Осень

Глава 1

Осень

Часть первая. Школа

— Александр Сергеевич Пушкин очень любил осень! — объявила на весь класс Александра Сергеевна, учительница литературы, размахивая небольшим томиком стихов поэта. Она поправила очки, облизнула напомаженные губы и, ткнув наманикюренным пальцем в страницу, вдруг завыла в потолок:

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса…

Она читала с таким выражением, будто сама была музой, а не учительницей тридцати пяти лет в больших очках. В классе стояла тишина, но не та о которой мечтают все учителя, а тишина подростков, которые отключились от реальности и ушли в свои телефоны под партами.

Александра Сергеевна оторвалась от книжки и обвела класс взглядом. Ученики сидели подозрительно тихо: не хихикали, не перешёптывались, не кидались бумажками. Она не совсем поняла причины такого затишья и на всякий случай принюхалась. Но нет, воздух был чист. Пахло мелом и мокрой тряпкой. Она довольно улыбнулась и развернулась к доске.

«Пушкинская осень» — вывела она мелом тему урока. На мягком знаке мел рассыпался в пальцах.

— Домашнее задание: выучить стихотворение наизусть, — добавила она, стряхивая крошки. — И завтра будем писать с вами сочинение на тему «Почему Пушкин любил осень?».

Из задних рядов донёсся тяжёлый, обречённый вздох. Кто-то шепнул: «Опять этот Пушкин». Но Александра Сергеевна сделала вид, что не расслышала.

Она не знала, что через несколько сотен километров от её уютной школы, на выжженной полосе земли, другой человек — не ученик, не поэт, а караульный с автоматом — будет смотреть на жёлтые листья и думать о том же самом стихотворении.

Часть вторая. Блиндаж

Осенью похолодало. Это было не то мягкое, золотое похолодание Пушкина, когда «дымка ложится на поля» и хочется закутаться в плед с книгой. Нет. Это была злая, липкая, пронизывающая до костей сырость, от которой не спасали ни бушлат, ни вязаные носки, ни двойное бельё.

Печку в блиндаже стали топить всю ночь. Но никто не просыпался, чтобы поддержать огонь: за день уставали так, что проваливались в сон без сновидений, как в чёрную яму. Забивали печь дровами с вечера — горбылём, распиленными ящиками, обломками мебели из разбомблённого дома — и засыпали вповалку.

Караул менялся в два часа ночи.

Смена приходила уставшая, вымотанная. С улицы она несла дрова, придерживая автоматы, и уже знала, что печь почти выгорела. Люди, не зажигая света, чтобы не демаскировать позицию, на ощупь вешали оружие на гвозди, скидывали берцы, стаскивали бушлаты и шапки. Нашаривали в темноте свои тапки и потом закидывали дрова в печь. Подземная сырость отступала, дрова трещали, разгораясь, и в блиндаже становилось почти уютно — если это слово вообще применимо к землянке, где на нарах вповалку спят восемь человек, а потолок подпирают брёвна.

Караул залезал на нары, накрывался с головой уже отсыревшим одеялом, согревая его собственным дыханием. Если удавалось поймать кота — серого, полосатого, который уже второй месяц жил при батальоне, ловя мышей и крыс, — его заталкивали под одеяло. Под равномерное мурлыканье засыпали быстрее. Кот никогда не убегал, пока человек не заснёт. Как только тот начинал храпеть, кот осторожно выбирался наружу и возвращался к ловле. Трупов он не оставлял, съедая их полностью.

Осеннее утро начиналось с обстрела. Печь к тому времени выгорала, но зато и не дымила — не демаскировала блиндаж. Прилёт. Сначала свист, потом — удар. Земля вздрагивала. Кто-то матерился, кто-то просто натягивал одеяло на голову: дескать, всё равно.

Караул менялся. Вставали за полчаса до смены — в пять утра, пока ещё не рассвело, чтобы успеть выпить кофе и сбегать в туалет. Туалет находился на некотором расстоянии от блиндажа, к нему вели окопы. Сам он был наверху, между кустарником — жалкая будка из досок и плёнки, с дырой в полу.

На дне окопа жёлто-красный ковёр листвы шуршал под ногами. Берёзовые листья липли к мокром берцам. Кое-где торчали запоздалые грибы — рядовки, которые никто не собирал. Минное поле начиналось в тридцати метрах.

Караульный бежал в туалет, прислушиваясь к выстрелам и свисту в воздухе. Он был готов в любую минуту упасть на бегу — прямо в листву, в грязь, в лужу. Рядом с туалетом он останавливался, прислушивался. Если было затишье, то вырывался вперёд и захлопывал за собой дверь.

Обратно бежалось легче — дело сделано.

Чайник к тому времени вскипал на газовой горелке. Свет тусклой лампочки чуть мерцал.В кружку насыпали растворимый кофе — «Жокей», — две ложки сахара, заливали кипятком. Караул пил кофе, закуривал сигареты, доставал телефоны. Спутниковый Wi-Fi работал — значит, с тарелкой за ночь ничего не случилось. Это была маленькая победа.

«С добрым утром!» — писал караульный жене, делая горячий глоток. В телефоне дрожала фотография: их дочка в школе. Он смотрел и не мог вспомнить, когда в последний раз видел дочку вживую.

«У нас тут осень, — добавлял он. — Красиво».

Эти слова были ложью и правдой одновременно. Красиво — да, если смотреть на багрец и золото, не думая о минах. Но он уже научился смотреть так. Иначе сойдёшь с ума.

«Привет, любимый, — появлялся ответ. — У нас дождь. У Кати сегодня в школе сочинение про осень».

Караульный касался пальцами экрана и улыбался. Потом оборачивался к напарнику, молодому парню который ещё не брился — щетина росла клочьями:

— Идём.

Автоматы вешали на шею и выходили из блиндажа.

Часть третья. Тропа к штабу

Шли мимо подземной бани — раз в неделю её топили и это было единственное удовольствие. Мимо дровницы, замаскированной сетью, где вечно не хватало дров. Мимо верёвок на деревьях, на которых сушилась постиранная одежда — нательная и носки, отсыревшие за ночь. Всё это пахло дымом, сыростью и почему-то сладковатой гнилью.

За деревьями было зябко и скользко. Листва под ногами превратилась в кашу. Холодное солнце местами пробивалось сквозь ветви, иногда ослепляя глаза — и в эти секунды караульный щурился, как кот.

У штабного блиндажа ещё дежурила ночная смена. Два человека сидели на корточках у входа, курили и смотрели в телефоны. Увидев своих, они лениво поднялись.

— Здорово, парни! — крикнул караульный. — Как ночь прошла?

— Ночь спокойно, — ответил один, старший, с сединой в нестриженой бороде. — Под утро только кассетами стали бить. Устали в укрытие бегать! Вы, кстати, под ноги смотрите: сто процентов, где-то неразорвавшиеся лежат.

Караульный кивнул. Он уже привык к этому — к неразорвавшимся минам, к растяжкам, к тому, что каждый шаг может стать последним. Страх притупился, но не исчез. Он жил где-то в пояснице, в затылке, в сведённых плечах.

— Если увидим, сообщим, — пообещал караульный. — Сапёров тогда вызывайте.

До места дошли без происшествий. Всё вдруг почему-то затихло. Это было плохим знаком, но караульный решил не думать о плохом.

Часть четвёртая. Секрет

Два «секрета» — наблюдательных поста — были замаскированы в конце лесополосы, у самой дороги. Оттуда просматривался участок поля, разбитая грунтовка и край деревни, из которой уже три месяца никто не выходил. Посты выполняли функцию глаз и ушей: докладывать штабу обо всём, что движется к ним, и не дай бог летит.

Смена бойцов состоялась быстро, без лишних слов. Те поспешили уйти, пока тихо. Караульный забрался в свою нору — выкопанный в склоне окопа углубление, где можно было только сидеть, вытянув ноги. Там лежал только пустой ящик из под снарядов и окопная свеча.

Караульный повесил автомат на гвоздь, прибитый к самому потолку. Потом выглянул из норы, поставил локти на край окопа и огляделся.

Тут же обнаружил, что за ними увязался кот.

Полосатый сидел на холмике с пожухлой травой, в метре от окопа, и нюхал воздух. Его усы подрагивали. Потом он вдруг вытянул морду, уставился круглыми зелёными глазами прямо на караульного и издал странный звук — не мяуканье, а что-то вроде тихого, вопросительного «мрр?».

Порыв ветра сорвал жёлтые листья с деревьев и осыпал их. Несколько штук упали на кота. Тот лениво стряхнул их лапой.

Караульный посмотрел на листья, на кота, на низкое небо, на тени кривых деревьев на краю дороги — и вдруг, сам не понимая зачем, произнёс:

— Александр Сергеевич Пушкин очень любил осень.

Кот моргнул. Потом лениво почесал лапой за ухом, прищурился и высунул кончик языка — будто дразнился. Или, может быть, показывал, что думает о Пушкине, об осени, о людях, которые сидят в сырых норах с автоматами, потому что им больше делать нечего.

Караульный хотел сказать что-то ещё, но в этот момент где-то за лесом глухо ударило. Один раз. Второй.

Кот, не торопясь, спрыгнул с холмика и исчез в кустах, оставив на листьях цепочку следов. Осень продолжалась.

Вместо эпилога

В школьном классе Александра Сергеевна проверила тетради. Одно из сочинений заканчивалось так:

«Пушкин любил осень, потому что осень — это время увядания, но красивого. А я люблю лето, потому что летом не надо топить печку и можно ходить в футболке. Скоро зима, а зима на войне — это ещё хуже. Так мой папа говорит. Я жду папу».

Александра Сергеевна поставила четвёрку («не раскрыта тема любви к осени») и закрыла журнал. За окном школы тоже кружились жёлтые листья. Но она их уже не замечала.