Она не позвонит

Глава 1

Первым чувством, которое он испытал этим утром, вновь стала досада.

Досадно было оттого, что он не помнил своих снов. Да и были ли они, эти сны? Наверное, были, но те времена, когда после пробуждения они ещё долго оставались в памяти, то ужасая, то волнуя, остались далеко позади. Когда последний раз удавалось «пережёвывать» их вновь и вновь, пытаясь остановить или вернуть? Этого он тоже не помнил, мог лишь предполагать, что тогда ему не было ещё и тридцати.

Проснувшись, он не сразу-то и вспомнил, какой сегодня день. Да, был четверг. Да, четырнадцатое число. Это было ясно как Божий день, ибо встать пришлось по зову будильника, чтобы снова собираться на работу. Хотя, и эта «ясность» показалась странной: трудясь по сменному графику, он давно уже привык оперировать не днями недели и не числами, а примитивным подсчётом отработанных смен, за которыми следовало столько же выходных. И лишь в очередной раз, задумавшись об этом, он вспомнил, чем примечателен предстоящий день.

Этот грустный праздник давно перестал приносить радость. Впервые это случилось полжизни назад, он ещё в школе учился. Уже стало ясно, что радоваться абсолютно нечему, что не нужны ему подарки, что избыток чужого внимания лишь раздражает. Но буйство молодости закончилось быстро, с ним ушло и раздражение. Житие стало спокойнее и скучнее. Взгляды на жизнь, со всей её абсурдностью и бессмысленностью, тоже переменились. Едва ли не единственной константой, которая по-прежнему вызывала недоумение, оставалась лишь лёгкая неприязнь к окружающим, которые продолжали жить по-старому. Ну не дураки ли? Это обычный день, для каждого свой. Это просто очередной рубеж, достигнутый при забеге в один конец. Это, мать его, просто-напросто День рожденья, который мало чем отличается от первого января, которое, в свою очередь, ничем не лучше второго или девятнадцатого.

Он давно уже осознал, насколько это глупо – жить по «расписанию».

Он давно уже устал убеждать в этом окружающих – этих безумцев, которым всегда нужен повод для чего бы то ни было.

Затолкав в себя шестнадцать вареников с вишней и запив их полулитром крепкого чая без сахара, он перекурил в приоткрытое окно и начал одевать-собираться. Однако выйти из дому не успел: телефон тренькнул – пришло поздравление от мамы. Сей факт почему-то взволновал его, хоть удивительным и не был. Ну кто ещё мог поздравить, тем более ранним утром? Ведь последние четыре года он в этот день телефон вообще отключал, чтобы отучить горе-поздравителей бормотать в трубку всякие «сладости», которые никогда не сбудутся. Тупые что ли? Сколько можно? Надоели! Короче, отучил. Теперь никто не писал ему и не звонил, а он был просто рад тому, что знает всех тех, кто о его Дне помнит. Просто помнит, и всё. Теперь «трубу» можно было оставить в покое и не переживать.

Но в то же время он тщетно гнал подальше мысль о том, что один звонок или сообщение всё же был бы ему особенно приятен. Как в ребёнке, жила в нём надежда на чудо. Нет, не надежда даже. Вера! Мечта!! Несбыточная мечта идиота. Разумом он понимал, что «на том конце провода» он сначала стал просто не нужен, а потом и вовсе забыт за ненадобностью. От него отреклись, избавились. Предали. Быть может, даже стыдились их связи и потому скрывали прошлое…

Эта девушка была ему дорога. Вихрем ворвавшись в тихую и скромную его жизнь, она разыгралась в торнадо: подхватила, закружила, унесла и выплюнула где-то далеко, примерно на полпути между отчаяньем и горем. Расставание он принял легко, можно сказать, играючи. Ну, в первый раз, что ли? И были у него потом другие женщины, и в некоторых он даже был влюблён. Но «этим» он не прощал ничего. Косой взгляд, неправильное слово, дурнота поведения, убогость высказанных мыслей и желаний – всё подвергалось мгновенной критике, абсолютно не осуждающей, но заканчивающейся всегда одинаково. Он просто ошеломлял своих подруг неожиданным предложением расстаться. Никакие вопросы и возражения не принимались. Слёзы вызывали надсадное возмущение и отталкивающую брезгливость, в результате которых он, собственно, и отталкивал своих подруг в прямом смысле этого слова. Пошла отсюда, дрянь, будет мне тут ещё сопли размазывать!

Нет, он никому не мстил, да и просто обидеть не хотел и не желал отыграться. Каждая новая история оставляла в нём мутный осадочек. Всякая новая женщина чрезвычайно отличалась от предыдущей, и в то же время всех их объединяло одно: в них не было ничего из того, что было в той, на которую он примерял свою фамилию. Со временем это превратилось в паранойю. Во всех встречных лицах он искал милые сердцу черты, и в удаляющихся задницах тоже. Что-то обрывалось внутри, когда издали казалось, что нашёл. Что-то холодело и замирало, когда он вспоминал её поцелуи, эти тонкие, чуть холодноватые губы и доверчиво распахнутые глаза. Отчего-то поцелуи с особенной чёткостью всплывали в памяти на работе. А её руки? Маленькие, тоненькие, с невероятно длинными пальцами, и тоже такие вечно холодные? И когда она была в его жизни, и когда осталась только в воспоминаниях, она всегда состояла только из этих элементов, вводящих его в трепет, вызывающих зависимость и ненасытную привязанность. А интим… ну что интим? Интим был плох, потому что женщина была холодна. Во всяком случае, он никогда не хотел «ту самую» так же сильно, как других своих подруг. Быть может, в этом вся проблема и заключалась? Быть может, в тои числе и поэтому она его и бросила?

Может, оно и так… Он часто об этом думал, но примириться с мыслью о том, что половое удовлетворение может превалировать над чем-то не в пример более высоким никак не мог. Да и не хотел. А тем временем годы шли, характер его портился. Что удивительно, он сам замечал это, и оно ему нравилось. Он потерял интерес ко всему происходящему вокруг, его мир ужался, как мошонка на морозе. Он растерял сочувствие и утратил жалость, из вялого брюзги обернувшись в прожжённого циника. Он научился унижать, смеяться в глаза и быть требовательным, причём делал это настолько изысканно, настолько искусно, что даже начальник начал его опасаться. «Та самая» непременно сказала бы, что он возмужал, но ни за что не созналась бы в том, что ей всё это не нравится.

И всё же он постоянно чувствовал свою слабость, порождённую уязвимостью. «Та самая» сильно его ранила. И ещё он всё сильнее кашлял от утренних сигарет. Тем не менее, выйдя на улицу, тут же закурил снова.

- Привет! – раздался за спиной бодрый, слегка хрипловатый голос.

Это была Ксю. Она на год младше, страшненькая, училась в той же школе. Когда он жил на другом конце города, она была его соседкой. Теперь, пять лет спустя, эта напасть повторилась. Сейчас они жили хоть и не в соседних квартирах, но в соседних домах. В своё время он переехал сюда, чтобы жить одному, никого не видеть и ничего не слышать, а она – по причине сожительства с новым трахалем. В свои тридцать три Ксю выглядела совсем уж тёткой, рыночной хабалкой. Вся в мать. Но даже гладкая чуть смуглая кожа и белоснежная широченная улыбка её не красили. Виделись они не часто и преимущественно по утрам.

- Привет, - вяло ответил он. – А ты всё хорошеешь день ото дня. Как тебе это удаётся, в нашем-то возрасте?

- Хорошее настроение. Всегда! Вот и весь секрет. А ты чего сутулишься? Совсем поник. Случилось чего?

- Просто плохое настроение. Всегда! – передразнил он. – По утрам особенно.

- Да брось унывать, ведь завтра пятница!

«Дура, - подумал он, - старая уже, а всё туда же». Повод так думать у него был, ведь пятница – всё тот же повод, которого так ждут и жаждут глупцы и никчёмыши. Когда-то он тоже был таким, ждал пятницу-пьяницу и пятницу-развратницу, а потом пятницы как таковой не стало по причине сменного графика, а затем он и вовсе состарился, стал занудой, но считал, что по-настоящему поумнел.

Они вместе шли по бульвару к своим автомобилям, припаркованным достаточно далеко от их домов. В ветвях берёз шебуршились и гаркали вороны. Солнце светило в спину, обещая неприятный жаркий день. Ксю была весела и молола какую-то чепуху, а он лишь угукал и поддакивал в ответ, пропуская мимо ушей её невротический трёп.

Ксю была одной из его слабостей, которых он стыдился. Прояви она инициативу, он не отказался бы вдуть этой страшиле. Было в ней что-то чрезмерно пошлое. Запах доступности, что ли?..

Через полчаса, доехав до работы, он не вылез из машины. Закурил ещё одну. Перед входом топтались людишки, то есть сотрудники, коллеги. Здороваться с ними не хотелось, поэтому он просто махнул им рукой и, попыхивая сигаретой, сделал вид, что уставился в телефон. С чёрного глянца не включённого экрана на него, давя хмурым взглядом, уставился малознакомый субъект.

«Неужели это ты, Егор? – пронеслось в голове. – Посмотри на себя! На кого ты похож? Под глазами мешки, губы искажены брезгливостью, да и высокий лоб совсем не делает тебя умнее. А помнишь, каким ты был?»

Он, конечно, помнил. Такое забыть трудно. Лет до двадцати он был весьма популярен среди девчонок, сначала в школе, потом в универе. Затем он легко находил контакт с женщинами постарше, которые вскоре ему надоели. «Опытная женщина» оказалась мифом, а сам «опыт» - не более чем набором устоявшихся привычек, весьма незатейливых и предсказуемых, пресекающих любое экспериментаторство. А после было добровольное одиночество, вслед за которым появилась «та самая», всё сломавшая, всё изменившая. Именно после неё он стал замечать, что окружающие дамы явно обделяют его вниманием.

Что же случилось, что стряслось? Может быть, он просто скис, как дурное молоко, не полезное для взрослого организма? Наверное. Ведь всем известно, что женщины предпочитают молодых, длинноногих и политически грамотных. На двадцать восьмом году жизни из этого арсенала у него оставались только длинные ноги. Но ведь этого мало, правда? Конечно, правда, ведь мадамы симпатизируют весёлым и открытым, улыбчивым и разговорчивым, наглым, напористым. Да, в конце концов, тем, у кого зарплата выше среднего хотя бы вдвое. А из этого списка у него не осталось вообще ничего.

Так что же случилось? Да, собственно, ничего особенного, просто просранная жизнь и недовольное хлебало, похожее на сморщенную задницу. Давно уже стоило присмотреться к себе и признать, что положение критическое, и даже удвоение оклада ничего изменить не сможет: ни в лице, в заднице, ни в жизни.

Когда твари перед входом рассосались, он, жадно затянувшись напоследок, загасил бычок в пепелке и вывалился наружу. Привычно посчитал шаги: от нынешнего места парковки до входа – двадцать четыре. Ещё тридцать ступенек и два пролёта наверх. Дверь. Тамбур. Ещё одна дверь.

В большом кабинете четыре стола. Чрезмерно яркое освещение. Кондей выключен.

- Всем привет, - буднично бросил он и плюхнулся на свой рабочий стул.

Как обычно, он пришёл последним. Коллеги переглянулись и набросились на него с кислыми поздравлениями: счастья, удачи, сбычи мечт и денег побольше.

- Ну что вы, ребята? Спасибо, конечно, но вы же знаете…

А про себя подумал: «Козлы».

Все знали, что он не любит этот день, не отмечает, что проставы не будет, но сдержаться, очевидно, не могли – очень уж крепко засела эта поздравительная болячка в умах наших сограждан. Он даже не злился на них, зная, что исправить данную ситуацию невозможно. Только лишь в очередной раз про себя отметил: «Был бы я счастлив и удачлив, сбывались бы мои мечты, так не было бы у меня нужды работать и каждое утро лицезреть ваши «просветлённые» позитивным настроением хари, а чтобы денег побольше, так для этого нужна лишь самая малость – уволить кого-нибудь из вас». Так уж было заведено в их компании: если кто-либо из сотрудников уходил (или его уходили), то его оклад делился на оставшихся, пока не найдут новенького.

К одиннадцати часам припёрся начальник. Или, как он сам себя называл, руководитель. Из его слов следовало, что начальник – это такой человек, которому просто повезло с должностью, а руководитель – «мозг и сердце», от которых зависит «здоровье и успешность» всего коллектива. Егор мог бы возразить ему, что без руководителя они жили как-то и со всем справлялись целых полгода, а вот начальник им действительно был нужен, потому что начальник – это вождь и предводитель, командир, за которым пойдут в атаку, человек, которого могут уважать и по-хорошему побаиваться. Бывает, конечно, что и начальник – не что иное, как конченное говно, но с руководителем такой расклад гораздо вероятнее. Он мог бы возразить, но не хотел, потому что спорить не любил, да и прекрасно понимал, что подобные заявления непременно спровоцируют всплеск дерьма, который накроет всех. А своих коллег он жалел. А жалость унижает. Потому и жалел, никогда не высказывая и этого.

В его смене работали ещё трое.

Алёша. Этого парня, ровесника, круглолицего и коротконого, было жаль потому, что он женат. Вот есть такие граждане, глядя на которых кажется, будто в ЗАГСе им штамп не в паспорт поставили, а прямо на лицо. К тому же Алёша… впрочем, ну его.

Санёк. Вот это нормальный парень, хоть лицом и похож на президента незалежной. Стоило признать, что из присутствующих он был самым смышлёным, ответственным и продуктивным, но была между ними невидимая стена – слишком разные у них жизни, и говорить, кроме как о работе, с ним было совершенно не о чем. Он даже тупых разговоров о погоде не поддерживал. Так за что же его жалеть? Да так, просто за компанию, ибо с остальными его «стена» не разделяла.

И Жора. Самый молодой, бородатый, алкоголик, любитель энергетических напитков и электронных сигарет. Короче, извращенец, хоть и весёлый. Этому ничего не стоило не прийти на работу просто потому, что забыл. Было интересно, как Жора будет жить дальше, если уже в двадцать пять у него с перепою память отключается?

Такой вот был коллектив, в котором тягомотно, с двумя перекурами, удалось дотянуть до обеда. А у фирмы своя столовая, и обеды в ней бесплатные. Это важно. Это успокаивало. Можно было найти работу и к дому поближе, и с окладом повыше, и с таким же сменным графиком, жизни без которого Егор уже не представлял, но бесплатная кормёжка была тем самым аргументом, что в совокупности со всем остальным делала эту организацию безальтернативной. Мужчин подозрительно часто тянет туда, где дадут пожрать, пусть и не очень вкусно, зато сытно. Не ради жратвы, конечно, он на работу шлялся, но в штатной столовой его не просто кормили, но ещё и улыбались при встрече.

Как всегда, ровно в час, пройдя мимо обедающих и не пожелав им приятного аппетита, он завалился в помещение кухни и громко, чтобы перебить музыку, заявил:

- Здрасьте!

- Приве-е-е-т, - по привычке затянула «поварёшка» Зина.

Ей слегка за пятьдесят, но женщина всё ещё обаятельная. Улыбается широко, а главное искренне. Готовит скверно, особенно салаты у неё отвратительные. Самое ужасное – чертами лица, а особенно мимикой, вот уже много лет она напоминала ему «ту самую». Каждая встреча с Зиной – печальная радость.

- Привет, - коротко, тихо, едва взглянув в глаза, бросила её молодая помощница.

Как зовут это милое создание, лет двадцати двух от роду, Егор за несколько месяцев так и не узнал. Сначала, как только появилась, она ему не понравилась: простушка, с татуировками на руках и груди, с пирсингом в остром носу. Однажды он обедал в одиночестве, а она протирала столы, так при этом нагнувшись над одним из них, что молодые сисечки неприлично показались из-под майки. С тех пор его отношение и взгляды на эту особу сильно переменились.

- Ты на второе что будешь: гуляш или гречку с рыбой? – спросила Зина.

- А на первое что?

- Кислые щи.

- Тогда рыбу, - ответил он, разглядывая салаты.

- А какая связь? – оторвавшись от мытья тарелок, робко вмешалась помощница.

- Да, собственно, никакой, - он подмигнул ей и улыбнулся, неловко завершая диалог.

А завершить было надо, потому что болтливая Зина могла непринуждённо задать хоть тысячу вопросов, а он говорить правду не хотел. В данном случае, зачем? Если женщина готовить очень любит, но не умеет, она оскорбится. А как объяснить ей, что кислые щи он не переваривает с детства, да и не такие уж они у неё и кислые, и бульон ненаваристый, и сметаны класть следует побольше, и рыбу он не уважает, и овощные салаты без майонеза тоже. Короче говоря, он пришёл за улыбками, и набить стареющее брюхо.

Взяв первое и второе, он отправился в обеденный зал. Три из пяти столиков были свободны. За первым, ближайшим к кухне, сидели двое незнакомцев. За вторым вольготно раскинулся Эдуард, уже дожевавший свою порцайку и теперь зависающий в смартфоне. Мимоходом оглядев всех троих, Егор прошёл к дальнему столику, поставил щи и рыбу, и вернулся на кухню. Вооружившись столовыми приборами, захватил салат и компот.

Сидя над остывающими щами, он задумчиво смотрел в эту кислую бездну и невозмутимо помешивал её ложкой. Мыслей в голове роилось множество, но все они были об одном и том же. «Она не позвонит, и не напишет, давно позабыв, и, между прочим, правильно сделает. Наверное, она счастлива… да нет, точно счастлива, и не важно с кем… впрочем, как это – не важно? Очень даже важно, но лучше мне ничего об этом не знать, и тем более никогда не увидеть их вместе». На последней мысли он осёкся, и ложка в щах застыла…

Однажды он уже видел её с другим. Это было давно. Тем вечером, уже в сумерках, он остановился перед переходом, чтобы пропустить двух пешеходов. Парочка беззаботно выпорхнула на «зёбру», даже не взглянув на притормозивший автомобиль. Поначалу он и внимания-то не обратил на них особого, но глаз что-то цепануло. Походка! – промелькнуло в голове. Ну конечно, эти ноги он не спутал бы ни с какими другими! А двое шли, шагая синхронно, но за руки, как полагается влюблённым, не держались, и были похожи на закостеневшую семейную пару, в которой все знают друг друга настолько хорошо, что давным-давно надоели друг другу, но в силу вредной привычки расстаться уже не в состоянии.

Парень был высоким, выше него, до нескладности худым и оттого немного сутуловатым. А она шагала как по подиуму – то была одна из её манер, покоривших его в их первый же вечер. И эти русые волосы, чуть вьющиеся, густые, непослушные, всё так же были направлены на правое плечо. И бежевая сумочка в левой руке, даже на вид тяжёлая, болталась по-прежнему.

Парочка уже заканчивала переход, а он всё стоял и смотрел им вслед. Сзади начали гудеть…

Теперь же, сидя над кислыми щами, он смутно припомнил лицо того хлыща. Ему даже показалось, что он был похож на Эдуарда – такой же вычурный и высокомерный. Но если в тот вечер он не был впечатлён увиденным, восприняв его, как сухой факт, то теперь его прострелило. «А ведь она не выглядела счастливой или хотя бы радостной, и уж тем более влюблённой. Они просто шли рядом, как чужие, в одном направлении».

Егор невольно покосился на Эдика. Тот всё так же беззаботно залипал в цветном экране, отрешённый от всего сущего. Вид его был невозмутим и спокоен. Тут же в зале появилась кухаркина помощница. Вооружённая тряпкой, она принялась протирать свободные столы. В ожидании очередного лицезрения сисичек, Егор перевёл взгляд на неё. Лампа над ней вдруг начала мерцать. Взглянув на неисправный светильник, она обратилась к Егору:

- Это только сейчас началось или уже было?

- Не обращал внимания, - сухо ответил он.

Пожав плечами, помощница ещё раз взглянула на потолок и удалилась. Щёлкнул выключатель. Свет в зале погас.

- Вот так мне больше нравится, - прогнусавил Эдик, - интимно, расслабляет.

Помощница хмыкнула, снова включила свет и исчезла на кухне. Лампа продолжала моргать.

- Вот зачем она это сказала? Теперь я буду об этом думать, - сам не понимая зачем, бросил Эдику Егор.

- А ты подумай о чём-нибудь приятном, - ответил тот.

- У тебя в жизни много приятного?

- Ну, так, было когда-то.

«Козёл», - подумал Егор. Продолжать разговор ему не хотелось.

На послеобеденном перекуре он встретил начальника, до того безвылазно сидевшего в своём отдельном кабинете. Начальник спросил его про настроение, а затем, по устоявшейся привычке, начал что-то бубнить про положение дел в фирме, грядущую реорганизацию, оптимизацию и следующие за ними светлые перспективы. Этот «эффективный менеджер» ужасно раздражал своим монотонным занудством, и Егор слушал его вполуха и кивал, не думая даже поддакивать. Завершив свои рассусоливания, начальничек изрёк:

- Ну что, пойдём, поработаем?

- Конечно, но прежде я ещё одну выкурю.

- Ну, кури, кури, - как-то слишком уж двусмысленно протянул тот, резко развернулся и ушёл.

«Козёл», - подумал Егор, и курить ему перехотелось. Он просто стоял, смотрел на дорогу, на забор за ней, перед которым ощетинился ряд маленьких кипарисов. Эти деревца были ему памятны. Такие же росли по периметру дачи той, по которой сегодня он грустил особенно сильно. И та дача была ему памятна. И тот день, когда… эх!

Вздохнув, он плюнул на асфальт, посмотрел на небо, ещё раз вздохнул и отправился работать. До конца рабочего дня оставалось три с половиной часа…

До дома он немного не доехал, остановившись под разлапистыми берёзами в начале бульвара. Это было хорошее место. Сюда никогда не пробивалось солнце. Здесь они впервые встретились. Здесь они расстались. Тогда она жила здесь, потому-то после расставания и он перебрался сюда же. Развалившись на сидении, он закурил, пожалев на мгновение, что не бывает никаких временных порталов между прошлым и будущим, что всё это выдумки болезных горе-писателей для таких же недалёких читателей. И тут же подумал: «А что, если б то и в самом деле было возможно, а? Ты бы рискнул? Бросил всё и всех? Попробовал бы что-то изменить? А если бы знал, что ничего изменить не получится, вернулся бы в прошлое, чтобы пережить те моменты снова?». Мысли были глупые, но ответ был важен. Хотел бы? Да! Рискнул бы? Нет! С недавних пор заботиться приходилось не только о своих интересах и желаниях.

Он вспомнил жену, эту несчастную женщину, которую он столь сильно оскорбил, прежде чем жениться. И почему она его простила? Зачем? Для чего жила с ним? Ведь она достаточно молода и красива, чтобы найти себе кого получше да побогаче, и уж тем более вокруг полным-полно мужчин с более покладистым характером.

Прогнав мысли о ней, задумался о той, которую не мог забыть. Вспомнил тот апрельский день, когда последний раз видел её глаза. А в глазах были злоба и недоверие, обида. А в словах упрёк:

- Это правда?

Он, конечно, нажим выдержал. Он знал, кто и зачем запустил этот слушок. Знал, кто довёл его до неё. Но на его стороне была правда, и он был спокоен.

- И ты поверила…

Он не спрашивал и не утверждал. Знал, что поверила. Засомневалась, значит. А разве дал он хоть раз повод? Наверное, дал. Но когда? Когда, чёрт возьми?! Ведь был верен и честен, и уверен, что это взаимно. Или просто настало время расстаться любя? Говорят, такое бывает…

Докурив, проехал километр по прямой и свернул во двор. Ещё немного посидел в машине – домой идти не хотелось, там никто не ждал. И жрать нечего. И вообще. Он снова подумал о своей бедолажной жене, фактически унизившейся, однажды простив ему его слова. Он ведь когда-то её бросил, а потом смалодушничал и включил заднюю, и женился, чтобы загладить свою вину. Да только была ли вина, в правде-то?

В тот вечер подозрительный блеск таился в её глазах, когда она спросила:

- Ты позвонишь мне завтра?

Глупый, безобидный, абсолютно девчачий вопрос сделал больно обоим. Он всё уже понял, всё решил, но не хотел её обидеть и не мог найти в себе силы сказать правду. И надо ли было вообще что-то говорить? Он хотел слиться по-тихому. Просто исчезнуть из её жизни, и всё, тем более одно-единственное, да и то не очень удачное, свидание без продолжения ни к чему не обязывало.

Он не собирался искать истину и разбираться в тайнах женской души. Не пробовал понять, проинтуичила она подвох или по наивности спросила. Он боялся быть грубым, и, глядя куда-то вдаль сквозь лобовое стекло, выпалил:

- Нет!

Тихо шуршал двухлитровый французский дизель. Капли прошедшего дождя срывались с ветвей и барабанили по крыше новенького «Пежо». Чуть гнусавя, заунывно подвывал из динамиков Рамазотти, нагоняя нешуточную тоску-печаль в и без того не приятную минуту. Он итальянский знал неплохо.

- Ты не переживай, - говорил он, понимая, сколь бессмысленно и лживо звучат его слова. – Ты хорошая. Всё дело во мне.

Он врал, конечно же. Дело было в ней, и ждал он от неё много: надеялся втайне, что она сможет перебить, погасить дотлевающий огонёк неразделённой любви. Но не было у него других слов, и он лгал теми, которыми лгали ему.

- У тебя кто-то есть, да? – спросила она, глядя на его гордый аристократический профиль.

- Никого у меня нет кроме тебя, - почти теряя от волнения голос, ответил он. – Да и тебя у меня нет…

- Тогда почему? Скажи мне правду. Я некрасивая, да? Уровень не тот?

- Нет, с тобой всё в порядке, всё при всём. Просто… просто… была у меня девушка. Я влюблён в неё был, как мальчишка. Я безумствовал, я кичился этой влюблённостью. А в итоге она побежала от меня, даже не сочтя нужным объясниться, будто я мудак недостойный. А я даже злиться не могу, как сильно люблю её. А ведь так хотелось, да и сейчас хочется, быть гневным и сыпать проклятиями, уверяя себя, что никогда не прощу эту мразь. А она чудесная, и мне не за что её прощать, как бы она со мною не обошлась. Она уверяла, что не готова, а я отвечал, что буду ждать. Если я сказал, это всё равно, что обещал. Понимаешь? И если всем на обещания плевать, то мне лично – нет. И я жду. Знаю, что не дождусь, что ничего не будет, и всё-таки жду. Это единственное, чем я живу.

Больно и натянуто ухмыльнувшись, она отвернулась и смотрела, как сбегает по стеклу шальная одинокая капля. Так же по её щеке пробежала слеза. Аккуратно её утерев, надеясь, что он не заметит, она последними словами ругала себя за свою бабью глупость, наивность, недальновидность. Ругала родителей, одаривших курносостью, нездоровой бледностью и, как ей казалось, широкой задницей. Ругала свою переменчивую, злую судьбу, столько раз подводившую к счастью и раз за разом поддававшую пинка в сторону одиночества. Она хотела спросить, зачем тогда она ему понадобилась, и не спросила. Понимала прекрасно, зачем. И жалела этого несчастного глупца, слепого заложника своих принципов. Хотела ему помочь.

Переступая через собственную обиду и боль, сказала:

- Ну мы ведь можем быть друзьями, правда?

В ответ он лишь глубоко и шумно вздохнул. И уже через несколько секунд, неровной походкой, склоняя голову, она шла от его машины к своему дому. А он, закурив, смотрел ей вслед и думал, что задница у неё очень даже ничего…

С тех пор много лет прошло. С тех пор всё изменилось. Были у него мимолётные связи. Шлялся по миру. Бухал. Терял друзей. И денег лишился, решив однажды поиграть на бирже. Жизнь тогда пришлось начинать чуть ли не заново, но былого успеха добиться так и не удалось. Но когда судьба снова подкинула ему эту девушку, он твёрдо решил, что этого шанса не упустит.

И вот они поженились, минуя стадию сожительства, и даже решили завести ребёнка. Теперь, когда вопрос появления нового члена общества было уже окончательно решён, он уговорил её не экономить и съездить на море, отдохнуть напоследок, ведь в ближайшие несколько лет ни выходных, ни отпуска у неё уже не будет.

Она отдыхала, а ему нечего было жрать. И настроение хреновое. И опостылевший дом.

Но вечером она позвонила, конечно. Не могла иначе – звонила каждый день. Выпалив все поздравления и пожелания, что пришли в голову (или были продуманы заранее?), дождалась его короткого ответа и спросила:

- Что у тебя с голосом? Ты там что, выпил?

- Ни грамма, - столь же тихо и безразлично ответил он.

- Значит, опять грустишь?

- Да с чего ты взяла?

За годы совместной жизни она узнала его слишком хорошо, и прекрасно понимала, что раскачать его на эмоции довольно таки трудно. И ещё лучше понимала, что именно обычно порождает в нём хандру и холод в этот день. В очередной раз, глотая унизительную обиду и боль, хотела сказать, что пора бы уж всё забыть, что ОНА не позвонит, но решила промолчать. Вместо этого поинтересовалась:

- Ты хоть поел?

- Да, заказал пиццу. Сейчас уже лягу спать. Устал.

- Тогда спокойной ночи, любимый…

Он действительно лёг в постель, но не взял в руки привычную книжку, и даже мордой в подушку не ткнулся. Вместо этого зашёл в одну из социальных сетей. Новых сообщений не было. Перешёл на страничку пользователя, id которого знал наизусть. Увиденная аватарка оставалась прежней, не меняясь уже пятый год, а вот фамилия стала иной – не такой длинной и благородной, какой была прежде, но всё же достаточно благозвучной и неплохо сочетающейся с любимым именем.

- Ну, вот и всё… - выдохнул он.

Проверив будильник, Егор погасил свет и завалился на левый бок. От пустующей соседней подушки приятно и тоскливо тянуло холодком и какой-то химией жены, а перед глазами неслись злобные картинки ЗАГСа: счастливые люди с глупыми лицами, длинное сутулое чмо, и ОНА в белом платье, по привычке поджавшая и без того тонкие губы…