Осенние дети

Глава вступительная

Проснулся ночью, чувствуя тревогу. В окне мелькали всплошь растрёпанные звёзды. Подумал: "Неужели в путь дорогу? Я толком не успел привыкнуть к грёзам".

Ну и ладно, собираю страхи в узел и вгребаю их, немного всыпав стужи; шнур болтается - опять его запутал, так что нить торчит обрубком, словно культя. Дверь проскрипела с визгом.

-Прощай, чужой мне дом, - бубнул я под нос и вышел.

Снег непутёво канул наземь с зубастой крыши, чуть не рухнув прям на шапку, но чуток попав за шкирку.

Холод проморозил по костлявой шее. Вытер ладонью тёплой - не с боли, а по рефлексу. Капли на запастье остались: вчерашний вечер.

-Нельзя заморозить то, что уже ничего не греет, - утопаю в клыках бурана.

Рано или поздно, найду тебя меж туманов, и, раны хоть и чешутся, ноги ступают прямо, упрямо проминая труп метели сапогами.

***

Подминает горб мрак. Я сижу у кострища. Далёкий мой путь так и манит пуститься в края, горизонта где светят границы, где солнце сугробы жуёт вереницей.

Скелетом от рыбы судьба моя вьётся: как я потерялся в крахмаленных грозах, как мир потонул средь пурги и морозов, как нашёл я в побеге таинственый остров, но суть такова, что родился я лишний под огненной крышей октябрьских листьев и даже тепла лучезарной картины не смог увидать - уже всё было хлипким. Весь мир, как под праздник, разлёгся в кровати, забыв о заботах, добре или благе. Им дело привычней - улёживать в спячку, а я из осенних - точнее не спящих.

И вот я бродил от заката к рассвету, во мгле также шаркали холода дети. Сырая суббота - сырой понедельник, бессонные лица меж самозабвенных. Но грянули дни, а за ними и месяц. Зима не кончалась, не рвался подснежник. Весь мир увядал в полудрёме метели - остались лишь мы, не заснувшие звери.

И десять зыбучих проплыло годов, мне холод стал ближе родных сапогов. Любовь свою встретил...

-...

...И с ней был таков. Нашёл с ней покой, но судьбу не проймёшь.

***

Меня ты жди, красавица моя. Твоей любви мне узы не погнуть, твоих мне слёз вовек не перемучить, тебя лишь жду и верю, верю, верю, что я когда-нибудь вернусь к тебе домой.

Душа болит, в метели видно плохо, но я иду наперекор, в крови, что льётся мне по садинам, мозолям, лёгким, сердцу и, конечно, жилам, ведь знаешь ты, что нам, осенним детям, не пристало жарким быть внутри.

Но я к тебе хочу одной.

Глава последующая

Марью незапамятной озябли города, и по бетонным постаментам закурлыкали морозы, а я полз, уткнувшись носом в курый кончик сапога, не забыв захлопнуть уши, чтоб не слышать злые стоны.

Место это грязное, с оттаявшей обидой: здесь не любят всё живое и, в особенности, кровь, тут людское естество, хрипя костями, ненавидят - средь сугробов живо сердце, если оно вшито в лёд.

-Листный, - на ветру вдруг прогорланил чей-то крик.

-Я не здешний, не останусь! - я ему по вьюге вторил, - Мой сапог и так в морозе. Я всего лишь...

-Повернись. Я бы верил в твои песни, но не чую в строках холод, - лик его дурманистый, за ширмой одиночества я вижу, как горят и в нём отчаянные звёздочки. Их брошенные глазки не дождутся мамы-полночи, ведь мрака не отыщешь в этой мраморной песочнице. Жаль его.

-Дружище, я такой же мальчик осени. Я также не дрожу, когда меня кусает...

-Брось это. Со рта срывает паром, и несёт словами потными.

-Ладно.

-...

-Во мне тепло воскресло фениксом и вспрянуло. С тобой случится так же, только верою отрадною.

-Я много видел жарких. Их заветы вечно с ядами.

-Коль я его отведал и не умер, то не прав ли я?

-Ты ложные уроки, друг, усвоил из жаровни, ведь огонь не только греет, но и делает ожоги.

Ты смог выйти непалёным из кострища, но не стоит теперь всех кидать на угли, ведь, ты знаешь, что в морозе мало ищет кто спасенье, ведь спасенье - не свобода. От дуба желтый лист, и ты валяться должен в поросли, а снег тебя укроет чтобы скрыть от зимней злобы. Пусти тебя по ветру, и ты просто разничтожишься. Так что, лжепророк, услышь ты мою заповедь: листьям не дано порхать по ясну небу взаморозь, и если ты отведал света стоны и лобзания, не лезь к спокойно спящим с вздрызг упревшими моралями.

-Мы дети не зимы. Ты знаешь, что мы дети осени. Не проводить день в сне - сей дар с рожденья в нас заложенный. Не думал ты, что солнце, уступая место холоду, оставило всем волю, чтобы нам её использовать?

Залязгали ключицы, и я вышел за бордюры. Осеревшими огнями мне мигали абажуры заиневших проводов, сплетённых в адские гравюры. Что за тухлая картина. Что за омутище грусти.

***

Уносится огнями, улетая в небо, пепел. Я сижу и тихо плачу, вспоминая о любимой.

Ты дождись меня, родная. Пальцы ног озябли в стуже.

Так много из осенних, но один лишь я с тобою.

Глава сомневающаяся

Встаю.

На границе полночи.

-...

Страх в душу гаркнет вороном. Мой самый злобный враг выползает из сердца пропасти, кличет поругой совести, рыщет, покуда сломлен я. Его имя - злая мысль, рождённая в одиночестве.

-Вновь в голове всё вторится, к чёрту сомненья.

Гомоном шёпот прольётся в голову, пробулькав по тем струнам, что хныкают лишь минорными, и лязгнув по ним ножовкою, чтоб настежь мою уродину.

Снова совсем беспомощен.

Так страшно лицезреть свою душу кромешно голую.

-Я ли на верном поприще? Может другие поняли - выжить без взора Господа, дохнуть без Леты морока, и я лишь распоясался верою меж морозами. А может и вовсе подлый я: сердца не слышал от роду - крякнул речами тёплыми, лаской делился с...

Горестно.

-Я лишь придумал, что в груди моей есть что-то кроме холода.

Мои постулаты ложные, шаткие, слишком сложные, смысла не шаркнешь ложками: мысли прочахли копотью.

Всё лишь для сладкой гордости, что я единственный на свете обманут своим же голосом.

-Ааа! - больно дрожать от слабости, горько душиться правдами.

К небу ползу, как раненый.

-Кинуться.

Ною пятками.

-Падать.

Мне тяжко.

-Каяться.

Стук разорвётся палицей.

-Я...

ГАДИНА! ПАДКИЙ Я ПАГУБЬЮ. ПАДАЮ НАМЕРТВО ПАЯЦЕМ. ПАДАЮ

ПАДАЮ

ПАДАЮ

ПАДАЮ

ПАДАЮ

Свет.

И я забыл про тьмы тщедушные раздумья. В росе сугробной поросль утра. Мне в шаг пора - кленово-рыжий путник. Сползёмся завтра, хмурая луна.