Орган вдохновения

Глава 1

Серёжа швырнул тетрадь по математике на диван, растянулся и тяжело, со вкусом вздохнул.

— Всё, — уныло пробормотал он, разглядывая потолок. — Силы мои кончились. Мне уже целых десять лет, а я ещё ни одного подвига не совершил!

Да и когда теперь? Жизнь летит со скоростью поезда.

Не за горами двадцать, потом сорок пять, старость, пенсия…

Поздно метаться. В моём почтенном возрасте великими людьми уже не становятся.

Старинные напольные часы в углу комнаты вдруг как-то странно, простуженно хрипнули. Вместо привычного «тик-так» из деревянного корпуса раздалось отчётливое: «Ну и ну!».

Серёжа подскочил.

Дверца часов, которая поддавалась только маминому ключу, с тихим щелчком отворилась. Внутри, между медными гирями, сидел крошечный человечек в серебряном камзоле и смешном колпачке из часовой шестерёнки.

— Ты кто? — вытаращил глаза Серёжа.

— Я — мастер Тик-Так, главный смотритель Минутной Стрелки, — представился человечек, поправляя крошечные очки. — Я терпеть не могу, когда десятилетние старички скрипят, как несмазанная телега! Поздно метаться? Жизнь кончена?

А ну-ка, шагай со мной!

Человечек с силой потянул Серёжу за руку.

Он и охнуть не успел, как комната куда-то испарилась, а он сам обнаружил себя стоящим посреди удивительного, залитого солнцем города, где вместо мостовой крутились огромные, начищенные до блеска шестерёнки, а дома были похожи на раскрытые старинные книги.

— Где это мы? — прошептал Серёжа, заворожённо вглядываясь.

— В Стране Вечного Заката, — гордо ответил Тик-Так. — Здесь живут те, кто сумел приручить Время. Смотри внимательно и мотай на свой десятилетний ус!

Они пошли по дорожке, и Серёжа увидел почтенного старца в белоснежной римской тоге. Старец сидел на каменной скамье и с упорством первоклассника выводил на восковой дощечке незнакомые буквы.

— Это Марк Катон, римский сенатор, — шепнул проводник. — Знаешь, сколько ему лет? Восемьдесят! И он только что решил выучить греческий язык. И, представь себе, выучит в совершенстве!

Не успел Серёжа удивиться, как из соседней оливковой рощи донеслись чарующие звуки флейты. Музыка была такой чистой и бодрой, что ноги сами просились в пляс. Серёжа заглянул за кусты и увидел седобородого крепыша с широким лбом, который увлечённо перебирал пальцами по отверстиям инструмента.

— А это сам Сократ, — улыбнулся Тик-Так. — В свои семьдесят лет он решил, что без музыки его мудрость будет неполной. Взял и научился играть на инструментах так, что заслушаешься!

Они двинулись дальше и оказались перед огромным зданием с прозрачной стеклянной крышей. Внутри бурлила такая работа, что Серёже показалось, будто он попал на всемирную стройку. Он заглядывал в окна и открывал рот всё шире.

На высоченных лесах, задрав голову к потолку, яростно водил кистью Микеланджело.

Рядом, поправляя бархатный берет, широкими мазками правил огромный холст великий Тициан — оба они перешагнули порог восьмидесятилетия, но их руки не знали дрожи!

Чуть дальше, у распахнутых дверей, выходящих в цветущий сад, старик в соломенной шляпе и с пышной белой бородой увлечённо наносил мазки на гигантское полотно. Это был Клод Моне. В свои 82 года, почти ослепнув от катаракты, он ориентировался по надписям на тюбиках и писал свои знаменитые кувшинки по памяти, заставляя весь мир восхищаться сиянием красок.

А на просторной солнечной веранде, уютно устроившись в кресле-качалке, благообразная старушка в чепце выводила кистью яркие домики, повозки и заснеженные холмы. На её картинах шумел весёлый деревенский праздник.

— Знакомься, это Бабушка Мозес, — улыбнулся Тик-Так. — Всю жизнь она была обычной фермершей и вышивала. А в 76 лет из-за артрита руки перестали держать иголку. И тогда она впервые взяла кисть! Сейчас ей сто лет, её картины выставляются в лучших музеях мира, а она рисует так, будто её творческая жизнь только начинается.

В соседней комнате, заваленной рукописями, старик с пронзительным взглядом ставил финальную точку в огромной книге. Это был Гёте, завершавший своего «Фауста». Ему тоже было восемьдесят!

А чуть дальше немецкий историк Леопольд Ранке в свои 91 увлечённо дописывал «Мировую историю».

В лаборатории старик Ньютон в 85 лет с юношеским азартом настраивал сложный оптический прибор, не обращая внимания на усталость.

— Ну что, юноша, всё ещё считаешь, что в десять лет жизнь катится к закату? — с лукавинкой спросил Тик-Так.

— Ого… — только и смог вымолвить Серёжа. — Они же… вообще не останавливаются!

— А теперь самое интересное. Гляди туда!

Они очутились на краю бескрайнего зелёного луга.

Навстречу им на велосипеде, лихо закладывая виражи, мчался крепкий старик с огромной седой бородой, в простой крестьянской рубахе. Он затормозил так, что из-под колёс полетела трава, легко соскочил на землю и, подмигнув Серёже, вдруг… присел на одной ноге! Вторую ногу он вытянул вперёд, прямо как заправский гимнаст.

— Раз! Два! Три!.. — Серёжа заворожённо считал.

Старик присел больше сорока раз, ни разу не сбившись с дыхания!

— Знакомься, Серёжа, это Лев Николаевич Толстой, — торжественно объявил часовой человечек. — Ему семьдесят девять. Он только что лихо управлялся в поле с косой. А ещё он обожает кататься на коньках, ездить на велосипеде и скачет на лошади. Ну как, похож он на дряхлого старика?

Серёжа отрицательно замотал головой. Ему стало ужасно стыдно за свои недавние вздохи на диване. Но не успел он перевести дыхание, как мимо них по беговой дорожке луга, легко и размеренно дыша, промчался сухощавый, подтянутый старичок в ярком тюрбане и со сверкающей белоснежной бородой.

На его груди был прикреплён номер.

— А это легендарный «Крылатый сикх» — Фауджа Сингх, — с гордостью кивнул Тик-Так. — Знаешь, когда он всерьёз занялся бегом? В восемьдесят девять, чтобы пережить личное горе! А ровно в сто лет он стал первым вековым жителем планеты, который официально преодолел марафонский забег в сорок два километра! И посмотри, как он держит спину!

Тем временем луг постепенно заполнился другими удивительными звуками и голосами. Серёжа видел, как мимо проходят люди, чьи имена знали во всём мире:

Итальянский композитор Джузеппе Верди в 80 лет написал свою блистательную, полную искромётного юмора и молодой энергии комическую оперу «Фальстаф».

Композитор Игорь Стравинский в 88 лет яростно и вдохновенно дирижировал оркестром.

Поэты Беранже (до 77 лет) и Виктор Гюго (до 83 лет) декламировали стихи, от которых по коже бегали мурашки.

Академик Иван Павлов в 87 лет ставил сложнейшие научные опыты, двигаясь быстрее своих молодых ассистентов.

Древнегреческий драматург Софокл в 90 лет дописывал свою лучшую трагедию.

Философы Диоген и Демокрит спорили о тайнах мироздания, а неподалёку шутил и улыбался в свои 94 года великий пересмешник Бернард Шоу.

— Запомни, мальчик, — тихо, но веско сказал мастер Тик-Так, и его камзол вспыхнул золотым светом. — Старость — это не количество морщин.

Это когда человеку становится лень думать, учиться и удивляться.

Пока в тебе живёт любопытство и дисциплина, твоё Время всегда будет работать на тебя. Хоть в десять лет, хоть в девяносто четыре!

В глазах у Серёжи зарябило. Шестерёнки закружились, колесо велосипеда Толстого превратилось в маятник старинных часов, и… Серёжа очнулся на своём диване.

Он вскочил, подбежал к столу и решительно схватил тетрадь по математике.

— Поздно метаться? Ну уж нет! — весело крикнул он часам. — У меня впереди ещё как минимум лет сто активной творческой деятельности! Жди меня, греческий язык, музыка и велосипед!

Математика была побеждена. Но настоящий экзамен ждал Серёжу впереди.

Одно дело — воодушевиться под влиянием сказочного путешествия, и совсем другое — превратить этот запал в ежедневный труд.

Вдохновлённый Страной Вечного Заката, Серёжа решил развернуть бурную деятельность.

Старый рояль в гостиной, на котором последние три года сидел лишь огромный плюшевый медведь, был торжественно расчехлён.

Серёжа объявил родителям, что начинает штурм музыкального искусства.

Однако уже через две недели карета романтики разбилась о суровую реальность. Серёжа сидел перед раскрытым инструментом, багровея от злости.

Упрямая баховская маленькая прелюдия никак не хотела складываться во что-то красивое: левая рука опаздывала, правая спотыкалась на каждом повороте, а спина нещадно затекала. За окном так заманчиво светило солнышко и пели птицы!

Вдобавок, попытавшись повторить толстовский «пистолетик», Серёжа ушиб колено.

— Всё, бросаю! — в сердцах крикнул Серёжа, потирая ногу, и замахнулся, чтобы захлопнуть крышку рояля. — Никакого огня в глазах. Одно мучение. У меня просто нет таланта...

В ту же секунду старинные часы в углу оглушительно зашипели, будто внутри закипел крошечный чайник. Дверца распахнулась, и мастер Тик-Так, едва не потеряв свой колпачок-шестерёнку, сердито крикнул:

— Отставить погром! Руки прочь от клавиатуры! Я вижу, тут требуется экстренная музыкально-временная помощь. А ну-ка, хватайся!

Минутный вихрь — и они приземлились на тихой, залитой мягким вечерним светом улочке, откуда со всех сторон доносились звуки музыкальных инструментов.

Это был Музыкальный квартал Страны Вечного Заката.

Они остановились у открытой террасы, увитой цветущим плющом.

За роскошным концертным роялем сидел безупречно одетый пожилой джентльмен с пышным облаком белоснежных волос. Из его кармашка кокетливо выглядывал платок, а лицо светилось такой детской, искренней радостью, словно он только что выиграл главный приз в лотерее. Его руки летали по клавишам с невероятной лёгкостью. Рояль не просто звучал — он пел.

— Кто это? — заворожённо прошептал Серёжа.

— Великий Артур Рубинштейн, — улыбнулся Тик-Так. — Ему здесь далеко за восемьдесят. Знаешь, в чём его секрет? Он влюблён в саму жизнь.

Он играет уже три четверти века, но каждый раз — будто впервые.

Заметив гостей, Рубинштейн мягко снял руки с клавиш, обернулся и весело подмигнул Серёже:

— Молодой человек! Если вы садитесь за инструмент с мыслью «о боже, опять эти этюды», музыка от вас сбежит.

Любите каждую ноту, как вкусную шоколадную конфету! Дисциплина — это не тюрьма, это ваш пропуск на праздник жизни!

Не успел Серёжа осмыслить услышанное, как мастер Тик-Так увлёк его к соседнему зданию, откуда доносилась настоящая буря.

Инструмент буквально стонал и взрывался от невероятной, почти гипнотической вулканической энергии.

За роялем в строгом галстуке-бабочке сидел худощавый старик с пронзительным, лукавым взглядом. Его пальцы были на удивление плоскими — он не выгибал их, а держал почти горизонтально. Но то, что эти пальцы вытворяли с клавишами, казалось чистой магией. Звук был такой силы, будто играл целый оркестр.

— Это Владимир Горовиц, — с благоговением произнёс Тик-Так. — В свои 82 года он своими концертами заставил весь мир плакать от восторга. Посмотри на его руки — время бессильно, когда внутри горит такой термоядерный реактор!

Горовиц резко оборвал оглушительный пассаж, повернул голову к окну и хитро прищурился:

— Что, мальчик, пальцы не слушаются? Хватит их жалеть! Рояль — это дикий зверь. Либо ты подчинишь его своей воле, либо он сбросит тебя в канаву уныния. Играй сердцем, а время… подождёт в прихожей!

Чуть дальше по улочке, из раскрытого окна небольшого дома, донеслись глубокие, бархатные звуки, от которых у Серёжи перехватило дыхание. Это пела виолончель. За инструментом, прикрыв глаза, сидел благообразный старец. Каждое движение его смычка казалось абсолютно естественным, словно инструмент был продолжением его тела.

— Это великий виолончелист Пабло Казальс, — шепнул Тик-Так. — Ему девяносто пять лет, и он начинает каждый день свой с Баха. Знаешь, когда его в девяносто лет спросили, почему он до сих пор репетирует по несколько часов в день, маэстро улыбнулся и ответил: «Потому что мне кажется, что я всё ещё делаю успехи!».

Рядом с ним, на залитой солнцем лужайке, стоял подтянутый, невероятно элегантный пожилой мужчина со скрипкой. Его пальцы порхали по грифу с молниеносной быстротой, а смычок извлекал из инструмента хрустальные, пронзительно чистые ноты.

— А это Натан Мильштейн, — продолжил человечек. — В свои 82 года он давал сложнейшие концерты, доказывая всему миру, что для истинного мастерства и лёгкости рук возраста не существует.

Прямо на ступенях соседней ратуши другой скрипач устроил настоящее шоу. Смычок в его руке летал со свистом, длинные серебряные волосы развевались, а сам он яростно притопывал ногой. Это был Иври Гитлис. В свои девяносто с лишним лет он играл так дерзко, непредсказуемо и страстно, что вокруг мгновенно собиралась толпа.

Заметив Серёжу, Гитлис подмигнул ему, не прерывая сумасшедшего пассажа, и крикнул:

— Музыка — это свобода, парень! Не бойся ошибиться, бойся быть скучным!

Не играй просто ноты — выплёскивай душу! Время никогда не поймает того, кто летит на полной скорости!

Они свернули на широкую площадь, где Серёжа застыл от грандиозного зрелища. Огромным оркестром, исполнявшим мощную, сокрушительную симфонию, управлял величественный старец с безупречной осанкой и пышной гривой белоснежных волос. Он дирижировал без палочки, одними ладонями, и сотня музыкантов подчинялась малейшему движению его пальцев.

— Это Леопольд Стоковский, — благоговейно произнес Тик-Так. — Ему девяносто три года. И знаешь что? Буквально на днях он подписал новый контракт со звукозаписывающей студией на целых семь лет! Он не думает о финише, он планирует будущее на годы вперёд.

А в тихой, уединённой беседке неподалеку, залитой мягким светлым тоном, за роялем сидел хрупкий, маленький дедушка. Ему было девяносто девять лет! Это был Мичислав Хоршовский. Его глаза уже почти ничего не видели, и он играл сложнейший концерт полностью на память. Но какая это была игра! Пальцы касались клавиш с такой невероятной, прозрачной и чистой нежностью, словно баюкали хрустальное чудо. Время будто остановилось вокруг его инструмента, боясь спугнуть эту столетнюю гармонию.

На самом краю квартала, где царила строгая, почти священная тишина, стоял каменный домик. Внутри, в окружении огромных стопок нот Баха, Бетховена и Листа, за инструментом сидел благородного вида старец. Его движения были скупыми, мудрыми и невероятно точными.

Это был Клаудио Аррау. В свои 86 лет он выглядел как древний философ, познавший тайны вселенной. Каждая нота, вылетавшая из-под его пальцев, была глубокой, бархатной и весомой. В его игре не было спецэффектов — только чистая, звенящая правда композитора.

— Маэстро Аррау, — тихо представил его проводник. — Человек, который превратил исполнение музыки в служение. Он до самых последних дней жизни разучивал новые сложнейшие программы, утверждая, что мозг пианиста должен развиваться непрерывно.

Аррау поднял глаза от очередной партитуры и посмотрел на Серёжу с бесконечной теплотой:

— Юный друг, никогда не спеши. Время — это не враг, который убегает. Это холст. Великая музыка требует терпения и упрямства. Твои пальцы заиграют только тогда, когда твоя голова поймёт, ради чего ты это делаешь. Учись вслушиваться в тишину между нотами.

А в соседней комнате окна были плотно занавешены тяжёлыми шторами, и внутри царил густой полумрак. Лишь одинокая лампа на пюпитре выхватывала из темноты клавиши и размашистые нотные листы. За роялем сидел статный, крупный старик с мощным волевым лицом и огромными руками.

Музыка, исходившая из-под его пальцев, заполняла всё пространство до краёв — она была строгой, масштабной и потрясающе точной.

— Это великий Святослав Рихтер, — благоговейно шепнул Тик-Так. — Один из самых непреклонных титанов двадцатого века. Знаешь, почему он играет в темноте? Он терпеть не мог, когда люди отвлекаются на внешность пианиста, и заставлял их слушать только саму музыку. До восьмидесяти лет он ездил с концертами по самым маленьким, глухим городкам, возил с собой инструмент и занимался до седьмого пота.

Рихтер снял руки с клавиш, вгляделся в темноту зала и его глубокий голос прозвучал как манифест:

— Никаких фокусов, мальчик. Искусству не нужны оправдания. Я занимался часами — и в молодости, и в пятьдесят, и в восемьдесят лет.

Каждый божий день, в любых условиях. Талант — это лишь открытая дверь, но войти в неё можно только через колоссальный, ежедневный труд.

Будь честен перед инструментом.

— Ну что, Серёжа, возвращаемся? — спросил мастер Тик-Так, когда звуки инструментов слились в один величественный аккорд.

— Да, — твёрдо ответил Серёжа. — Кажется, я начинаю понимать.

Снова родной диван, раскрытый рояль и упрямая прелюдия Баха на пюпитре.

Но липкий детский страх исчез.

Серёжа вспомнил сияющие глаза Рубинштейна, яростную энергию Горовица, мудрое спокойствие Аррау, одинокую лампу над клавишами Рихтера, глубокое дыхание виолончели Казальса, поющую скрипку Мильштейна, бунтарский дух Гитлиса, волевой жест Стоковского и столетнюю нежность Хоршовского. Абсолютно разные характеры, но никто из них не позволил времени сделать себя скучным и ленивым.

Серёжа посмотрел на свои руки и понял: дисциплина — это топливо для свободы. Микеланджело не махал кистью легко, у него затекала шея.

Клод Моне не видел чётких контуров, но рисовал.

Бабушка Мозес превозмогала боль в суставах ради ярких красок.

Фауджа Сингх бежал километры наперекор вековому возрасту.

Рихтер запирался часами в темноте с нотами.

Мальчик усадил себя за клавиши. Спина прямая, плечи свободны.

— Так, Бах, — задорно шепнул Серёжа. — Посмотрим, кто кого.

Рубинштейн велел любить каждую ноту, Горовиц — не трусить, Аррау — не спешить, Рихтер — трудиться до конца, а Гитлис — ничего не бояться!

Он нажал первую клавишу.

Медленно, упрямо, преодолевая сопротивление собственного тела, но с огромным удовольствием.

Прошёл год.

Этот год не был идеальным. Бывали дни, когда пальцы всё равно не слушались, но Серёжа вспоминал суровый взгляд Рихтера в темноте, вздыхал и продолжал заниматься.

И вот наступил этот день. В концертном зале музыкальной школы яблоку негде было упасть — шёл весенний концерт. На сцену, слегка поправляя воротничок белой рубашки, вышел Серёжа. Он казался взрослее, плечи развернулись, а в движениях появилась уверенная собранность.

Он сел за рояль. Зал затих. Серёжа занёс руки над клавишами, на секунду зажмурился, представив летящий велосипед Льва Толстого, марафонский бег Фауджи Сингха, строгую лампу Рихтера, лукавый прищур Горовица и залитые солнцем шестерёнки, и нажал первую ноту.

Музыка полилась — сначала робко, а затем мощно, бодро и чисто.

В каждом аккорде, в каждом переливе звуков чувствовалась такая яростная энергия и радость жизни, что зрители в первых рядах подались вперёд.

Серёжа играл и улыбался. Он приручал эти упрямые клавиши. Заставлял время звучать.

Когда смолк последний аккорд, зал взорвался аплодисментами.

Мама тайком вытирала слёзы гордости.

Вечером того же дня Серёжа возвращался домой.

В рюкзаке лежала его первая грамота за музыкальные успехи.

Он вошёл в комнату, где в углу всё так же чинно стояли старинные напольные часы.

Медные гири мягко поблёскивали в свете вечернего солнца.

Серёжа подошёл к ним вплотную, бережно коснулся пальцами полированного дерева и тихо, но твёрдо сказал:

— Ну что, главный смотритель, первый маленький подвиг засчитан?

Часы на мгновение замерли, а затем отозвались гулким, глубоким и на редкость довольным звоном: «БОМ!».

А

после этого маятник снова закачался в своём привычном, мудром ритме.

В этом темпе больше не было спешки — в нём была бесконечная, открытая для любых подвигов жизнь.