Осеннее варенье

1. Тень за спиной

Господин Шалфей сидел на деревянных ступеньках веранды и курил трубку. Солнце, не по-осеннему жаркое, светило ему в лицо, заставляло щуриться сквозь клубы вкусного вишневого дыма. Давно стоило раздобыть очки с такими тёмным стеклами, чтобы сам ночной мрак завидовал господину Шалфею и его приобретению. Но господин Шалфей был забывчив и немного ленив, да и не очень-то был уверен, что существуют настолько тёмные стекла. Зато тень, распластавшаяся на тёплых досках у него за спиной, была очень темна и довольна. Вот и пусть себе греется, думал Шалфей. Скоро зарядят дожди, разведут слякоть, и будет бедная тень тащиться за ним по холодным лужам и скользкой глине. А потом вообще зима, снег, тень посинеет… Пусть пока греется.

И Шалфей терпеливо щурился, выпуская новый клуб дыма.

А в другой день господин Шалфей шёл ловить бабочек. Ветер трепал и сыпал осенним золотом, обирая покорно клонящиеся под ним березки. Бабочки облетали вместе с листвой, и Шалфей думал, как сложит их в банку. Потом выставит на окно и будет приманивать последние тёплые лучики, чтобы к зиме получилась целая банка октябрьского варенья, чуть горчащего на языке и щекочущего внутри живота крошечными крылышками. От такого варенья всегда хотелось смеяться.

Шалфей думал об этом и нёс на плече сачок. Его сетка, сплетённая из тумана и паутины, разбрасывала по дороге горсти маленьких жучков-радуг. С крыши старого дома крикнула сорока. Шалфей обернулся, и птица с трескучим хохотом слетела к нему, запрыгала по дороге, склёвывая радуги.

— Только сачок не трогай, — сказал Шалфей. — Порвёшь — у меня нет другого.

Сорока снова захохотала, захлопала крыльями. Шалфей, вздохнув, пошёл дальше. Тень ползла по дороге за ним.

— Дяденька, дяденька! — на пути у Шалфея вдруг встала девочка. — А у вас тень за спиной!

— Что же с того? — удивился Шалфей.

— А то, что ваша тень скушала сороку!

— Что ж, — пожал плечами Шалфей. — Лучше, когда твоя тень ест сорок, чем когда у тебя вовсе нет тени. Моя, по крайней мере, прикроет спину. И сбережет сачок.

Он аккуратно обошел девочку, у которой не было тени, и пошел дальше.

А девочка задумчиво посмотрела на влажный ком чёрно-белых перьев и на всякий случай растворилась в воздухе.

2. Шелест древних деревьев

Еська больше любила лес в погоду тёплую и безветренную, но раз уж собралась, то собралась. На опушке повесила лукошко на куст, с подозрением огляделась и, спрятавшись в лещине, быстро повыворачивала всю одежку швами наружу. После чего только подхватила свою корзинку и с гордым видом двинулась в чащу.

Лес шумел.

— Здравствуй, здравствуй, — бурчала Еська. — Давно не виделись. С прошлой недели аж.

Листочки на ближайшей осине затрепетали, будто передавали старушечьи причитания морзянкой, но Еська лишь отмахнулась и зашагала широко и уверенно в дальше.

Хорошо, когда лес спит. Разомлевшие на солнце деревья, будто жирные коты на заборе, раскорячивают свои древние ветви, пошёптывают тихонько — словно сопят во сне. Можно шуршать листвой в своё удовольствие, и никто ничего не скажет.

— Сам ты свинья, — огрызнулась Еська, разрывая листья у корней огромного дуплистого дуба. — Полторы тыщи лет стоит, а всё дразнится.

Дуб шелестел.

— Нет, ну раз только тысячу сто двенадцать, то, конечно, можно.

Еська искала жёлуди — красивые, крепкие. С золотыми или коричневыми, как жжёный сахар, телами-бочками.

— Ой, они всё равно не вырастут! В такой теснотище здесь уже ничего не вырастет, не бухти. Мне хоть службу сослужат.

Она бросила в лукошко горсть плодов и вздохнула:

— Можно было и поболя накидать.

А потом:

— Хуелки.

И пошла искать другой дуб.

Набрав с полкорзинки, Еська махнула рукой и повернула к дому. Хорошо, когда лес спит. Когда не спит — шумно.

Ветер прошелестел верхушками. Еська тряхнула лукошком. Жёлуди загремели.

— Бусики из них сделаю.

Ей на плечи упал жёлтый лист. Еська смахнула его и по-кошачьи фыркнула.

— Ага, щас. Я, может, и нелепая в вывернутых шмотках, зато так домой вернусь. Счастливо вам оставаться.

И она вынырнула из леса.

Деревья же продолжали шептать ей вслед, и в их лиственных голосах мерещилось:

«Молодёжь… Никакого уважения к старшим!»

3. Камень желания

В лесу было очень темно. Не то чтобы братцу Лису-младшему это мешало. Но всю свою не очень длинную жизнь он был уверен: чудеса случаются только по полнолуниям. Так он и сказал Белке.

— В полнолуние любой дурак чудо увидать сможет, — рассмеялась она. — А ты пойди, попробуй найти его без небесной гляделки!

Вот они и пошли.

Сестрица Белка, впрочем, точно знала, куда. Большой белый камень лежал в корнях самого старого дуба в сердцевине леса. Его круглые бока уходили в землю и покрывались мхом, и, наверное, ещё через сотню-две поколений лис он совсем исчезнет. И никто тогда не поймёт, что это тот самый камень.

— Точно он? Прям любое желание может?..

— Да он, он! Мне бабушка ещё той осенью рассказала, что да как. Только одну ночь в году можно. Загадывай!

Братец Лис-младший посмотрел на камень и вдруг понял, что не знает, чего у него просить. Шубка красивая рыжая у него была, зайцев в лесу водилось с избытком, нора была теплая и сухая.

— А ты что загадала?

— Орехов столько, чтобы и за год не съесть. В ту же осень человечий коробок на колёсиках мешок орехов и потерял. Всей семьей таскали — еле перетаскали.

— Ну и глупо, — сказал братец Лис. — Желание на один мешок потратить.

— Нас в семье много. Мы каждый год по мешку загадывать можем!

Лис вздохнул. Камень белел перед ним и совсем не казался волшебным. Что у него просить?

— Одна ночь, — напомнила Белка. — Загадывай.

— Ладно, — решился Лис. — Хочу быть самым особенным лисом в лесу.

И, подумав, добавил:

— И курей таскать так, чтобы ничего мне за это не было.

Камень ничего не ответил.

С той ночи прошло потом много дней, а с братцем Лисом как будто ничего и не произошло. Тогда собрался он в человечий не-лес, за курями. Желание или нет, а полакомиться-то хочется.

Выбрал двор, где старый слепой барбос уж и не показывался почти из будки, влез в курятню через давно проделанный лаз. Шум, конечно, поднялся: несушки квохчут, перья летят… Петух облезлый разорался со своего шестка в неурочный час. В общем, весело. Лис выкатился из курятни с курой в зубах, удачу не стал испытывать — сразу дёру. Только у самого забора заметил, что ни брехни от барбоса вслед не летит, ни проклятий. Оглянулся.

У барбосьей будки стоял мужик, замерев посреди наклона.

— Ну всё, Барбос, — глухо уронил он. — До зелёных чертей допился.

Лис коротко махнул на него зелёным хвостом и был таков.

4. Забытые заклинания

Однажды утром матушка Флокс проснулась и поняла, что что-то забыла.

Она выпила чаю со зверобоем и шиповниковым вареньем, но это не помогло.

Она вышла в поле, травы пахли пряно и терпко. Но это не помогло.

Она встретила господина Шалфея и спросила его. Господин Шалфей предположил:

— Выспаться?

— Нет, я сладко спала эту ночь.

— Выпить чаю?

— Нет, я пила чай и даже с вареньем.

— Тогда, может быть, вы забыли голову? — безразлично спросил Шалфей, а тень за его спиной мелко затряслась, словно хихикая.

Оскорблённая матушка Флокс пошла домой.

Она искала то, что забыла, на чердаке и в осенней мгле, в утренней росе и тумане на реке. Но когда забыл, что ты ищешь, это очень трудно найти. Сдавшись, матушка Флокс взяла банку шиповникового варенья и пошла к вздорной ведьме Есении.

Еська сидела на пёстром платке под кустом облепихи, срывала иногда рыжие ягоды, кидала их в рот и морщилась. В руках у неё была толстая цыганская игла, которой она низала на нитку жёлуди.

— Милая Есения, — сказала матушка Флокс, выставив банку перед собой. — Я принесла тебе дар. Скажи мне, что я забыла?

— Свои заклинания, — сказала Еська, не поднимая глаз.

Матушка Флокс охнула, прижала руки к груди и чуть не выронила варенье.

— Может быть, ты подскажешь тогда, где мне их найти? Я смотрела на чердаке, и в осенней мгле, и в речной воде…

Еська нетерпеливо вздохнула и воткнула иголку в жёлудь.

— Ну, пойдем, — сказала она, поднявшись с платка. — Банку вон там оставь.

Еська взяла матушку Флокс под руку и повела домой. Оказавшись на кухне, где всё ещё пахло зверобоем и гретым сахаром, она выдвинула ящик стола и вынула старую книжку в коленкоровом переплёте. На обложке значилось: «Заклинания матушки Флокс».

— Странно, что про варенье не забываешь, — проворчала Еська, припечатав книжкой о вытертую столешницу. — В следующем году хочу ежевичное.

5. Голоса из прошлого

Старый колодец стоял на краю посёлка. Брёвна сруба почернели от времени, а на крышке пыталась расти трава. Крышку эту на памяти Чижа и Ёлки никогда не поднимали. Ближайшие соседи колодцем не пользовались, таскали воду с реки, если нужно, но большинство давно завело себе трубопровод.

— Она сказала, что дед Георгий в колодце клад закопал, — сказал Чиж.

— Мало ли что Она сказала, — сморщилась Ёлка. Ей вообще не нравилась эта Она. От Неё было страшно.

— Ну, может, не дед. Ба тоже рассказывала когда-то про клады в колодцах.

— Бабкины сказки.

И всё же, когда солнце начало цеплять красным боком макушки деревьев, Чиж и Ёлка, особо и не сговариваясь, двинулись потихоньку к окраине. Даже не то чтоб двинулись. Просто полынь под забором у деда Георгия росла выше и крепче. А у тётушки Флокс опять попадали яблоки на дорогу. А дальше, в поле, стрекотали кузнечики, или, может, и не кузнечики, а вовсе уже сверчки.

Наступили сумерки. Час синевы, когда расстояния становятся обманчивыми, лица неразличимыми, а родители ещё не торопятся гнать домой.

— Пошли, — сказал Чиж. — Мы только посмотрим.

Оглядываясь, как воришки, они подбежали к старому колодцу по-птичьи, на полусогнутых, и спрятались за его чёрным срубом. Отдышавшись, посмотрели в глаза друг другу и кивнули решительно.

Встав в полный рост, Чиж внимательно осмотрел крышку. Она была сделана из двух створок, ничем меж собой не скреплённых. Он подцепил край одной и потянул. Ёлка, втиснувшись пальцами в показавшуюся щелку, принялась помогать, и вдвоём, под жалобы ржавых петель, им удалось открыть створку.

— Уф, — сказал Чиж и заглянул в колодец.

— Там… и нет ничего? — протянула неуверенно Ёлка.

Из колодца на них смотрела влажная чернота. Потянуло сыростью и подземным холодом, сделав кожу гусиной. Ёлка поежилась.

Чиж нашёл под ногами камешек и бросил в сруб.

Там не булькнуло и не стукнуло.

— Земля, наверное, — прошептал Чиж. — Ну, клад же в земле закопан?

— Мне кажется, там туман.

Внизу и правда белело. Чиж вгляделся, прищурился, перевесился через брёвна так, что чуть не скувыркнулся, но Ёлка его схватила за шкирку и вытащила.

И тут они поняли, что бело вокруг. Словно в тот миг, что они пялились в тёмное бревенчатое нутро, кто-то накрыл весь мир мыльной холодной пеной. Пропали поле и лес, исчезла дорога. Даже огни в домах не видать было сквозь молочную пелену. Ёлка поняла, что и не знает уже, в какой стороне они, эти дома.

Был лишь чёрный колодец — и они с Чижом посреди тумана.

— Нас сейчас предки хватятся, — пробормотала Ёлка.

И как в воду глядела:

— Ёлка! Ёлочка!.. — зазвучал мамин голос. — Иди домой. Ужин на столе!

Она чуть не рванула на этот голос, но теперь за шкирку схватили её.

— Ты куда?! — зашипел Чиж.

— Там мама зовет.

— Ничего не слышал. Там вообще поле.

Они замерли и прислушались.

— По преданьям, в урочище Старый дуб находился колодец, — услышал Чиж голос ба, странный такой, прибитый, будто бы из дальней комнаты. — В нём разбойниками было спрятано большое количество серебра, отчего вода…

Голос ба оборвался, оставив Чижа в неведении, что же стало с водой. Зато он вдруг понял другое:

— Нас ведь вообще не видно. Была бы верёвка — могли бы слазить, поискать серебро…

Ёлка вытаращила глаза и хотела было ответить что-то, но не успела придумать.

— Тебе надо — ты и лезь! — сказал Чиж сам себе как-то совсем невпопад. И не совсем своим голосом — тонким и писклявым, словно ему пять лет, как тогда, когда он хотел сделать из ее скакалки лассо и случайно бросил ее в малинник…

И рта он при этом не раскрывал.

Чиж смотрел на неё круглыми глазами.

— Ты это тоже слышишь?

— Слышу. Только, наверное, не это.

Они взялись за руки и тихонько присели у стенки колодца. Туман звучал голосами родных, друзей, учителей, друг друга. Из разных мест и лет. Они тащили с собой воспоминания, не всегда приятные. Всплывали былые обиды и несправедливости, вспыхивал стыд, или злость, или страх. Но хорошего все-таки было больше: смех друзей, играющих в старом дворике в салки; предвкушение перед первым походом в кукольный театр; восторг, когда на новый год подарили настоящий конструктор; спокойствие и уют от отцовского голоса, читающего на ночь книжку…

Над головой с треском хлопнула деревянная крышка, брызнув щепками и трухой. Убаюканные голосами Чиж с Елкой вскочили.

— Вы совсем охренели?! — заорала на них полоумная Еська Наизнанку. — Полпосёлка в туманище и депре! А ну, брысь отсюда!

Она взмахнула широким подолом юбки, и туман разнесло клочьями. Горящий тёплыми окнами посёлок вынырнул из белёсой мглы. Чиж и Ёлка разомкнули руки и побежали, обходя Еську с разных сторон, чтобы она растерялась и не схватила ни одного из них.

Но Еська их не хватала. Она проводила мелких мрачнющим взглядом, сложив руки на груди. Потом посмотрела на вновь закрытый колодец. Надо бы утром деда Георгия попросить замок на него навесить. А ещё лучше, забить к чертям. Потому нечего выпускать голоса из прошлого.

6. Невидимая тропа

Всё началось в ту ночь, когда дед Георгий увидел чёрта.

Он всегда знал, конечно, что горькая до добра не доведет, но думал, что будет это как-то… не так. Во сне, может, или в больнице под капельницами, чтобы вокруг пиликало, как в любимых Астриных сериялах, и чтобы вся семья… Георгий вздохнул. В общем, глупости думал.

А вышло всё прозаично: явился чёрт и утащил его курицу.

Тогда дед Георгий начал готовиться к неизбежному.

Первым делом, он бросил пить. Астрочка, его звёздочка, этого в нём страсть как не одобряла. Она-то, наверное, всё равно узнает… Но как-никак очиститься за оставшееся ему время Георгий попробовал.

Для верности отволок свой алхимический бульбулятор соседям Бебешкиным. Бебешкина, конечно, в крик: да как он смеет, да они таким не промышляют, да им не надо!..

Дед Георгий молча сгрузил бульбулятор на стол в их дворовой беседке, и Бебешкина осеклась под его неподъёмным взглядом.

— Муж твой инженер-конструктор, придумает что-нибудь. Хош компот варить, хош поливочную машину. Или детям играться отдайте. Не пропадать же добру.

И ушёл, не слушая её присмиревшее блеяние.

После этого из его жизни тоже что-то ушло. Дед Георгий впервые за много лет засыпал трезвым и очень грустным. В будке вздыхал Барбос. Утром не досчитались ещё одной курицы.

Георгий знал, что, когда куры кончатся, чёрт заберёт его.

Кур оставалось всего лишь трое, плюс Петька-петух. Но оно и к лучшему. Будь кур побольше, дед Георгий извёлся бы.

В первый, то есть, от начала уже в третий день он убирался в доме. Выбросил весь бесполезный хлам. Полезный — раздал. Условно полезный выпросили Чиж и Ёлка. Работал Георгий весь день, устал, как проклятый. Как заснул, не помнил. Утром еле поднялся, чувствуя, как ноет все тело. Покормил Барбоса, проверил кур. Все шло, как должно было.

Весь этот день Георгий лежал. Ныли не только натруженные мышцы. Ныла спина. Ныло всё.

«Дождь будет», — подумал он. И вдруг вспомнил про летний душ. Астра его года три пилила: почини, мол, что не как люди, хочется же, в жару чтоб — ух! А он всё откладывал и откладывал. А как Астрочка ушла, так и ненужным стало. «Завтра починю», — решил Георгий и уснул с этой мыслью. Ему оставалась как раз одна курица.

В последний курицын день тело всё ещё ныло, но Георгий решительно превозмог. Нечего тут разлеживаться, у них столько дел, а времени кот наплакал.

Душ занял его на весь день.

В бак что-то самоуправно вселилось и сдохло в нём же. Все трубы пришлось прочищать, сгнивший настил менять, стены скоблить от плесени. Дед Георгий кряхтел и корил себя, что столько лет откладывал. Вот бы сразу сделал, и сейчас проще б было, и Астрочка бы порадовалась.

Но к вечеру он закончил. Вымылся из ведра и пошёл на печку.

«Вот бы дождь был…»

Дождя в ту ночь не было — был густой туман. Туман говорил с Георгием голосом Астры, что она его, дурака и без душа любит, но вот был бы душ, а то всё в тазу да в тазу, как не люди.

— Сделал я твой душ, не пили, — отвечал дед Георгий сварливо, но очень довольно.

И они долго ещё говорили.

На утро явилась Еська.

— Дед, а дед, сделай доброе дело, заколоти колодец? С мелюзгой этой никакого порядка нет, потерянное поколение. Родители их, если и знали, то не сказали, а если сказали, то кто их сегодня слушает? Провалятся ещё вниз, засранцы, а то и весь посёлок провалят.

— А-а… — глубокомысленно протянул дед Георгий. Ему всё стало ясно.

— Тебе нужно может, чего? — спросила Еська и посмотрела на него с прищуром. — А.

Ей тоже стало всё ясно.

— Я щас сделаю, Есенька. Ты мне только скажи, дождь-то будет?

Она пожевала губами и нехотя пообещала:

— Будет.

Георгий забил колодец длинными толстыми гвоздями. Хотел прибить ещё свежих досок сверху, потом передумал: доски сгниют, чёрный сруб останется. Гвозди из него торчать будут — кто-то да вытащит. Потерянное поколение.

Дед Георгий вспомнил себя-ребёнка. Думал ли он тогда, как открыть колодец? Хотелось ли ему? Вряд ли. Зачем? Хотя… он и ребёнком-то себя не мог представить. Может, он всё время был дедом?

Но деду — ему сегодняшнему — очень хотелось открыть. Послушать ещё раз Астрочку.

— Завтра ночью к тебе приду, — проворчал он, отвернувшись от сруба к полю, за которым качался лес. Грань между ними почти что стёрлась.

Дома по двору ходил понурый петух, скучал по своим несушкам. Георгий бросил ему зерна. Прикинул, что ещё можно сделать.

Участок без Астры давно одичал, выжили только астры. Они не требовали ни полив, ни подкормку, росли сами по себе и через год-другой после ухода хозяйки захватили всю пригодную землю. Георгий пробовал отвоевать делянку для бульбулятора, но цветы душили, что он ни высаживал. А изничтожить все астры рука бы не поднялась.

«Может Еське букет нарвать?» — подумал Георгий и тут же выбросил эту мысль. Это Астрины астры.

Ночью чёрт не забрал петуха. Он забрал Барбоса.

Дед Георгий долго смотрел на пса, лежащего бездыханно в цветочной клумбе. Потом пошел за лопатой.

Похоронив Барбоса под астрами, Георгий выпил голого кипятка. Чай закончился. Уже почти всё закончилось.

Небо с рассвета хмурилось, ныли колени. Собирался обещанный Еськой дождь.

Что с петухом-то делать?

Петька, нахохлившись, сидел перед курятником. Ему было одиноко.

— Все там будем, Петюнь, — вздохнул дед Георгий и свернул петуху голову.

Как ощипывать и потрошить, его руки ещё не забыли. Петух был старым, как он. Только в суп сгодится. Поставив бульон, Георгий пошёл к Бебешкиным спросить пару картошек. Вроде как в долг. Неловко. Хотя он же им подарил целый бульбулятор.

Бебешкина дёрнула ему из грядки ещё морковку и нащипала зелёни. И луковицу дала. И четвертушку хлеба.

Суп вышел вкусным, хоть и жидковатым. Георгий с удовольствием пообедал. Потом задумался, что делать с оставшейся почти полной кастрюлей. Он за день не доест. Соседям стыдно нести. Бебешкина уж точно получше него готовит.

Тут на удачу мимо забора проплыла мятая тулья зелёной шляпы.

— Эй! Эй, Шалфеюшка! — крикнул Георгий с крыльца.

Шляпа остановилась. Воодушевившийся дед Георгий схватил кастрюлю и побежал с ней к калитке. Толкнул скрипучую.

— Шалфеюшка, здравствуй. Ты супу, часом, не хочешь? А то многовато вышло мне одному.

Шалфей втянул носом.

— Пахнет уходом без сожалений, — заметил он.

— Это Петька. Был, — неловко объяснил дед Георгий.

Шалфей взял кастрюлю. Потом вернулся с маленькой баночкой золотистого солнечного варенья.

— Осталось с прошлого года чуть-чуть. Возьмёте?

Дед Георгий поблагодарил и взял банку.

Ближе к вечеру пошел дождь. Сердце радостно дрогнуло, когда первые капли ударили по стеклу. Застучало по крыше, по листьям астр, по перилам крылечка. Зажурчала вода по трубкам старого водосбора, потекла в бак над душем. Дед Георгий забегал по дому, собирая банные принадлежности.

Очень быстро стемнело. До сарайчика с летним душем он бежал уже в густых сумерках. Дождь тёк ему за шиворот, превратившись в ливень, потом тёк из душевой лейки — холодный, ничуть не летний.

— Ух! — кричал дед Георгий барабанящему снаружи ливню и растирался мочалкой. — Ух, хорошо!

Возвращался в кромешной тьме, не одеваясь, не боясь, что кто-нибудь увидит его нагим. Лило стеной, забрызгивая грязью шлёпки на босу ногу и тут же их омывая. Дед Георгий бросил шлёпанцы у порога, завернулся в чистую простыню и залез на тёплую печку. Там пил кипяток с лепестками астр и ел хлеб с осенним вареньем. Ему было действительно хорошо и радостно.

Когда ливень сошёл на нет, Георгий понял: пора.

Он влез в старый брючный костюм, откопанный со дна шкафа, надёванный единственный раз: на свадьбу. Ни туфель, ни приличных ботинок, конечно, не было. Георгий махнул рукой, хулигански хмыкнул и обулся в шлёпки.

На дворе стояла прозрачная ночь. На тёмных кустах, как звёзды, светлели поздние астры. Георгий подумал, что впервые слышит их запах. Астры пахли полынью.

Он вышел в поле. Тучи подразвезло, в их прорехах, как астры, светились яркие звёзды. У опушки леса его встретил Барбос и побежал впереди, указывая дорогу — невидимую живым тропу, в конце которой Георгия ждала его Астра.