Они просто хотели мира
Они просто хотели мира
Одинокая странница стояла на холме, глядя вниз на долину, где серебрящейся лентой катила свои воды глубокая быстрая река. Легкий ветер приятно перебирал собранные в хвост волосы, трепал бинт на правой руке. Боль уже ушла, даже усталые ноги в армейских сапогах больше не ныли. Походный рюкзак не казался таким тяжелым, как в те времена, когда приходилось сутками бежать по пересеченной местности.
Девушка вдыхала чистый прохладный воздух, в нем больше не вилось пепла от сгоревших домов и обугленных деревьев, больше не свистели пули; земля не смешивалась с небом от разрывающихся снарядов. Казалось, что отныне настанет мир. И как же хотелось в это верить!
На краю утеса полыхали кровавыми пятнами маки, яркие, точно крылья сказочных птиц. Мирные цветы среди безмятежной травы. Природа никогда не желала видеть того, что творилось среди людей, но ее выжигали напалмом, ее перепахивали армейскими сапогами, а меж ветвей деревьев смертоносными фантомами укрывались снайперы.
Природу никто не слушал, никто не улавливал стонов и плача по ее погибающим сынам и дочерям. Она просто хотела мира.
Но теперь все стихло, на какое-то время воцарилось безмолвие. И казалось, ничто не угрожает этим хрупким цветам, только для одинокой странницы в каждом из них читалась смерть. Среди алых, точно свежая рана, лепестков. Она видела, как погибают ее товарищи, как хлещет красная, словно эти маки, кровь. И каждый лепесток напоминал пламя. Но маки являлись всего лишь цветами, доказательством земли, что она еще способна плодоносить и нести красоту.
Девушка смотрела с обрыва вниз, устало опустив снайперскую винтовку. Противостояние закончилось, воцарилось безмолвие. Она стискивала в руке алеющий пожарищем цветок и чувствовала: даже среди этой бесконечной тишины война засела навечно в ее сердце. Она просто хотела мира. Когда сжимала винтовку. Когда зоркий глаз выслеживал в окуляр врага, а палец вдавливал спусковой крючок.
Она просто хотела мира...
Часы
Время как река, только течет вниз, в замкнутую бесконечность через сферы песочных часов. В стеклянном плену отражаются века, точно в окуляре винтовки.
В тот день чье-то время снова прерывалось, распадались чьи-то часы, точно в гигантском храме нарушался установленный ритуал. Время иссякало. И его собственное, только медленнее.
Он медленно умирал, беспощадный воин, отринувший все законы. Уже не солдат армии, уже не законопослушный гражданин, а командир группы снайперов в рядах островных пиратов. Далеко же его занесло из благополучной Европы, но он сам искал этот путь. Всегда облаченный в черное, он скитался где-то на перепутье миров, точно тень смерти, что вечно разрубает оковы жизни, унося в неизвестность.
Рука в беспалой перчатке привычно нащупывала спусковой крючок. Грохот от выстрела воспринимался, точно легкий хлопок. Лишь где-то осыпались листья. Слух не испортился, скорее, разум не воспринимал остро знакомые звуки. Крупнокалиберный «Гепард» никогда не подводил, такой же стремительный в своем отнимании жизней, как быстроногая кошка саванн, такой же расчетливый и беспощадный в своем стальном черном корпусе.
И где-то разбились новые часы, когда снайпер выследил жертву. Каждый раз он почти слышал, как разбивается стекло и просыпается песок, как далеко-далеко, за гранью, точно в самой Бездне, нарушается что-то, словно обрывается нить.
— В храме часов жизни снова кого-то не досчитались, да? А я мщу им, мщу за эту ошибку с моими, — то ли думал, то ли беззвучно твердил он спекшимися губами, когда в разгар боя в джунглях снова незамеченным отправлял на тот свет очередную случайную жертву. И так сменялись дни, которые приближали его самого к неминуемой и скорой смерти.
Когда-то он хотел мира, даже считал, что на этой холодной планете существует справедливость. Но однажды случилось непоправимое… Он ненавидел вспоминать тот день.
«Ваш сын погиб от руки маньяка», — как-то так ему все донесли, ведь о чувствах разведенных отцов мало кто заботится. А через полгода он узнал, что и сам умирает. Тогда-то все и сломалось, тогда-то он и увидел сотни часов, которые мерно пропускали песчинки замкнутой бесконечности. Зато его собственные, надтреснутые и стекающие маковыми каплями крови, стремительно сбрасывали в нижнюю чашу ненужный груз. Они готовились взлететь ввысь, воспарить незримым духом, отринув оковы оправы и верхних-нижних границ. Только вот его не спросили, проклятые часы, проклятый мир. Справедливость? Для тех, кто просто не прозрел.
С тех пор он мстил миру. Часы разбивались вдребезги, не от хода времени, а от меткой пули, которая способна размозжить голову, точно арбуз. А хотя от арбуза едва ли отлетают развороченные фрагменты мышц, волос, костей — всего, что раньше называлось лицом и вообще человеком.
— Не ожидали, хранители часов? Я мщу самому мирозданию!
Снайпер никогда не промахивался, он сводил счеты не с неизвестными людьми, а с самой вечностью.
Венец творения
Он понял, что его час пришел, когда на рассвете заскрипел засов. Его вели на расстрел. Он ощущал смертную тоску и… нет, не покой, как хотелось бы внушить себе, будь он романтическим героем. Но он-то знал, что не герой, однако же и не злодей — просто человек, обвиненный по ложному доносу. Пытался искать правду, а затронул вечных служителей кривды.
Хотелось домой. Как никогда хотелось домой! К неправедным суетливым речам и теплым женским рукам, которые, казалось, могли бы вмиг вылечить все раны от побоев. Сторожа не скупились на тумаки, выбивая честное признание. Честное? Правдивое?
Искать правду… Возможно он хотел бы полюбить весь свет, возможно, в этом и была правда: полюбить даже этих заплутавших полузверей, равнодушно пресекающих человеческие жизни. А, возможно… Что «возможно»? Сейчас ему вовсе не думалось. В минуту смертельной опасности мозг перестает рассуждать, гонит вперед, по-звериному ища пути к спасению. Но здесь путей не осталось. Становилось невыносимо страшно. И была бы вина, наверное, принял легче. Хотя вряд ли. Все домыслы.
Его вели вдоль немытого коридора, бесконечного, как либ и эго безумца. Здесь-то и крылось все сумасшествие, глухота, невозможность достучаться до мертвых наверху. Здесь, среди покрытых плесневело-зеленым кафелем стен. Не выбраться. Остается только задыхаться от звука собственных шагов, глотая ледяную испарину, катящуюся со лба.
Хорошо читать в книгах, как в последний момент на подмогу невинно осужденным прилетает справедливый царь-король или еще какой-нибудь благодетель — в реальности все выходит более прозаично, более предсказуемо. И страшнее, во много раз страшнее.
Он не хотел представлять, как его поставят к стене, как конвой вскинет оружие и единым нестройно ревущим залпом прервет его не короткую, не длинную жизнь. Ужасно не хотел и еще пробовал молиться.
Он не сознавал свое неоспоримое преимущество по сравнению с окружившими его псами-демонами, гиенами. Они не знали, что значит героизм и подвиг, но везде видели предателей. А преимущество стояло на одних весах со смертью: он не научился люто ненавидеть, как будто даже не понимая, что собираются с ним совершить, какой исход ждет его бренное тело.
Хотя на словах и в мыслях трижды проклял их, судьбу и свою глупость, сердце таило иное. Он простил глупость и подлость. Может быть, он всегда хотел вылечить души других, сам не знал как, но надеялся своими короткими рассказами и стихами пробудить нечто человеческое в человеке.
А возможно ли разбудить? Как разбудить мертвенно спящего? Но себя разбудил. Себя вылечил, может, еще кого-то, болеющего духом. Рассказы не казались гениальными или обличительными, но скрывался в них покой. За покой и правду осуждали на смерть, чтобы не будил своим покоем тех, кто высоко спит. Спит, громко выкрикивая призывы, спит рядами неживых слов. Душой навечно спит.
Зачем им просыпаться? Повернутся с боку на бок, отмахнутся, как от мухи. И не заметят, что муха — это тысячи людей, смятые жерновами мертвых дум и великой жадности. И среди невинно убиенных много умеющих бескорыстно любить, ни за что, за то, что так завещано, за то, что человек венец творения. В него еще до разума была заложена любовь. Видно, не во всех. Кому-то и камнем неплохо жить. А иных слишком часто сминают, ведь они — розы без шипов.
Он не чувствовал себя розой, не ощущал уже и человеком в полном смысле слова — тело с душой на нитке, рвущейся на свободу. Хотелось, чтобы закончилось быстрее. Лишь бы не видеть бесконечный коридор с мигающими лампами. И все же каждый миг врезался под кожу желанием замедлить время. Каждый шаг отзывался немой мольбой выбраться, пробудиться у себя в тесной комнатке, разложить на бюро черновики стихов и записать кошмар. Но ноющее тело отчужденно напоминало: все быль, все реальность. Не сбежать.
К тому же он уже подозревал, что желание вернуться домой обречет этот дом на уничтожение. Его участь могла ожидать и, возможно, уже ожидала, жену. Что тогда будет с детьми — страшно представить.
Стоило ради них стать молчуном? Жить себе тихо, как многие живут. Все правильно: молчать да копошиться в своей норке. И тому был бы рад, так ведь и жил, но дело касалось старого друга, которого расстреляли днем ранее. Об этом не хотелось думать. И не думалось, видимо, в преддверии встречи. А поначалу считали, что все обойдется: должны же служители закона понять, что обвинение по доносу лживого аспида неверны. Нет у него доказательств! Оказалось, что у них с другом не было, а у аспида и предателя всегда найдутся свои, змеиные. Сначала на одного, потом и на второго. Да еще стихи… Он помнил, как по кабинету разметались смятые листы, точно перья из разоренного гнезда. На испещренных буквами клочках нашли неверные мысли, якобы опасные идеи, притаившиеся в сплетениях слов. И все. Дальше не жизнь, а темнота. Сначала расстреляли друга, и стало понятно, что надежды не осталось.
Ныне пришел его час. И страх пронзал покрытую липким потом голову. Все напрасно? Все зря? И за что все? Отчаяние впивалось клешнями гигантского краба, выворачивая сердце. Но его мрак рассеивала упрямая вера: если всех близких ждет одна страшная гибель, то недалека и встреча. Они должны узнать друг друга на том свете. Но кто-то говорил, что душам умерших стирается память. Если так, если не узнают, значит и рай не рай, а ад, где всюду чужие и равнодушные. Нет, узнают, не на Земле, а других неведомых далях! Обязательно узнают! В памяти и есть правда. Найдется для каждого своя. Но все это он передумал в долгую ночь до последнего рассвета. А не теперь. Теперь… Мгновение, грохот — и теперь превратилось в застывшее навсегда.
«Найдется для каждого своя правда!»
Это была его единственная и последняя мысль. Больше в пробитой пулей голове мысли родиться не могли, растекаясь кровавой водой, которой обильно хлестали из грязного шланга на серые плиты, готовя место для новой казни.
«Так разве и венец творенья?» — хотелось спросить, будь он еще жив. Но сам себе ответил бы: «Венцы-то разные: кто-то становится венцом терновым, а вот иные золотым. Выбор для каждого равен, а правда одна».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
