Опус воскресения

Глава 1

Сон всё не приходил.

В полумраке собственного дома было неуютно. Сколько бы я ни убеждал себя в обратном, в подсознании вечно роились мысли: кто-то прячется в тенях, кто-то наблюдает, и стоит только сомкнуть глаза — все они выйдут на охоту, набросятся на беспомощного меня и растерзают. Кто и зачем — вопросы бессмысленные, ведь каждого так или иначе окружают неприятели, которым во что бы то ни стало нужно противостоять, и нет никакой разницы, с какой целью тебе стремятся причинить зло — это происходит совершенно естественным образом, возможно, безо всякого умысла.

Но во сне я уже не беззащитен. Там я — бог, начальник надо всеми и сама добродетель; всегда справедливый и мудрый архистратиг, одолевший зло. Даже тьма там особенная — мягкая как перина, обволакивающая всё тело. В ней нет никакой угрозы, ведь это распростёртое небытие, всегда гостеприимное и учтивое, движущееся по пятам.

Тогда я вышел на кухню — по крайней мере, так мне казалось — и стал свидетелем престранной сцены, что явно не поспособствовало избавлению от бессонницы.

Коренастый мужчина средних лет нервно прохаживался по маленькой, будто бы на глазах сжимавшейся комнате, и что-то бубнил себе под нос. Акцент выдавал в нем иностранца — тем не менее, для озвучивания мыслей в пустоту он предпочел неродной язык. Тогда я начал считать, что обязан был видеть это, и именно поэтому оказался в чужой квартире и в другое время суток. Да, то была уже не ночь — сквозь мутные оконные стекла пробивался неуместный рассвет.

— Научная революция… Да, наконец то, о чем доселе нельзя было и мечтать, будет у нас в руках! Совершенный разум! Как же долго мы шли к этому, Мегури! Как же долго…

На холодильнике несколько дешевых магнитов надежно хранили фотографию его выпускного класса. В улыбчивом парне с идеальной осанкой я с трудом узнал лысеющего кухонного скитальца. Но это определённо был он — время никак не изменило его глаза. Этот странный взгляд, который бывает разве что у маньяков и кинозвёзд, запомнился мне куда сильнее его бессвязных восторженных возгласов. Тем более что суть пресловутой научной революции всё время ускользала. Я был готов признать в нём политика… Но стоило мне усомниться в необходимости наблюдать и слушать, как тут же прозвучало нечто важное. Со стороны могло показаться, что и в этой реплике нет ничего особенного, но на меня она подействовала загадочным образом. Мне вдруг почудилось, что я уже бывал здесь, на этой кухне, и выслушивал всё то же самое, но… Я оставил эту мысль и сосредоточился на его репетативном монологе.

— Слияние произошло, и результат, Мегури, результат! Он уже здесь!

Внезапно он нащупал под столом аляповатого вида рычаг и дёрнул его на себя. Стол прекратил притворяться и обнажил свою истинную сущность, оказавшись то ли барокамерой, то ли ядерной торпедой. К тому моменту я был согласен на любой исход: было очевидно, что меня посвящали в тайну, но о её масштабе оставалось лишь догадываться. Даже если бы я стал невольным зрителем невероятного открытия, то, судя по всему, не заметил бы его. Пусть даже я находился со странным мужчиной в одной комнате, мы не замечали друг друга, а расстояние между нами во всех возможных величинах не поддавалось осмыслению. Он бредил наукой, я же просто бредил, путаясь в воспоминаниях и не понимая простейших вещей.

Створки капсулы расползлись в разные стороны. Девушка, видимо, та самая Мегури, была укутана проводами и датчиками, о предназначении которых я не имел ни малейшего представления. Всё это время она тоже могла слышать ворчание человека науки, но предпочла его не перебивать. Сейчас же, когда он задал вопрос о её состоянии, она лишь кивнула и улыбнулась, причем улыбка Мегури походила на ту, с общего фото — неискреннюю и мимолетную, но при этом достаточно выразительную, чтобы смотреться броско.

Планы солнца внезапно переменились, и вот уже кухня погрузилась в темноту. Аппаратура источала свечение, достаточное для того, чтобы считывать мимику завороживших меня людей, при этом я перестал что-либо понимать или слышать. Непроницаемая мембрана, возникшая вокруг капсулы, могла быть плодом моего воображения, но я уже был уверен, что это такой же атрибут научной революции, как движущееся вспять время. Никому из присутствующих всё это не казалось странным — по крайней мере, никто не подавал виду, явно подозревая, что за ними наблюдает кто-то настолько же не от мира сего, как ваш покорный слуга.

Холодильник, явно уставший от службы в почетном карауле, решил ненадолго прилечь, не оповестив об этом незнакомца-интервента. Я с трудом увернулся, но тут же понял, что в этом не было никакого смысла. Кухня утонула в ослепительной вспышке вместе с людьми и утварью, и только я свыкся с пребыванием в неевклидовом пространстве, как тут же вновь оказался необъяснимым образом в месте столь же необъяснимой природы. Вот я уже под багровыми сводами, не ощущая собственного тела и с трудом хватаясь за ускользающий разум. А дальше…

— Фетус уходит! Извлечь немедля!

Что-то заморгало, заискрилось, но уже не перед глазами, а где-то вовне. Крики, причитания и приказы слились в один неразборчивый гвалт. Обычно на этом моменте приходит осознание, что всё — дурной сон и пора проснуться, и я, не реагируя на творящийся переполох, спокойно ждал пробуждения. Но время шло, а ничего не менялось — я всё ещё пребывал посреди нигде, напрочь потеряв нить повествования.

Я уже не помню, в какой момент понял, что ни сном, ни реальностью происходящее не является. Это осознание пришло само по себе, с течением времени, но сейчас кажется, что в том загадочном месте секунда мало чем отличалась от года.

Так или иначе, я уже знал, что граница трёхмерного пространства преодолена. Окинув взглядом прошлую жизнь с новообретённой высоты, я догадался, что всё отведенное мне время готовился к великой миссии. То, что меня посвятили в курс дела в последний момент, я объяснял просто — знание было настолько опасным, что обрести его я мог лишь тогда, когда пойти на попятную уже не получится. Революция свершилась, и я оказался её объектом. Теперь же оставалось ждать появления в новом измерении привилегированных сынов человечества — за космическим туризмом обязательно должен был последовать межпространственный.

В перерывах между предвкушением и предчувствием я обязан был чем-то себя занять. Прокручивать в голове сцену на кухне быстро наскучило, а отдельные образы так сильно впечатались в память, что необходимость переключиться на что-то другое приобрела критическую важность. Мне уже чудился экспериментатор, ведущий диалог с самим собой, и то ли немолодой вечно перебивал молодого, то ли я вмешивался в их перепалку, и чужое присутствие быстро сбавляло его или их пыл.

Страстное желание открыть в себе некий талант развлечения ради не угасало. Пытаясь насвистывать про себя популярные мелодии, я быстро сознался в отсутствии музыкального слуха, как, впрочем, и любого ритмического чутья. Образы, возникавшие в голове, вгоняли в тоску, а в попытке задумать карикатуру на себя я обнаружил, что совсем не помню своего лица дальше условного очертания. Зеркала ощутимо не хватало, и тогда я вновь вспомнил кухню, пытаясь всмотреться в самого себя через вымышленное же отражение, но в оконном стекле проявлялась лишь уже знакомая мне физиономия ученого.

Я сочинял стихи удивительного содержания. Здесь было нечего созерцать и тем более не о чем жалеть, но строки всё же приходили в голову, и даже хорошие, пусть их и некому было оценить. Вдруг я задумался о возвращении назад, хотя бы для того, чтобы сохранить свои творения вне ненадежной памяти, но в который раз удостоверился, что своими силами обратить вспять целую революцию невозможно.

И вот наконец, когда идеи касательно досуга начали истекать, за мной явились. Понял я это не сразу — ни окон, ни дверей здесь, конечно же, не было, и оставалось постучаться в мой разум, но визитёр так долго сомневался, что, когда всё-таки собрался с силами, нанес моему хрупкому рассудку травму, несовместимую с мыслительной деятельностью. Ворвавшись в новое измерение, он отчеканил свой серийный номер, а после приступил к наблюдению. Я не стеснялся его присутствия и всё чего-то ждал, но существа молчаливее и непреклоннее было трудно подыскать. Было очевидно, что прогресс своих исследований он будет сообщать не мне, а кому-то за пределами, но всё же я втайне надеялся услышать хоть что-нибудь. Бесконечные разговоры с собой угнетали, их тлетворное влияние рано или поздно должно было проявиться. Отчуждать собственные мысли бессловесному наблюдателю, чтобы в своих же глазах перестать казаться сумасшедшим — затея не самая здоровая, но вполне эффективная. На проигнорированные Вселенной вопросы я начал выдумывать собственные ответы, и в воображении складывался совершенно понятный, узнанный мир. То, чего так недоставало, было обретено, пусть и на время.

Дотошных объяснений мне в сущности и не требовалось. Я лишь искал собеседника, такого же блуждающего в полутьме человека, для которого моя трагедия была бы и его собственной, но… Я всё ещё был предоставлен сам себе, и даже восклицаний о революции сюда не доносилось. Стыдно признаться, но за проведённое на периферии реальности время я соскучился даже по этому.

Рано или поздно мой испытательный срок должен был подойти к концу. В ожидании знамения я окончательно забыл, откуда прибыл; оставленный мир уже казался очередной итерацией бесконечного псевдосна. Перестав отличать реальное от нереального, я признавал вымыслом всё, что когда-либо со мной происходило — неизменным был лишь свершившийся факт моего заключения в полнейшем одиночестве. Куст всё не загорался, а я не знал, на что смотреть, что делать, и прежние ложные выводы уже никак не могли успокоить.

— Ма-ма! Ма-мааа! — закричал я прежде, чем осознал это.

И тут тьма расступилась.

— Приступаем к следующей фазе! Инициировать замещение по моей команде!

Ослепляющий свет, вновь чей-то топот, крики… Я обретал тело, но всё, буквально всё чувствовалось иначе. Я разучился дышать и заглатывал воздух, как выброшенная на берег рыба; ещё никогда я не был в столь беспомощном состоянии. Обуздав лёгкие и свыкшись с окружением, я решил встать…

И годами копившиеся подозрения всё же не оказались больной фантазией.

На меня надвигался иссиня-чёрный силуэт. Он парил в воздухе; его конечности неестественно содрогались, будто бы сквозь него пропускали электрический ток. Чем дольше я всматривался, тем яснее понимал — это он. Именно в момент крайней слабости наконец решил меня забрать.

Как же долго он шёл к этому…

Как же долго…

— На счёт три…

Фантом навис надо мной, распахнув объятия.

— Раз…

— Два…

— Три!

Вспышка, несколько бесконечно долгих мгновений, и всё восстановилось — и вот уже холодильник подпирает стол, после чего возвращается на законное место. Человек снова был здесь, но теперь повернулся прямо ко мне, и мы встретились взглядами.

— Невероятно! Случилось! Случилось же!

Он запрыгал по комнате, отплясывая безумный победный танец. Я удивлённо смотрел на него, не в силах понять, что же опять произошло и почему это видение никак не кончается вопреки всему. Запыхавшись, мужчина всё-таки угомонился и решил обратиться ко мне. Я внимал с придыханием.

— О, простите… Доброго времени суток, хотя время здесь куда относительнее, чем говорил профессор… У меня его совсем немного, потому давайте начнём. Итак, вот уже как три месяца вы пребываете вне собственного тела. Как ощущения? Что вас особенно впечатлило? Впрочем, неважно… Надеюсь, вам запомнилось это прекрасное время, ведь оно, к сожалению, подошло к концу. Случившееся с вами перерождение, пусть даже формулировка и не является точной, предназначалось мне, и вот! Пересменка, пересменка!

Теперь его ноги пританцовывали сами по себе, возможно, вопреки желанию обладателя.

— Это тело вам придётся уступить. Хотите вы того или нет, подписывали ли вы что-то или не подписывали… Революция называется так как раз потому, что не терпит отлагательств и мелких препятствий. А вы, к вашему же счастью, человек настолько неприметный, крошечный — во всех смыслах, что никто и не вспомнит о вашем исчезновении. Может быть, вы считаете, что вам не повезло? Отнюдь, стать участником такого эксперимента — большая честь. Я гарантирую, что вы обязательно войдёте в историю. Надеюсь, вы довольны?

Вновь он наматывал круги по крошечной комнатушке, надеясь на приемлемый для него ответ. Всё-таки даже таким людям хочется успокоить совесть — во избежание расстройства сна или желудка. Я понимал, что ни одно слово не будет достаточно хлёстким, чтобы дать этому человеку затрещину, но всё равно заговорил. Интересовало меня только одно:

— Вот на кой чёрт тебе сдалось это детство?! У тебя же есть всё — статус, власть, собственность, даже любовь! Зачем начинать все с нуля, причём ценой чужой жизни? Объяснишь — отдам, и хоть подавись!

Он сначала промедлил. На лице промелькнула та самая эмоция, когда стремишься говоришь, но что-то тебя останавливает; и если всякого обычно сдерживают стыд или здравый смысл, то он, вероятно, забоялся собственной искренности, редкой, не свойственной людям его породы.

— Зачем же я возвращаюсь? — протянул он, будто бы придавая вопросу дополнительное значение.

— Видите ли, только лишь в детстве, когда я не знал любви и не ведал власти, я знал, что всё подчиняется мне и любит меня, любит беззаветно! Мне были подвластны не только чувства и действия — этому можно научиться и в зрелости, — но целый мир! Театр безудержного действа, где ты и режиссёр, и зритель, и сам себе выходишь на поклон. Детство – это сцена, где время и пространство переплетены — так писал человек, с которым я в детстве же и познакомился. И вот мы на этой сцене, снова и снова; реальность всегда непредсказуема, но мир как никогда управляем. Возможно, вы не понимаете меня — что ж, вы ещё поймёте. Такова уж ваша участь — слушать, слушать и всё пытаться понять…

Он тяжело вздохнул, потом замолк, чувствуя неловкость. По щеке прокатилась слеза — он смахнул её, но было уже поздно. Слеза эта уже была доказательством.

Ему предстояло окунуться в вечное детство, мне же был уготовлен бесконечный сон. Но тьма ждала всех — для каждого по-своему особенная…