Она танцевала с бурей

Глава 1

Это случилось довольно давно, в 1994 году, аккурат после окончания Игр доброй воли. В тот год в Санкт-Петербурге было очень жаркое лето. Но руководство страны так старалось провести соревнования на самом высоком уровне, что решило перестраховаться и, пока спортсмены соревновались в силе и ловкости, военные самолёты с упорством, достойным лучшего применения, разгоняли над городом тучи.

Жара была неимоверной. В городе плавился асфальт. На Невском проспекте, возле станции метро «Площадь Восстания», в промежутке между улицей Восстания и автобусной остановкой, весь асфальт был продавлен отпечатками ботинок, туфелек, босоножек, кроссовок. Тысячи или даже сотни тысяч ног прошлись по этому небольшому отрезку улицы и запечатлели своё присутствие здесь.

От жары плавился не только асфальт. Люди плавились вместе с городом, они были похожи на подтаявшее мороженое: расслабленные, уставшие, с пыльными пятнами на одежде и бесконечной тоской в глазах.

Казалось, дождь уже никогда не прольётся на эти раскалённые улицы. Жители гранитного города, города дождей, туманов и ветров, привыкли прятаться под зонтами, кутаться в шарфы и жаловаться на бесконечный дождь. Им казалось, что огненный шар в небе — это кара небесная, одна из семи египетских казней. Ещё немного — и город заполонят мухи, вода в Неве станет красной, и прольётся кровь первенцев. За несколько недель адского пекла петербуржцы возненавидели светило.

Все смотрели на небо и искали хоть намёк на облако, смотрели вдаль, вглядываясь в режущую глаз голубизну, в ожидании увидеть на горизонте низкие серые тучи петербургских дождей. Ждали ветра, ждали прохлады, ждали дыхания холодного северного моря. Но всё было тщетно. Технологии и политическая воля были сильнее молитв многомиллионного города.

Все две недели игр диджеи FM-радиостанций, ведущие теленовостей, газеты и журналы бравурно сообщали сводки со спортивных фронтов. Бесконечно сравнивали Игры доброй воли с Олимпиадой, пытались преподнести любую мелочь в свете того, насколько нынешние игры лучше организованы, чем прошедшая Олимпиада.

Но никто уже не следил за соревнованиями, люди ждали дождя.

Наконец все медали были вручены, поздравления сказаны, и спортсмены разлетелись кто куда. Самолёты, разгонявшие облака, замерли на своих аэродромах. Природа вновь захватила власть над городом.

В Петербурге подул первый прохладный ветер. А потом над домами показалась рыхлая, белая, с бледно-серой дымкой в нижних слоях, огромная, на весь горизонт, туча. Она медленно, будто сомневаясь, накрывала своим грузным телом пылающий город. Она ползла и ползла, она медленно, будто хтонический монстр из древних легенд, сожрала солнце, погрузив каменные джунгли в прохладную негу.

Упали первые крупные, тёплые капли. Дымясь на горячем асфальте, шипя на раскалённых крышах и автомобилях, они наполнили город вязкой тяжёлой влагой. А потом, будто там, наверху, кто-то устал ждать и крутанул барашек душа, на город обрушилась стена дождя.

Люди обезумели. Они выскакивали на улицу, скидывали обувь. Мужчины подворачивали брюки, а женщины подбирали подолы платьев и юбок. Они танцевали под дождём, кричали, свистели, поднимали вверх руки, смеялись и обнимались. Казалось, это не уставшие и замученные горожане конца двадцатого века, а древние земледельцы, празднующие начало сезона дождей.

Первобытная мистерия продолжалась недолго. Скоро подул холодный ветер, и люди стали замерзать: они зябко ёжились, прятались под навесами, растерянно оглядываясь, обувались и скрывались в домах, чтобы погрузиться в привычную ежедневную суету.

В те памятные дни жары мы с братьями маялись в городе. Бабушка тяжело болела, и родители не решались отправить нас в деревню без взрослых. Жара пугала мать, и та требовала, чтобы мы каждые два-три часа принимали холодный душ и не были долго на солнце. Но она целый день проводила на работе, дома оставалась только вечно всем недовольная бабушка, которая даже в эту жару куталась в пуховые платки. Поэтому, как только родители уезжали на работу, мы с братьями разбредались в разные стороны по дворам новостроек северной части Купчино изучать дворовую науку: прыгали по гаражам, крутили солнышко на опасной взрослой качели, лазали по подвалам и стройкам, играли с соседскими мальчишками в вышибалу и сдирали коленки об асфальт, выделывая на велосипеде лихие кульбиты.

Иногда случались выезды в центр города. Мама вела нас в Александровский сад к фонтану, потом в знаменитое кафе-мороженое на Невском, то самое, с зелёными плюшевыми креслами, массивными круглыми столами и металлическими пиалками-мороженицами, в которые помещались три или четыре шарика. Это потрясающее мороженое, залитое вишнёвым сиропом, было объектом нашего с братьями вожделения.

Иногда мы заглядывали в пышечную у ДЛТ. Там меня интересовал в основном кофе: с осадком на половину кружки и непередаваемым вкусом запретного удовольствия, потому что во всех остальных случаях кофе в нашей семье был напитком взрослых невыспавшихся людей. Потом мы шли по Невскому проспекту, по теневой стороне, и мама рассказывала, как она в первый день своего приезда в Ленинград любовалась этими невероятно красивыми зданиями.

Вот в одну из таких прогулок по Невскому проспекту, рядом с улицей Восстания, нас и застал благословенный дождь, и мне довелось побывать в самом эпицентре мистического ритуала поклонения силам природы!

Это невероятное действо произвело на меня неизгладимое впечатление. Оно пробудило в моей душе какие-то странные, доселе неведомые волнения. Словно я стала слышать отголоски песни, которую в невообразимой древности у костра пела простоволосая колдунья, глядя на россыпи звёзд ночного неба.

На следующий день после дождя мама решилась отвезти нас в деревню, на наш дачный участок.

Загородная резиденция семьи представляла собой двенадцать соток, засаженных картошкой, морковью, свёклой, клубникой, горохом и прочей мелочью. На нём также умещались два люто ненавидимых мной парника с огурцами и помидорами. Эти две жаркие душегубки заставляли меня с содроганием думать о любимых всеми салатных овощах, которые, благодаря парникам, прочно ассоциировались у меня с лейкой и тяжёлой работой.

Также на участке жили три совершенно не растущих плодовых дерева и шеренга колючих кустов чёрной смородины, с которыми у меня сложились отношения взаимной ненависти. Они остервенело царапали мне руки, когда я собирала с них спелые ягоды, а я безжалостно ломала их ветки и обрывала листья.

Ещё там стояло два дома. Точнее, две половины дома. Одна — огромный сруб, на фундаменте с крышей, но без начинки, вторая — маленькая времянка, утеплённая и облагороженная цивилизацией так, что, если хорошенько топить старую буржуйку, в ней можно было жить круглый год. Времянка стояла на шести небольших бетонных столбиках, шириной и толщиной сантиметров сорок и высотой с полметра. Эти столбики как минимум на одну треть были погружены в глинистую почву под домиком.

С учётом особенностей этих двух построек, единственным капитальным строением на участке был недавно возведённый из добротных досок, на хорошем фундаменте, туалет.

Приехав на дачу и выполнив обязательную трудовую повинность в виде поливки, прополки и окучивания, мы с братьями покинули частную территорию семейной фазенды.

Я направилась к своей подруге Ирке — деревенской девахе на три года старше меня, разбитной хулиганке — чтобы вместе совершить вылазку на заброшенную старую плотину. Добраться до намеченной цели мы решили огородами: хотели пройти через деревенский хутор и нарвать на грядках и кустах полные подолы всякой всячины.

С трудом удерживая награбленное добро, мы забрались в тенистую часть плотины. Усевшись на краю каменного сооружения, метрах в пяти над водой, мы болтали ногами и языками, обсуждая всё, что приходило в наши ветреные девчачьи головы.

Обильное угощение, собранное на грядках хуторян, позволило нам не отвлекаться на чувство голода, так что разговор затянулся до самых сумерек. Сообразив, что уже достаточно темно и, скорее всего, пропущены все оговоренные сроки возвращения, мы поспешили в сторону деревни.

К сожалению, в тот день удача была не на моей стороне. Когда мы подошли к дороге, мать, одетая в городскую одежду, уже дожидалась меня рядом с нашей машиной. Отец сидел за рулём. Оба хмурились, что не сулило ничего хорошего.

Получив от матери крепкой науки по мягкому месту и выговор («Когда нужно, тебя нет под рукой!»), я узнала, что ей срочно нужно уехать в город по работе. Мне поручается приглядывать за младшими братьями, а она постарается вернуться к завтрашнему вечеру. Также было многозначительно обещано, что за нами будет присматривать бабушка моей подруги Ирки, наша соседка баба Рая. И, выдав список работ в огороде (который по моим прикидкам я бы не смогла сделать и за три дня), родительница укатила в сторону трассы.

Вернувшись на участок, я застала там угрюмо сидящих на ступеньках крыльца времянки братьев. Судя по внешнему виду, оба получили от родительницы нагоняй не меньше моего. Страдальцы посетовали, что на время отъезда мать закрыла велосипеды в гараже, стоящем за пределами участка у дороги, повесила на него амбарный замок и увезла ключ.

А ещё, зайдя в дом, я обнаружила, что на часах лишь начало девятого, тогда как на улице было сумеречно, будто уже глубокая летняя ночь. Та самая белая ночь, что обычно в этой деревне (значительно севернее Санкт-Петербурга) была даже светлее городской. Поделившись своим недоумением с братьями, я получила молчаливый ответ в виде указательного пальца, направленного в сторону заката, от одного и цитату из мультика про Винни Пуха: «Кажется, дождь начинается», — от второго.

Оглядев верхушки леса, за которыми обычно скрывается летнее солнце, я увидела мрачную сизую тучу, тонкими слоями ползущую с запада на юго-восток. Погода обещала испортиться в самое ближайшее время, и лёгкие дуновения холодного ветра подтверждали эти прогнозы.

Поболтавшись ещё какое-то время по участку и набрав зелени, огурцов с помидорами, миску клубники и полные карманы гороха, я удалилась в дом готовить ужин. Братья же предоставили мне возможность заниматься женской работой: великодушно убрались подальше от кухни и принялись увлечённо играть в земельки за забором у дороги.

Они ввалились в дом возбуждённые и мокрые, когда картошка была уже пожарена, вчерашние котлеты разогреты, а я, закусив губу, с ножом наперевес воевала с листьями салата. Огромный пучок зелени никак не хотел покориться. Моих пальцев не хватало, чтобы удержать упругие листья плотно прижатыми к доске.

Братья громогласно сообщили, что на улице ливень и, скидывая с себя мокрую одежду, избавили меня от салата: вытащили из рук весь пучок, поделили его на три части: одну вручили мне, попутно втолковывая, что салат нужно рвать, а не резать, две других съели со скоростью, которой позавидовало бы любое копытное.

Ужин прошёл так, как обычно проходит ужин трёх малолетних подростков, оставшихся без присмотра взрослых. Сначала братья подрались из-за величины котлет у них в тарелках, и, чтобы прекратить потасовку, я отдала половину своей котлеты пострадавшей стороне. Это вызвало приступ негодования у второго, и, дабы вернуть равновесие, я откусила от остатков своей котлеты большой кусок и вручила её второму брату. На некоторое время за столом воцарился мир, а я, оставшись без вилки, перекочевавшей к брату вместе с остатками котлеты, продолжила есть руками. Потом очередь дошла до клубники. Залив её сметаной, не удосужившись взять вилку, я высыпала в миску с клубникой содержимое сахарницы и принялась всё это перемешивать руками. Перемешивая сладкую массу, я старалась раздавить как можно больше ягод. Видя столь заманчивое священнодействие, братья тут же присоединились к процессу.

Закончилось всё так, как и должно было закончиться: едва в миске оказалось три пары рук, она не замедлила перевернуться. Попытка остановить падение и спасти лакомство привела к тому, что клубника оказалась размазана по столу, кухонному уголку, висящей возле стола полке, полу и, естественно, покрывала всех троих с ног до головы.

Приняв на коротком совещании, стратегическое решение не выбрасывать добро, мы съели всю клубнику со стола и с сидений кухонного уголка, а затем, решив, что с пола есть всё-таки не стоит, в трусах и в майках выскочили на улицу под дождь. Поскальзываясь, падая, пачкаясь в грязи, мы с визгом и воплями бросились к пожарному водоёму, находившемуся в десяти метрах от нашего забора на ничейной деревенской территории.

В маленьком пожарном прудике мы ещё больше взбаламутили мутную от дождя воду, насобирали на себя тины, но избавились от липких клубнично-сметанных разводов на теле и одежде. Возвращаясь обратно, старались не падать, но получалось плохо, поэтому у входа в домик нам долго пришлось ловить струйки стекающей с крыши воды, чтобы отмыть следы падений.

Сумерки постепенно сгущались, порывы ветра с каждым разом становились сильнее, и плотные струи дождя больно хлестали по голому телу. Тучи темнели, набирались синевы и клубящимися грозными волнами катились куда-то на юго-восток. Вдалеке, прячась за верхушками леса, глухим раскатистым эхом ворчал гром.

Следующий час своей жизни мы с братьями провели в препирательствах и уборке учинённого разгрома.

Наконец, уставшие, замученные, мы достали из дальнего угла три старые скрипучие раскладушки, расправили постели и улеглись под одеяла. Правда, спать мне предстояло ещё не скоро — наступило время сказок. Я достала фонарик, скрутила из одеяла удобный кокон, уселась и оглядела слушателей. Из темноты, откуда-то снизу, на меня смотрели две пары светящихся глаз, вожделевших продолжения истории, что я рассказывала в прошлый раз. Она повествовала о далёких звёздных мирах, о героях без страха и упрёка, о воинственных красавицах и страшных злодеях, с которыми герои и красавицы бились плечом к плечу. И даже не всегда побеждали, увы. Они гибли, но на смену им приходили другие, и надежда на финальную победу добра над злом жила в сердцах слушателей этой бесконечной истории. Я вела этот рассказ, словно плела одеяло с затейливым фантастическим узором, включая в него обрывки своих снов, смутные воспоминания о прочитанных в совсем раннем детстве сказках, истории из фильмов, книг, прочитанных недавно, но основным материалом этого эпического полотна была кипящая, не сдерживаемая никакими границами, детская фантазия. Она увлекала моих благодарных слушателей куда-то туда, за горизонт, в невероятные приключения по сказочным мирам и незаметно препровождала в царство Морфея, позволяя им самим участвовать в сражениях, погонях и поисках сокровищ.

Убедившись, что слушатели уснули, я уже собиралась сама лечь спать, надеясь быстро заснуть под шум дождя, как вдруг за окном полыхнуло красное зарево, а через мгновение дом сотряс сухой трескучий грохот. Потом — тишина несколько секунд, и удар в стену — будто там что-то огромное: оно толкало и трясло дом, завывало, ухало, билось в окна, трясло двери. Так продолжалось несколько минут, а потом всё затихло, только дождь глухо грохотал по крыше.

Я вылезла из-под одеяла, стараясь в полумраке ни на что не наткнуться, подошла к обеденному столу, стоящему в небольшой нише, проползла по креслам кухонного уголка к окну и осторожно отодвинула штору. За окном всё было серым. Плотная стена дождя скрадывала цвета, размывала очертания предметов, превращала знакомый пейзаж в призрачный мираж. В небе клубилась плотная сизая дымка.

Пока я разглядывала происходящее за окном, ветер вновь набросился на наше маленькое убежище: он тряс стёкла, рвался в двери, бился о стены, волнами и перекатами наваливался на дом, будто пытался свалить его с хлипких бетонных столбиков. Опять с треском грохнуло, оглушая. Яркая, в этот раз малиновая вспышка озарила небо, открывая мне жуткую и умопомрачительную картину. Всё вокруг было залито водой. Вода поднялась сантиметров на десять, не меньше. Грязные пузыри бурлили под потоками дождя, ветер гнал волны. Подчиняясь уклонам местного ландшафта, потоки воды носили оборванные ветки и листья в разные стороны. А над бурлящей водой простиралось грандиозное небо: огромные тяжёлые кучевые облака и рваные клочья слоистых туч неслись по небу с бешеной скоростью. Где-то высоко и, видимо, далеко, то тут, то там вспыхивали беззвучные зарева молний. Они окрашивали небо во все цвета радуги, но основными в этой гамме были красный и лиловый.

За спиной завозились братья — они сонно ворчали, требуя не шуметь. Я вернулась к раскладушкам успокоить малышню. Поняв, что шумят гроза и ветер, мальчишки почти синхронно что-то пробурчали, нырнули под одеяла и накрыли головы подушками.

Мать с самых первых дней жизни приучала нас спать при любом шумовом сопровождении: открывала окна, включала громко телевизор, гремела посудой, разговаривала и смеялась. Так что заснуть под шум разыгравшейся стихии для нас не было проблемой, и братья уже через минуту дружно сопели, смотря прерванный сон.

А меня червячком терзала мысль: времянка стоит в двух метрах от ирригационной канавы, и, если её размоет, не ровен час, наш пряничный домик сползёт в воду. Само по себе это было не страшно — как-то после зимы времянку уже вытаскивали из этой канавы, но, если дом поплывёт, как бы нас не завалило вещами во сне, да и вообще, может случиться всё, что угодно.

Я перебралась через раскладушки, перевесилась через кухонную плиту и, с трудом дотянувшись, на ощупь закрыла вентиль газового баллона. Мама всегда говорила, что это нужно делать в первую очередь, если случилось что-то непредвиденное.

А ещё я собиралась выйти на улицу — посмотреть, насколько прочно стоит дом, — заранее обдумывая, к кому в случае опасности бежать за помощью.

Перед дверью я остановилась, подсвечивая фонариком обувь. Поняв, что она в текущей ситуации бесполезна, я зачем-то натянула сарафан и вышла из домика босиком.

Воды уже было сантиметров пятнадцать, лесенка крылечка скрывалась под водой почти наполовину. Я обошла дом по периметру, ногой ощупывая края канавы.

Ветер немилосердно хлестал холодными струями дождя, он толкал то в спину, то сбоку, прижимая меня к стене дома, то остервенело дул в лицо, выплескивая на меня целые пригоршни воды. Стараясь удержаться на ногах, я хваталась за стены дома, за ветки деревьев, что росли с противоположной стороны канавы, и тогда на меня обрушивался целый водопад холодной воды; сохранять равновесие было трудно, и, несколько раз упав в мутную воду, я перепачкалась в земле и глине.

Вновь добравшись до крылечка, ухватившись за дверь, я попыталась под дождём смыть с себя грязь. Ловила струи стекавшей с крыши воды, но беспощадный ветер разбрызгивал их мелкими каплями.

В этот момент всё затихло, даже дождь ослаб и лишь осторожно барабанил каплями по крыше.

Вот исправленный текст:

Меня охватило какое-то странное предчувствие. Я сошла с крылечка и, сделав несколько шагов, остановилась в центре небольшой лужайки перед домом. С неё открывался широкий обзор. На западе из-за деревьев показалась низкая, клубящаяся, будто живая, фиолетовая туча. Она быстро наползала, закрывая собой тёмно-серые облака, которые поливали землю дождём. На несколько секунд дождь совсем затих.

А потом грянуло. Вода потоками обрушилась с неба, ветер завыл, как голодный зверь, зарычал. Небо осветили десятки молний, они вспыхивали несколько минут не переставая, окрашивали тучи в лиловые, синие, красные, зелёные тона. Гром взрывался сухим треском, раскатистым эхом, протяжным рокотом. Мир вокруг ходил ходуном.

Меня охватило невероятное чувство! Это были возбуждение, радость и даже ярость. Эти чувства смешались в груди в бурлящую, клокочущую энергию и с очередным выдохом вырвались из меня диким криком, звериным воем, боевым кличем древнего воина. Я кричала, но не слышала своего голоса — ветер уносил его прежде, чем звук достигал моих ушей. Моё тело звенело от крика, горло саднило, но я слышала только небесный рокот. Я кричала, с каждым новым выдохом пытаясь пересилить стихию, но мой голос тонул в голосе бури.

Ветер бил с разных сторон, дождь швырялся целыми потоками воды, уже не размениваясь на капли и струи. В небе клубилась тёмно-синяя туча, закручивалась в спираль, накатывала свинцовыми волнами из-за верхушек леса. Молнии ломаными трещинами рвали небо. Вокруг меня танцевала буря.

Поначалу я дрожала от холода и возбуждения, но потом дрожь прошла. Вместе со звоном собственного крика внутри растеклась волна тепла, и вскоре я потеряла чувство границ своего тела.

Я растворилась в буре, в хлещущей с неба и бурлящей на земле воде, в порывах ветра, в его вое, в лиловом небесном зареве. Рвала небо на кончике молний где-то за горизонтом. Вращалась вместе с завихрениями тучи, растекалась её волнами. Я была бурей, буря была мной, буря была внутри меня. Мы танцевали над землёй, празднуя победу над людьми, возомнившими себя богами.

Этот танец продолжался и мгновение, и целую вечность. Но даже вечность заканчивается. Синяя туча вытянула своё огромное тело из-за верхушек леса, проползла над деревней и скрылась где-то вдали на юго-востоке.

Серые облака ровным одеялом застилали небо, ветер больше не метался взбешённым зверем, он дул ровным холодным дыханием, наклоняя тугие струи дождя.

Я смотрела вслед туче и чувствовала себя брошенной, будто я — клочок той стихии, что скрылась за горизонтом: оторвалась от этой безумной пляски и упала на землю, оставленная здесь, на лужайке, в одиночестве. Постояв ещё немного, я вернулась в дом, вытерлась и переоделась, а затем, затопив старую буржуйку, грелась и смотрела на огонь сквозь ряд круглых отверстий в дверце печи.

Под утро дождь закончился, и, едва спала вода, к нам прибежала соседка баба Рая. Она охала и причитала, жалуясь, что не смогла заснуть, переживая за нас с братьями, боялась, что наш домик сдуло ветром. Я живо представила дорогу из жёлтого кирпича, и как мы с братьями топаем по ней к волшебнику Гудвину.

Заверив старушку, что мы крепко спали всю ночь, я успокоила её совесть и избавилась от навязчивой заботы. Вскоре вода совсем ушла, и по центральной дороге в сторону выпасов потянулось деревенское стадо, а за ним к нашему домику началось паломничество. Кто-то подходил, стучал в дверь и спрашивал, как мы пережили ночь, кто-то заглядывал на участок и, удостоверившись, что больших разрушений нет, продолжал путь по своим делам, были и те, кто, удовлетворившись простым взглядом с дороги, спешили скрыться в глубине деревни.

Проснувшись и позавтракав, мы с братьями выбрались на участок проводить ревизию. Пособирав садовый инвентарь, который разметала по участку стихия, поправив, как получилось, покосившиеся парники, мы решили, что делать что-либо в жидкой жиже, которой стала земля, невозможно, и удалились в домик играть в карты, читать книги и пребывать в блаженном ничегонеделании.

Родители вернулись после обеда. Как ни странно, нам не влетело ни за безделье, ни даже за не помытую посуду. Мама быстро, в армейском режиме, собрала вещи, и мы, погрузившись в машину, поехали в город.

Вдоль трассы были видны разрушения, которые учинила буря: вырванные с корнем огромные тополя, поваленные столбы, а в некоторых посёлках — дома без крыш. По радио сказали, что сколько-то тысяч домов остались без света.

Уткнувшись лбом в стекло, я смотрела на следы светопреставления отрешённо и безразлично. Умом понимая, что эти разрушения могли пасть и на наши головы, глубоко внутри я знала, что такого бы не случилось. Встретившись со стихией, мы узнали друг друга, мы сказали друг другу: «Ты и я одной крови». И она, станцевав со мной свой победный танец, унеслась прочь утверждать свою власть там, где её не признали.

Мы много раз возвращались из деревни в город, но сегодня всё было по-другому. Сегодня я была другой. Я знала, о чём пела в невообразимой дали времён у костра колдунья. Я знала, кого приветствовали обезумевшие от жары горожане, прыгая под дождём. Я знала, кто крутил этой ночью в небе вихри, разгонял ветер и обрушивал потоки воды на землю.

В моей душе навечно поселилась буря — она танцевала свой безумный победный танец, наполняя меня своей силой.

Сидя в металлической коробке машины, сквозь шум мотора я слышала летевший раскатистым эхом шёпот. «Ты и я одной крови», — шептала буря.