося ему под бок кота уснул. Снилась мать, она улыбалась и говорила что-то по-гречески, но он ничего не понимал.

Потеря ощущалась долго. По весне ему несколько раз казалось, что он слышал голос матери – она мелькала в предрассветных снах, а иногда словно проходила тенью по квартире – по крайней мере, ощущение её присутствия он не мог избыть многие месяцы.

Точнее, – до того рокового дня, когда, войдя сентябрьским вечером к себе, был встречен только Таськой, стремительно выбежавшим навстречу. Не было ужина, не было и Риты. Сына, всегда приходившего раньше него, тоже не было. Где они? Он позвонил жене, но телефон ответил, что они «вне зоны доступа». Кот кружил возле его ног, тёрся о них и смотрел на него зелёными испуганными глазами.

О гибели жены и сына ему сообщили ближе к ночи, их старенький «фордик» был протаранен грузовиком, когда Рита везла сына в спортшколу. «У водителя отказали тормоза, занесло на встречную, он подмял их под себя, никаких шансов...»

– Никаких шансов, никаких шансов, никаких шансов, – несколько часов тупо бормотал он.

На похоронах Михаил не суетился. Он вообще ничего не делал. Даже заказывать гробы и венки пришлось двум его коллегам. Он не хватался за гробы и не пытался помогать носильщикам, мало что помнил и ничего не говорил. Долго не мог понять, что уже все кончилось и надо возвращаться, соседки посадили его в такси и привезли с кладбища домой.

Теперь Михаил никак не мог прийти в себя, словно там, на погосте, ему, заколачивая гробы, отбили душу. Он приходил вечером, что-то механически готовил, кормил льнувшего к ногам кота, включал телевизор и даже что-то смотрел, но спроси, что – не помнил. Он пытался читать, но прочтя десяток строк, забывал, с чего начал. И все-таки какой-никакой смысл был: кота-то надо было кормить.

Месяц спустя после похорон Михаилу пришлось уехать в командировку. «Я на два дня», предупредил он Таську, наложил ему сухого корма в две чашки.

Вернувшись, омертвел: кот не встречал его у порога. Его не было в комнатах и в ванной. Не было и на балконе. Кот лежал на кухне, под батареей, и был холодным, как лёд. Мать принесла кота в дом двадцать лет назад, вспомнил он.

...Вся пятиэтажка несколько минут прислушивалась к вою из седьмой квартиры, жуткому и протяжному, точно завывал раненый волк. Соседка с верхнего этажа, случившаяся неподалеку, заглянув в квартиру, изумилась. «Мать похоронил – ничего, жену и сына – хоть бы всплакнул, а тут… из-за кота...»

Михаил ничего не слышал. Он завернул Анастасиоса в белое полотенце, положил на сидение машины и отвёз в гараж. Там, возясь до темноты, сбил из вагонки маленький гробик и опустил кота на дно. Установив гроб на сидении, бросил в багажник саперную лопатку и поехал на кладбище. Похоронить Анастасиоса решил около своих. Вырыв полуметровую яму и опустив в неё гробик, закопал его, потом порылся в багажнике, нашёл две дощечки, соорудил из них крест и поставил возле холмика, смутно понимая, что делает что-то не то, но что именно «не то» – не понял. Убрал лопатку обратно в багажник, и откуда-то неожиданно под руку подвернулась старая сухая луковица, видимо, выпавшая когда-то из мешка.

Он долго сидел у кошачьей могилы, теребя в руках слоящуюся луковицу, не догадываясь отбросить её. Луковая шелуха опадала золотистою скорлупой, и маленький ворох шелухи шуршал, устилая крохотный могильный холмик. Шелухой опадали с деревьев и осенние листья, трепеща сухими мотыльками у гранитных надгробий и, оттрепетав, замирали. Темнота не замечала слёз, рассиявшись над его головой золотой россыпью звёзд – шелухой мироздания.

Всё теперь было шелухой...

Домой не хотелось, Михаил заночевал в гараже, всю субботу возился там, наводя зачем-то порядок. У него то и дело мелькала чёрная мысль о свободе, – свободе от всего удерживающего его, и он подумал, что у однокашника Витьки, майора МВД, можно достать наградной пистолет. Это не слабость, нет, пронеслось в голове, просто... шелуха всё. Бессмыслица. Вечером он позвонил Виктору, узнал, что тот на ночной рыбалке и будет только в воскресение, ближе к семи.

Ну, что ж, это ничего не меняло.

Михаил хотел снова переночевать в гараже, но передумал, пришёл домой уже около полуночи, распахнул форточку и, совсем обессиленный, рухнул на кровать. Завтра… точнее, уже сегодня… Надо придумать для Витьки какую-то историю, подумал он, а то пушку не даст. Сказать, что на дачу коршун повадился...

Тут сон сморил его.

Через час он внезапно проснулся. Его разбудил странный звук, точно по оконной раме скреблись чьи-то когти. Шуршание на миг затихло, потом в лунном свете за занавеской мелькнула серая тень и мягко, по-кошачьи, опустилась на подоконник. Послышался новый шорох, пол тихо скрипнул под почти неслышными шагами бархатных лапок, и на постель к нему запрыгнул Анастасиос. Он несколько минут покрутился в ногах, укладываясь поудобнее, наконец, свернулся клубком и тихонько заурчал, временами поднимая остроухую голову и глядя в темноте на хозяина, словно спрашивая, не против ли тот, что он вернулся?

Михаила хоть и поразил ночной визит мёртвого кота с погоста, но ничуть не испугал, напротив, он неожиданно успокоился и, откинувшись на подушку, снова задремал, и ему даже начало сниться что-то спокойное и безоблачное, как в детстве.

Очнулся Михаил в полдень в воскресение и понял, что ночной морок был обманом. Ему всё приснилось. Кота не было. Да и как кот мог быть тут, если он сам похоронил его в пятницу на осеннем погосте? Это ему просто померещилось. Михаил вышел на кухню. Вот тут он лежал мёртвый. Вот тут он ел. Михаил поднял пакет с кормом и встряхнул. Сухой корм затрещал в пакете, как детская погремушка, и он высыпал его остатки в желтую пластмассовую миску кота. Теперь уже не поест. Никогда. Нету Таськи. И не будет.

Он вышел за сигаретами и долго курил в парке на скамье, то и дело вспоминая, как кот топтался ночью на его кровати. Странно. Он же не спал! И пол скрипел. И прыгнул Таська, как обычно, слева. Всё как всегда. Чего же не так? А то, что он умер. Умер! Нету Анастасиоса. Нету. Мертвые не воскресают.

Не воскресают, конечно. Но он же чувствовал, как кот давил на ногу. Он тяжёлый, пять кило весит.

Михаил вернулся к себе, прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал минералки и, обернувшись, обомлел. Миска кота, куда он пару часов назад насыпал корм, была пуста. Совершенно пуста. Желтое дно и больше ничего. Что же это, а? Или ему всё показалось, и никакого корма он не насыпал? Конечно, не насыпал. Зачем корм? Кот-то умер! Но в мусорном ведре лежал пустой пакет, а Михаил точно помнил, что корм там оставался. Он его ещё в миску выложил, чтобы не выбрасывать. И где же этот корм?

Корма не было. Значит, он его не выкладывал.

Да как же не выкладывал, когда выложил!

Ну хорошо, выложил. И где он?

Корма он так и не нашёл и, устав от размышлений, пошёл в комнату и включил телевизор. Дом наполнился звуками, на экране по саванне бродили крутобокие антилопы с витыми рогами, потом пошли новости, он переключил на какое-то шоу, но убавил звук.

...Кот появился неожиданно, как чёртик из табакерки. Запрыгнул на диван, улёгся рядом и приткнулся к боку. Михаил, чувствуя, как мутится в голове и темнеет в глазах, погладил кота между чёрных ушей. Уши были острые и теплые, бок – худым и костлявым, шерсть местами свалялась, мордочка стала худее и глаза отливали теперь зеленцой, а не желтизной, как раньше, но это было неважно. Важно, что Анастасиос был живой и мурлыкал.

Михаил понимал, что сходит с ума и этого просто не может быть. Кота он похоронил. Это точно. Умер Анастасиос. Умер. Ну и что? Вот же он, рядом, мурлычет. Михаил поймал себя на том, что мучительно хочет поверить в эту явную несуразицу, лишь бы только кот по-прежнему урчал рядом.

...И всё-таки кот был призраком. Днём он нигде не показывался, сколько не искал его Михаил по комнатам под диванами, но вечерами неизменно появлялся ниоткуда. При этом у Анастасиоса после смерти изменились привычки: он больше не лазил на книжный шкаф, и не точил когти о ковёр возле телевизора, но как и раньше, спал вечерами, приткнувшись к боку Михаила, и по-прежнему очень любил рыбный корм.

Как-то одинокий вечер Михаила был прерван звонком в дверь. Приехал Георгий Триантафилиди, брат отца. Бросил сумрачный взгляд на лицо племянника, но ничего не сказал, заговорил о дачных делах. «Поможешь выкопать картошку?» Михаил кивнул. Анастасиос высунулся из-за дивана и прошёл вдоль стены, разглядывая приезжего. «Привет, Таська, ты как тут?», бросил старик, едва заметив кота. Михаил опешил. Он что, его видит? Мёртвого, призрачного кота? Но спросить побоялся.

Вернувшись с дядиной дачи, увидел свет под дверью, но не удивился: он часто забывал в последнее время запереть её. Вошел. В прихожей два мужика рылись в его вещах, и по их испитым лицам Михаил понял, что ребятки сильно не в себе: то ли обкурены, то ли подшофе. Один, в серой куртке и лыжной шапочке, заметив его, подался к дверной раме, другой, лысый и полный, тоже двинулся на него, но тут в верхнем тёмном углу прихожей, на антресоли, загорелись две крохотные зелёные точки. Чёрный кот метнулся на толстяка, выпустив когти и урча, на миг обрядив его лысину диковинным чёрным париком. Тот заорал и, пытаясь отмахнуться, ударил напарника по голове, сам же, поскользнувшись, упал навзничь. Кот, перепрыгнув на другого незваного гостя, зло вцепился ему в физиономию, отчаянно расцарапал её и исчез под диваном.

Михаил задумчиво переступил через матерящихся наркоманов, влез на тумбу трюмо и заглянул на антресоль. Там лежали старый матрас и подушка, и мёртвый кот, оказывается, устроил себе на матрасе лежбище. Вот куда он исчезал днём! До антресоли было метра полтора. «Ну и что?», – отрешённо подумал Михаил. – «Призраки – они и сквозь стены проходить могут...»

…Наряд полиции, вызванный бдительной соседкой, услыхавшей крики, обнаружил в доме четверых: двух наркоманов, хозяина квартиры и чёрного кота с глазами цвета свежей весенней травы, при этом владелец жилья то и дело с тупой настойчивостью спрашивал полицейских, что, его кот тут? Они его видят, да? Чёрного кота?

Дурацкие вопросы гражданина Триантафилиди списали на шок, задержанных, матерящихся и окровавленных, увели. Анастасиос продефилировал на кухню, где начал с хрустом пожирать оставленный ему корм. За последние дни призрак отъелся и блестел ухоженной, вычесанной Михаилом шерсткой.

Заглянула соседка, Аделаида Карловна, та самая боевая старушка из шестой квартиры, что вызвала полицию.

– У тебя всё в порядке, Миш?

Он кивнул.

– О, так ты его вылечил, да? – удивилась Карловна, увидев кота. – Мне Трофимовна говорила, что Таська вроде подох. Так он оклемался?

Михаил снова кивнул. Оклемался. Соседка ушла, а он включил торшер и, не сводя глаз с ужинавшего кота, задумался. Он сходит с ума? Иллюзия присутствия в доме похороненного и воскресшего в три дня кота, что и говорить, тешила, но он же не сумасшедший. Анастасиос умер. Он сам его похоронил. Не мог он воскреснуть! «Мертвые не воскресают...»

Призрак это.

Но как же тогда Георгий увидел его? И как кота видели полицейские? И соседка тоже его видела. Если это просто иллюзия, ночной кошмар и бред, – ни дядя Жора, ни менты, ни Карловна его бы не увидели. Стало быть, воскрес Анастасиос по-настоящему, восстал из гроба и вернулся домой. Воистину воскрес! Ариос анесте! И не легенда это вовсе, а чистая правда! Как же тут не поверить-то? А значит, и все они в свой черёд… тоже воскреснут.

И Михаил, довольный ходом своих размышлений, их незыблемой логикой и здравомыслием, накинул куртку и направился в ближайший супермаркет за кошачьим кормом, мимоходом подумав, что надо позвонить дружку-Витьке. Хорошо бы выбраться в эти выходные на рыбалку. По последнему теплу бабьего лета хорошо ловятся налимы, а Анастасиос очень любит свежую рыбку.

***

На улице уже зажгли фонари, сосед выгуливал свою таксу, из окна на третьем этаже неслась музыка: там что-то праздновали. Михаила, спешащего в магазин, заметили две сидящие на лавке у соседнего подъезда старухи.

– Куда это Мишка-грек на ночь глядя попёрся? – лениво поинтересовалась одна.

– Небось, за сигаретами… – вяло предположила другая, – или в «Магнит» за кошачьим кормом. Он же опять кота завёл. У меня сердце как-то за полночь прихватило, не спала, на балкон вышла, а рядом фонарь горел, так смотрю, на крышу панаринского гаража чернющий котяра сиганул, оттуда по газовой трубе на балкон к Мишке забрался и в форточку пролез. Как привидение, ей-богу… Я думала, выгонит его Мишка, а он оставил...

– Это, наверное, тот, из подвала двенадцатого дома, – ее собеседница оглянулась в сторону мусорных баков и соседней пятиэтажки. – Их трое в январе народилось, двух полосатых взяли, а чёрного никто брать не хотел, примета-то дурная. Он всё по помойкам шастал, а теперь, видать, к Мишке прибился. Как пить дать, тот.

– Может, и тот, – зевнув, покладисто огласилась соседка: происхождение нового кота Мишки-грека её, в общем-то, ничуть не занимало. – А может, и не тот. Тут котов этих по подвалам – без счёта…