Околокультура

stylo

Стиль — это всё, что у меня есть.

Время утекает в труд, труд в — блага первой и прочих необходимостей, блага отнимет время или его кузен случай. Однако и на смертном одре, печатая завещание, я позабочусь о шрифте с засечками; список покупок выстрою по убывающему порядку длины слов; воспользуюсь словом 'скульптор' вместо 'творец', даже если речь идёт о статуе из фекалий. Всё, что попадёт в мои руки, не удержится в них и выскользнет, мой стиль же обогатится парой оттенков цвета ушедшего нечто. Случай, с молчаливого согласия старшего, конфискует дорогие сердцу вещи, места, людей, полагая, что моя ценность в них, и без них я рассыплюсь, как карточный. Но нет, моя ценность в том, что после твоего ухода к моим текстам вернулась заглавная буква. В том, что отличает меня от тебя и каждого — ото всех. В том, что я не позволяю себе быть вторичным, хотя всё было сказано задолго до.

Вкладывайтесь в стиль, ловцы. Самая устойчивая валюта.

no way

Пластиковый бонсай в неоновом свете кажется гротескным — то ли размер, то ли

форма утроенной тени выдают в нём гордую неуместность, выпяченный стиль. Хотя,

по правде сказать, всё здесь было неуместным: бонсай, матовый дым, диодные ленты,

тесный вписочный полумрак, моё безвременное пьянство.

С колонок льётся вязкий witch-house, влажный вокал безымянных певичек липнет к

ушам, чтобы тут же стряхнуться чечёткой ритм-партии. Вырисовываю висками

бесконечность: один вихрь лемнискаты на половину такта. В сине-розовом свете дым

видится облаком краски, как на тех фестивалях для подростков. Ладан и сандал не

скрывают солёный рой постыдных эро-запахов.

Но это не моя история. Я не знаю этих людей, они не знают меня, и мы не вспомним

друг о друге к утру. Сгустки силуэтов в неоновом дыму, слепая страсть, обморок

грехов, диффузия самости — завтра стёрло нас, теперь мы перемежаем сегодня, меняя

притон на притон. Пока не остыли, поделись со мной немой искрой, я отвечу тем же —

и в братской могиле разобьём из наших костей сад.

Чьи-то кудри на моих коленях золотятся розовым неоновым светом. Голоса

уплотняются дымом, и тень бонсая входит в новое, третье измерение. Разговоры в

подобных местах всегда сочатся смыслом — так и диагонали фигур, пересекаясь,

рождают замечательные точки. Золотистая, как кудри, жидкость в полупрозрачном

стекле — смотри, вы с ней похожи. Сейчас я допью остатки, и будет лишь мутно-

бурый сосуд.

Бесконечность размыкается, стоит мне приложиться к горлу. Сине-розовый морок

дрожит от россыпи смеха. После нас останется лишь классический триптих на обоях —

достань из рюкзака чёрный маркер. Художник значит пьяный — покажем, что и

обратное верно.

Нет смысла бороться за миг. Кронос подносит их, чтобы тут же съесть, но собирать

объедки не наша забота. Мы обменяем себя на мгновенья, и под дурной

бесконечностью времён и нравов проступит истинная. Мы с тобой маги: разрушим

время песней. Смотри, кто-то уже обблевал наш триптих.

Не жалей и не печалься — мы с тобой лишние, и новый день нас не ждёт. Никто не

вспомнит о нас и не разложит на атомы букв секрет нашего падения. Мир состоит из

безруких людей и капельки нас: возьмёмся за руки и сползём вниз по стеклу. Наш

флюгер приколочен намертво, и ветер обязан дуть в его направлении.

Но всё бывает в последний раз, и мы не из тех, кто говорит ‘крайний’. Колыхнётся

диодная лента, объёмная тень свершит неосторожное па и обнажит катану — по-

домохозяйски неуместную в своём тандеме с бонсаем. Бережно, как хрустальные,

уберу золотые кудри с колен, с третьей попытки встану и шагну в полуплотный дым.

Я заново учусь ходить, осваиваю это контролируемое падение, спотыкаясь о

сложенные аморфным штабелем тела. Хозяин лежит под бонсаем, пуская слюни

вычерчивает взглядом непостижимые вихри. Ложный бог, дурная бесконечность.

Японский меч ложится в ладони, и розово-синий морок мгновенно рассеивается.

Глушится клейкий witch-house, блекнут ладан, сандал и солёные миксы. Мир остался

за стеклом балкона, и ночь глядит на меня умирающим сентябрём. Полулуние на

чёрном небе ярче солнца, природа зеленится свежестью на своём последнем бале. Всё

бывает в последний раз.

Острие катаны упирается в солнечное сплетение. Бесконечность путей, мириады линий

пересекаются в этой точке, и не было точки замечательней, и не было точки

безжалостней. Солнце пляшет перед нами, как морковка перед ослом: мы тянемся к

нему, но не можем ни удержать, ни достигнуть.

Так что же: руками ловить водопад или пролететь по нему к плоским скалам? Один

решительный тычок — бусидо велит смывать позор на рассвете; но честь наша не

самурайского толка. Мы обвели вокруг пальца всех, кто сильней — мы больше не

ждём солнца. И время потечёт в угодном нам направлении.

Распахнётся балконная дверь, и полуликая луна обнулит свои чары.

— Любишь ли ты что-нибудь больше, чем разыгрывать драмы? — вздохнёт томно и

пьяно златокудрая девица.

Я вспомню лицо твоё, всё твоё. Спрячу катану в ножны, притяну незнакомку к себе,

шагну с ней в дымчатое, розово-синее безвременье.

И обречённо отвечу:

— Нет.

millenial

я помешиваю мутный эрл-грей и жую клеёнку подгоревшей яичницы, стараясь не

разбудить стучанием ложки руммейта. время раннее, а он и так спит по графику сутки

через двое

около кружки (не чашки, как можно ожидать) лежит пара мят(н)ых купюр на день: два

быстрых перекуса, парковка байка, взятого на студенческий займ, пара пенни

скрипачу, который играет у главного кампуса. байк стоит мне лишнего часа утром и

вечером — что с лихвой окупается свистом в ушах. даже здесь умудряюсь ребячиться

как у иностранца, прав здесь у меня чуть меньше, чем у ребёнка, и чуть больше, чем у

собаки — спасибо хоть пиво продают. гиннесс, кстати, отменный, и цена на него не

грабительская, как у нас. видимо, когда делаешь не на импорт, остаются силы делать с

любовью

туманный альбион хорош лишь издалека, на уроках английского у частного

репетитора. туман рассеивается в считанную неделю, и тебе представляется крикливый

металлический городишка с родимыми пятнами в виде памятников, парков, музеев...

впрочем, полагаю, если в агентстве от лондонской модели потребуют чистую кожу,

она оперативно избавится от пятен

забавно: теперь туманом укрыта отчизна. милая, тихая гавань, в которой не жалуют

амбиции — покидая её, я не думал, что утомлюсь штормами

пусть не обманут метафоры и лирика — я стал практичнее и думаю в основном о

житейском. стараюсь кататься к берегу ла-манша не чаще раза в месяц — и зачем-то

оправдываюсь деньгами и временем. дело-то всё равно не в них

мой руммейт из индии и вряд ли проснётся до часу — недавно подсел на

транквилизаторы с нервов. шуточки, что индусы испражняются прямо на улице — они

действительно испражняются прямо на улице. он рассказывал многое, и мне бы

хотелось не знать

у меня, как и у него, есть два пути: либо я доучусь и буду принят золотым миллиардом,

в золотые воротнички, либо буду отвергнут и пущен на перегной. пахнет сгущёнными

красками и юным пафосом, но я не скажу об этом честнее. контрасты сами

обостряются до двух полюсов, когда речь идёт о громких вещах — например, об

остатке жизни

с каждым днём я всё больше напоминаю себе холостой патрон. недосыпаю, ем что

попало и механически сгребаю в себя образовательный потенциал. сочиняю очень

мало; даже как-то опасаюсь сочинительства. понёс недавно рассказ в журнал с

неплохим роялти. отказали: главный герой традиционного гендера

уверен, впрочем, кое в чём. я доучусь и перестану перебиваться тюбиками красок,

смогу позволить себе два счастья по цене одного и забуду о своей болезной юности,

как ребята со space-x о колыбели человечества. вероятно, мою профессию через

несколько лет заменят нейросети. вероятно, со временем и я подсяду на таблетки.

вероятно, случится геноцид белых мужчин или на что там ещё способно наше

сдуревшее время — зато моя жизнь сегодня устроена наилучшим образом. жаль, что

авансом

в общем, мне повезло. я живу сносно, стараюсь не унывать, строю светлое будущее в

стране первого мира...

и пишу тебе письма, my dewdrop. единственное, что я здесь делаю на русском

не твой и не свой,

туманный альвиан

lone rider

В салоне всегда пахнет освежителем-ёлочкой. С недавних пор я стал вешать к ёлочке

маску — надо идти в ногу со временем, да и штраф платить не хочется.

Так по-разному люди реагируют. Многим пандемия уж в печёнках сидит, но находятся

и весельчаки, и фрики (этот народец и не заканчивался). Обычно, правда, увидев

маску, глаза закатывают — а кому сейчас легко? И мне пришлось освоить безнал —

знаете, он совсем как электронные книги вместо печатных. Всем лучше, всем удобнее

бумажных — но запах, запах не тот…

Ах, мы ещё не познакомились, а я вас уже забалтываю, прошу прощения. Пару

скромных слов: я — тот, кто стирает расстоянья, бережёт время, соединяет ваши

сердца… Таксист я, в общем. С двадцатилетним стажем, между прочим! А по виду и

не скажешь, да? Под кепкой не видно залысин (а вы думаете, зачем мы их носим), да и

жирком не оброс... Просто некогда им обрастать.

Весь в заказах, весь. В молодости у меня был маленький бизнес и жёнушка-красавица.

Годы были лихие: бизнес разорился, я провалился в кредиты, а жена ушла... С тех пор

наматываю на счётчик километры — на хлеб с маслом хватает, да и долги оплачиваю

потихоньку. За новостями не слежу, друзей-родственников у меня нет: мой мир — это

дорога, диспетчер, пассажиры, и мне его вполне хватает.

Вы не подумайте, я не всегда такой говорливый — просто вы мне уж больно

понравились. Чаще всего пассажиры помалкивают, ну и я стараюсь не навязываться.

Едем молча, а я воображаю, в какой истории принимаю немое участие.

Стерильный запах ёлочки перебивается терпким миндалём. На переднее сидение

залезает тучная дама с ярко накрашенными губами, хихикает под нос и поминутно

смотрится в боковое зеркало. Сейчас вечер, и она едет до самого престижного бистро

на районе. ‘Наверное, на свиданье’ — думаю. И правда: около бистро, переминаясь с

ноги на ногу, стоит щуплый мужчина в свитере ромбиками, пряча за спиной связку

тюльпанов.

Сзади, хлопнув дверью, на край сиденья усаживается странный тип в засаленной

толстовке и с соломенным ёжиком волос. Адрес — один из скверов через район. Его

глаза воровато бегают из стороны в сторону, а ёлочка соперничает с липким запахом

пота. Прибыв, он чуть не выпрыгивает из машины и принимается петлять меж липами,

осматривая каждую на предмет… Нет, это меня не касается.

В салон врываются гогот и улюлюканье с улицы. Трое молодых людей шумно

вталкивают что-то габаритное назад, адрес — одна из окраинных новостроек. Несёт

перегаром после смелых алкогольных экспериментов. Оказалось, ‘что-то габаритное’

— это их приятель, который перепил на вечеринке дня рождения и отключился. Это

ещё пол-беды: парень-то именинник! Вот обидно-то будет наутро!

Машина забивается под завязку: адрес — районный роддом. Женатая пара среднего

возраста — новоиспечённые бабушка с дедушкой — и дошкольник, которого теперь

можно формально величать “дядей”. Солнце только-только встало, они то и дело

зевают, но настроены торжественно. Вообще, строго говоря, из-за нового режима мне

запрещено перевозить больше двух пассажиров, но я не смог им отказать.

Мне хотелось прожить эту дорогу с ними.

Узнав о моём своенравном решении, таксопарк отстранит меня от службы на две

недели, а машину конфискует для дезинфекции. Все две недели я буду сидеть в тесной,

напоминающей салон, комнате и вдыхать нейтральный аромат машинной ёлочки,

глядя в стену.

Как срок пройдёт, я снова выйду таксовать и познакомлюсь с ещё сотней вариантов

того, как пахнет жизнь.

В собственной жизни мне не повезло, зато у меня есть множество обрывков чужих

жизней. Я шью из них, как из лоскутов, истории, и они, как одеяла, греют меня.

Пандемия кончится, и ёлочке больше не придётся тесниться с маской, а поток клиентов

хлынет с новой силой. Я верю — сейчас терпимо, но будет только лучше.

Кстати, я и о вас уже историю сочинил. Только она останется при мне, как и крупицы

вашего запаха на ёлочке. На самом деле, её кажущаяся стерильность — это взвесь из

запахов всех предыдущих пассажиров...

Ну, мы приехали — не стану задерживать. В добрый путь — и вам, и нам!

checkmate

Трой Витальевич был фигурист: поджар, сух, даже (мы бы сказали) высушен, он

напоминал серебристого тунца, полоски которого частенько жевал на педсовете.

— Главное, мои дорогие, это погода в доме! — Восклицал он посреди собрания,

причмокивая. Аспирантки наливались краской, стар.препы хихикали, профессора еле

заметно закатывали глаза. Но каждый присутствующий смутно ощущал, как негатив и

претензии рассеиваются, словно ушедши в незримый громоотвод.

На кафедре его не то чтобы терпели, скорее принимали как должное — доцент,

почётный гражданин… “Попробуй-ка дожить до седин без шариков за роликами” —

скажет Любаня, учебный секретарь, с чем мы поспешим согласиться.

Студенты Троя Витальевича любили и жаловали — особенно те, кто посещал

шахматный клуб… И здесь мы вынуждены завязать с экспозицией и перейти к завязке.

Хотя, что это мы — будто в серьёзной литературе, ей-богу. Завязывать нечего:

собрания клуба на шестой паре, трижды в неделю — всё довольно прозаично. Совсем

как в жизни!

Интересный факт: никто не знает, как Троя Витальевича по фамилии — во всех

документах и ведомостях значился гордый прочерк. Мы склонны связывать сие с его

буйным прошлым и связями с КГБ — но позволим себе пока не забегать вперёд.

Неинтересный факт: Трой Витальевич несчастен. На первый взгляд, причин на то у

бодрого старичка быть не должно — знай себе ешь тунца, заигрывай с Любаней да

студентам вилки конями ставь, но если копнуть глубже…

Трой Витальевич уж тридцать лет как влюблён — и влюблён безответно. Коротенький

служебный (или, точнее, чемпионский) роман с шахматной вундеркиндкой Элен N.

остался в его душе печатью, печатью поэзии, коей не сыскать в сытом и прозаичном

мире.

Забегая назад, скажем: Элен стала ходом конём для Троя — роковым и нежданным.

И что бы вы думали? Вот уже тридцать лет Трой Витальевич иногда заявляет Элен о

себе. Делает он это до безвкусицы киношно: раз в месяц (два, три), ненастный

дождливый вечер, телефонная будка и неуместные (порою пьяные) откровения.

Он вспоминает ту партию, что их свела (английское начало), КГБ, тур ‘Лион-Марсель-

Париж’...

— Мне нечего тебе сказать, Трой, — прозвучит голос ангела перед фатальными (и, к

сожалению, привычными) гудками.

И Трой Витальевич вернётся к тунцу, кафедре, Любане, лекциям и семинарам, клубу и

прозе жизни, вновь отвергнутый высшей реальностью.

По-прежнему гордый и, как прежде, несчастный. Нам остаётся лишь посочувствовать

старику и пожелать ему короткого века.

— А нам? Кто нам посочувствует? Кто услышит неслышных графоманов? Ясно как

день божий, что это не Трою плохо, это мне плохо. Я прячусь за его спиной, чтоб

никто не заподозрил, не прознал: я уже полгода не писал стихов, мне некому их писать.

Я сочиняю жизнь и читаю её по диагонали — мои проблемы белые, как люди, на душе

черно, как ночью, проза моя — как плевок в торт, размазанный ладошкой. Если юность

это сон, то я вряд ли снова усну; я забыл, каково это — видеть сны. Лучшее что я могу

— заработать на билет на самолёт, подальше от дома и погоды в нём.

— Мне нечего тебе сказать, — скажет мне Трой Витальевич.

И будет, пожалуй, прав.

art-therapy

Каждая мысль бросает кости, каждая мысль — бросок костей.

Ручейки путей истончились и ссохли — впитались в точки назначения, концы

ежедневных отрезков. Гляди, они пульсируют, как пульсар: на вдохе работа, на

выдохе дом.

Голова дичает — уже не пускаешь в неё без секретного слова. Никаких третьих

лиц. Точно как в партизанском подполье — каждый зевака норовит опошлить

сказку. А была ли Алиса? Вопрос некорректен, и любой ответ — неверный.

Был наивный, как кот Леопольд. Нёс недружным будням свой цветущий праздник

— на нём не поскреблась только ленивая кошка. Был гордый, как Дон Кихот — и

всё тянешь по инерции Росинанта к новым подвигам. Не мучай шпоры — он

сдох, слезай. В одной из ветряных мельниц открылась вакансия мельника, а тебе

как раз нечего есть.

Седло и шпоры на авито продашь — на первое время хватит; потом встанешь на

ноги. Человеком станешь. Обвенчаешься с подъездной магниткой — на медовый

месяц сводишь её за продуктами.

В целом, всё здесь устроено мудро — и без мудрствований твоих. Только погано

что-то всем — но мудрей не придумать, пытались. Прямую линию не срежешь —

только в петлю затянешь. Поодиночке мы все умрём — давай умирать вместе.

Выжмем из наших эпилогов яркий финал.

Когда не выносишь свою правду, проще объявить на весь свет, что наврал. Груз

на сердце оставишь как есть: суд Осириса не первая проблема в списке дел.

Забежишь в домик, и бог тебя не осалит. А там и телеэфир заглушит реликтовое

излученье. Кому-то в Канаду, кому-то в канаву: исход логичный и симпатичный

весьма. Да вот погано что-то...

Эй.

Не оглядывайся.

cherry blazer

—Лови! — Дана застала Данила врасплох, развернувшись и упав, как доминошка.

—Ловлю. — улыбается Данил, подхватив лёгкое, как одуванчик, тело Даны.

Аттракцион доверия — их личный ритуал приветствия — не меняется от встречи к встрече. Начиная с первой, полгода тому, когда девушка, гуляя по каменному волнорезу набережной, чуть не свалилась в реку, потеряв равновесие — но очутилась в руках прохожего юноши.

При всём при том, сначала проходит приветствие обычное, чтобы сохранить эффект неожиданности. Крепкие, как запах сирени, объятья, минут пять- десять болтовни ни о чём, и — как всегда — неожиданный ритуал.

Как всегда неожиданный — звучит очаровательно и самую малость странно.

—Снова груша? — Спрашивает Данил, вдыхая запах медных, как свадьба, волос.

—Она была по скидке. — Невинно отвечает Дана.

—Бывают же совпадения, — Данил взмахивает ладонью, подбросив рыжие пряди в воздух. — Я давно неровно дышу к груше!

—Тебе нравятся все мои шампуни. — Вздыхает Дана, и вздох плавно перетекает в улыбку.

Сладкая груша соседствует с сухим табаком — последний перебивает всю её сладость.

Балкон у лестницы двадцатиэтажной панельки — хмурое, зябкое место за неимением доступа к крыше — но сколько сотен улыбок и тёплых разговоров видели подобные места. Солнце полчаса как село, оставив пару в мягком, синем как лёд, полумраке. С обратной стороны дома шелестит шоссе, дополняя шелест ноябрьской листвы, у которой настойчивый ветер то и дело выманивает миниатюрные листопады.

—Мы так давно не виделись, — шепчет Данил, наклонившись к уху девушки.

—Да что ты, четыре дня всего. — Чуть виновато и сквозь ту же улыбку отвечает Дана.

Встреча посреди недели казалась клином в плотном, как цемент, графике, но Данил очень уж о ней просил. Выпросил-таки.

—У меня есть блейзер, — в такт обольстителю-ветру шелестит на ухо Данил. — Разопьём?

—Вишнёвый? — Спрашивает Дана; риторически, ведь ответ знает наперёд.

—Да. Вишнёвый блейзер, — Данил произносит эту фразу словно тайное заклинание.

—Хорошо не эль.

—Да... Тот, чеховский, был не очень.

Юноша отстраняется от девушки, чтобы достать ностальгический грааль из рюкзака в углу с облупленной краской. Он наклоняется к рюкзаку, из кармана его пальто выпадает ручка.

—Всё та же… — Дана фаталистично вздыхает, как все мы, когда ложимся спать в вечер воскресенья.

—Нет! — опережает упрёки Данил. — Теперь не перьевая, а шариковая!

Данил носит с собой ручку на тот невероятный случай, если кто-нибудь на улице попросит его автограф. “Перьевая потому, что в ней нет чернил” — каждый раз уточнял он деловито.

Но, видимо, даже его коснулся ветер перемен.

—Ну, рассказывай, как там твоё ничего? — буднично интересуется Данил, наполняя пластиковые стаканчики рубиновым нектаром.

—Насчёт моего сценария до сих пор не ответили, — бойко начинает Дана,

—немного нервничаю, потому что дедлайн в понедельник. Вот как чую —

ответят в ночь с воскресенья и предложат выкинуть половину героев и добавить любовную линию — а когда мне это переделывать?..

—Возможно, в следующей жизни, когда ты станешь кошкой… — Данил промурлыкал в ответ флегматичный мотив.

—Ну вот когда? — Дана, казалось, не заметила шутки. — На работе аврал, завал и карнавал из-за этой чёрной пятницы дурацкой — даже дышать не

успеваю, не то что сидеть-корпеть над буквами — а это работа творческая… Ну, ты понимаешь?

—Мм, да-а. — протянул Данил, расплывшись в улыбке. — Творчество — это тебе не леденцы дуть и шишки грызть. Строгая наука! Хотя откуда мне знать, — игриво наклоняет голову и щурится.

—Ещё и соседка опять смоталась в Питер, не предупредив, — самозабвенно продолжает Дана, — и за коммунальные забыла скинуть… Так устала от неё.

—Все люди хороши, но большинство — только издалека, — загадочно отвечает Данил, глядя куда-то за горизонт.

—В общем, я планирую устроиться баристой на полставки и на полное время в выходные. Сниму квартиру отдельно и поближе: надоело ездить за тридевять земель домой после работы, и… — Дана останавливается на середине фразы, смущённо заулыбавшись.

—И что? — Данил внимательно на неё смотрит.

—Так и ты сможешь чаще приезжать.

Виснет неловкая, как разгаданная валентинка, тишина.

—Да. — повторяет Дана, чуть потупившись. — А у тебя как?

—Да знаешь, словно летаю без парашюта, — помолчав, начинает Данил.

—Красиво, но обречённо. Как будто готовишь бутерброд, но не ешь его… Дана вдруг заходится в приступе кашля.

—Извини. Бронхит курильщика.

—Да ладно, — Данил отпивает блейзера. — Тебе дать пальто?

—Не надо, лучше… Слушай, ты не против? — Дана стеснённо смотрит в

глаза Данилу.

—Нет, не против, — нейтрально отозвался он одним из двух равноценных вариантов.

Он был против, хотя виду, как обычно, не подал. Дана вытащила из наплечной сумки пачку с лимонным табаком, фильтрами и бумагой. Пока она крутила самокрутку, Данил успел трижды приложиться к своему стаканчику. К своему Дана приступать не спешила.

В синем, как холод, мраке вспыхивает искра — за ней медное пламя, зачиная сизый дым из смеси табака и сушёного лимона. Из всех, помнила Дана, лимон Данилу был наиболее терпим — поэтому на их встречи она носила именно этот табак.

—Хочется рисовать широкими мазками, — продолжал Данил, — но то красок не хватает, то водой разбавлены, и остаётся перебирать бисер. Мне приходится делать даже не пять — десять шагов, брать тебя на руки и нести на пять шагов обратно... — Данил посерьёзнел. — У тебя сейчас станет ещё меньше времени.

—Ты сможешь приезжать ко мне в кофейню… — неуверенно откликается Дана, выпустив в сторону облачко дыма.

—Так же, как могу в твой офис? Могу вытащить тебя из дому после него?

—Данил повышает температуру диалога.

—Слушай, ну не начинай, а? — ощеривается Дана. — Я кручусь в сфере обслуживания и очень устаю от людей.

—Даже от любимых?

—Даже от любимых.

—Не будем видеться месяцами — отдохнёшь?

—Между прочим, не по работе я вижусь только с соседкой и тобой!

—Именно поэтому ищешь вторую?

—Мне что, отказаться от амбиций?

—А от сна не хочешь отказаться?

—Я ведь хочу, чтобы было как лучше!

—Нам или тебе?

—Всем! — слегка превысив тон, отрезает девушка.

Над балконом повисает массивная, как слово закона, тишина. Данил прихлёбывает вишнёвый блейзер, расплывчато глядя куда-то сбоку от Даны. Затяжка к затяжке, Дана наблюдает как сигарета съёживается, тлея. Уходит время, и вновь ощущается промозглый ветер, без приглашения заглянувший на огонёк.

—А так всё умеренно. Днём гонял фильм на заказ снимать, о выезде

футбольной команды дворовых энтузиастов, — Данил допил вишнёвое пойло и смял ладонью о перила стаканчик. — Весь день убил, но грошами не обидели.

Данил не имеет постоянной работы, и Дана всегда поражалась его умению, даже таланту подыскивать разного рода подработки. Постройка стадиона, репетиторство шахмат дошкольникам, поддельный родственник — что он только не находил, никогда в поиске не находясь.

—Не курьером и хорошо, — отозвался как-то Данил на её восхищение, с нотками оптимизма висельника.

Сегодня он опоздал на двадцать минут — обычно опаздывала она.

«Пунктуальный арт-директор вызывает вопросы» — Данил любил эту поговорку и при том сам никогда не опаздывал.

—Знаешь…

Данил кивнул на почти дотлевшую самокрутку меж Даниных пальцев и на её нетронутый блейзер. Затем перевёл взгляд на свой смятый, опустевший стаканчик и поиграл на манер волны пальцами в воздухе.

—Наверное, в этом наше принципиальное отличие.

—Не поняла…

—Пока один пытается выжать всё из своей единственной на сто лет жизни, у другого за день сменяется их двадцать четыре штуки… И он даже не

смотрит им вслед. Понятней не стало.

—Понимаю. — Соврала не покраснев девушка. Наверняка он это уловил.

Повисло давящее, как долг, молчание. Дана взглянула на часы — было непозволительно поздно для середины недели. Пора было расходиться. Она представила, как завтра всё начнётся заново — недоспанное утро, недовольные рожи, суета, крики, нервы, нервы, нервы… Девушка сбила по привычке пепел, выкинула окурок — и его худосочное белое тельце поглотило чёрное ночное чрево.

—С полугодом нас тебя, Дана.

От неожиданности она даже чуть подпрыгнула. Неужели… Дана вылупилась на Данила, её Данила, который стоял перед ней, с тоскливой улыбкой и огоньком меланхолии в глазах. Она совсем забыла.

Он всегда помнит про подобные мелочи. Забавная мысль посетила её сейчас

—даже имена у них отличны, хоть и звучат похоже. Нетипичная, потусторонняя Дана и расхожий, колхозный Данил. Она никогда этого не замечала.

—Я люблю всё, что ты делаешь.

Юноша подошёл к ней и крепко, но не слишком, обнял. Ретроспективой пронеслись все их встречи за прошедшие полгода — она силилась вспомнить хотя бы одну, где она была инициатором. Даже тот самый вишнёвый эль

«Чехов», привезённый Данилом под конец одного загруженного дня и распитый ими прямо в офисе — за что потом по доносу охранника её лишили

премии, но не суть. Он купил этот злополучный эль, освободил вечер. Позаботился о ней. Сколько ещё вещей остались незамеченными в обыденной беготне?

—Даже если ты не делаешь ничего.

А ведь это не первая их ссора. Дане вдруг представился объём терпения, который пришлось истратить на неё Данилу, и её вновь пробрала дрожь. Кажется, пора делать свои пять шагов.

Его губы вязко прильнули к Даниным. Шаловливый ветер оберегал от внешнего шума балкон и момент. Не шумело шоссе, и даже листва стала скупа на листопады.

—Но сейчас у меня ощущение, будто я облизал деда.

—Да ну тебя! — Воскликнула Дана и страшно покраснела.

Данил хмыкнул и отстранился от девушки, опершись на перила и захватив второй, её, стаканчик с вишнёвым блейзером. Дана вновь достала табак и принялась крутить самокрутку. Украдкой она поглядывала на Данила и чувствовала слабые, как прикосновение снежинки, уколы совести; его взгляд ничего не выражал и снова был направлен куда-то вдаль.

Закуривая, они случайно пересеклись взглядом, и на мгновение вспыхнула и тут же погасла неведомая искра.

«Завтра брошу» — подумали оба.

doom eternal

Дэн рубился в последний дум у меня на глазах — и мне назло.

—Да сцука! — в сердцах выругался парниша, сорвавшись с балки в бездну.

—На кой ляд тут паркур?

Мы сидели на хате у Макса — коротали втроём карантин. Хозяин — наш обоюдный, но не общий — друг изволил отойти за пивком у дома.

Я что-то открыл в читалке — «Цветы зла», вроде — и демонстративно в неё уткнулся. Но — нет-нет — а поглядывал на монитор.

Голова очередного исчадия взорвалась конфетти потрохов, экран окрасился кровожадно-красным. Дэн оставался спокоен, как пульс Маяковского в наши дни, — будто лишить и реального, а не цифрового монстра жизни было б не сложнее чем вдохнуть.

«Я — нож, проливший кровь, и рана,

Я — жертвы стон и смех тирана!» — ехидничал Бодлер.

Ёшки-матрёшки...

—Так, стоп-стоп, один момент, — я нажал на escape, выдернув Дэна из психопатического транса. — Как ты это выдерживаешь?

—Чё? — Дэн очаровывал своей прямотой.

—Столько насилия. Тебе нормально? Все эти отрывы конечностей, кровища...

—Ну а чё, мне нравится насилие. — Дэн посчитал было диалог завершённым, но меня пробило на «поговорить».

—...мясо, матюки, убийства? Тебе не тошно?

Дэн чем-то напоминал всем известного Курта, только с выбритыми висками, каштаном волос и нулевым, то есть басовым, знанием гитары. Был он и знатным любителем почитать — если вы понимаете, о чём я (сам я, конечно, такое чтение осуждаю).

—А что в этом плохого? — невозмутимо отозвался читатель.

—Прикинь, какой-нибудь дэбил обчитается, возомнит себя Думгаем и понесётся кромсать демонов вокруг? Что если так подумает каждый, а? — было настроение подушить и сбросить пар за все непрошено увиденные кадры диджитал-расчленёнки.

—А что, в жизни не так, что ли? Каждый сам за себя, — хмыкнул Дэн. — Не мы такие...

—...жизнь такая? — не скрывая иронии дополнил я. Дэн простодушно кивнул.

—Да жизнь такая, потому что мы такие! — возмутился-воскликнул я и плюхнулся обратно в кресло. — Хоть бы книжек почитал.

—Я не читаю книжки, только читаю. — Дэн был непробиваем.

Зазвучал возобновлённый ад Думгая: Дэн решил повторно, что диалог всё.

—Кир, опять Дэна кошмаришь? — Макс материализовался прямо за

спиной, расставляя купленное пиво на стеклянном столике. Волковский портер, мм...

«Я вырою себе глубокий, черный ров, Чтоб в недра тучные и полные улиток

Упасть, на дне стихий найти последний кров

И кости простереть, изнывшие от пыток» — душил Бодлер вселенским страданием.

—Да ну, блин, — я надулся как мальчишка, который собрался наябедничать, — сидит тут со своим насилием, сам меня кошмарит!

—Что ж ему, не сидеть теперь? — Макс усмехнулся и пшикнул алюминиевой банкой.

—Я ж не кошмарю его литературой!

—Правда?.. — Макс многозначительно взглянул на меня.

Мы оба вспомнили, как я, днём ранее, час рассказывал обчитанному Дэну, что нейросети убивают лирический субъект.

—Ну, то был единичный случай... —растерянно тяпнул я, но быстро перескочил на другую мысль. — Не в этом дело. В мире столько способов самовыразиться кроме простого двинуть кувалдой по башке!

—Ну так оставь тех, кому доставляет бить кувалдой по башке, в покое. — Макс безмятежно отхлебнул. — Будешь?

—Да, давай. — Я глотнул чёрной, отдающей углём, браги и вздрогнул. — А вдруг я сам получу кувалдой по башке?

—А вдруг Дэн-таки решит прочитать одну из твоих книжек, преисполнится в познании, будет вечно страдать и больше не сможет заниматься любимым ультранасилием?

—Один-один. — Я побеждённо вздохнул.

—В стране ягнят, — Дэн принялся за метафоры, — безоружных и милых, рано или поздно обнаружится один ягнёнок, достаточно хитрый, чтоб использовать зубки и копыта. Именно ему достанутся все пивнушки и бордели.

—Дай-ка, — я потянулся за банкой. Щёлк — и та освобождённо пшикнула.

—А на кой чёрт ягнёнку пивнушки и бордели?

—Ну тут от ягнёнка и его ягнячьей системы ценностей зависит. — Макс разом выпил портера на четверть банки. — Но чаще они достаются именно хитрым.

—Э, откройте мне моё! — бросил Дэн не отвлекаясь от игры. — Я, чуть закатив глаза, пшикнул третьей банкой и всунул в протянутую Дэнову ладонь.

—Ну, господа люмпены, предлагаю тост! — Макс встал, вынудив меня с Дэном тоже подняться на ноги, кряхтя. — Не тот сильный, кто умный...

—...а тот умный, кто сильный! — закончили мы хором волчью фразу.

—За нас с вами и хуй с ними!

Чокнулись с приглушённым металлическим лязгом, опрокинули в себя чутка портера и вернулись к делам: Дэн — к смертоубийствам, мы с Максом — к беседе.

— Даже твои нейросети убивают лирический субъект, заметь. — Проницательно подметил Макс.

Сам он — худощавый, долговязый — больше напоминал басиста, чем Дэн — однако об обратном говорило пять самых разных инструментов, висевших на стене за нами. Ни одной бас-гитары. Макс мог дать фору как мне в чтении, так и Дэну — в чтении.

— А голова, голова на что? Дипломатия? Риторика? Прочие полумеры, чтоб заболтаться и забыть, что жизнь — боль и обойтись совсем без потерь?

— Видишь, ты их сам называешь полумерами.

Макс прокашлялся и завёл, как любит, монолог о жизни.

—Речь не о получении всего и сразу — все ягнятки уж догадались показать зубки — а об уменьшении потерь. Правда в том, что без крови не обойтись. Каждый из нас проходил через какое-то дерьмо — и все мы через дерьмо прошли. Жизнь — это огромный чугунный котёл свахи Думгая, которая готовит ему пожрать из того, что он сам нарубил или настрелял. Смысл в том, что хлебнув кровяной кашицы из котла, мы что-нибудь взамен получаем. Силу, ловкость, харизму. — Макс неоднозначно мне подмигнул.

—Но так неохота давиться кашицей, задохнуться... — Я затянулся портером, как бывалый английский моряк. — И остаться за бортом.

—Да, но и от голода помереть ты тоже вряд ли захочешь. Знаешь что, — Макс хитро блеснул взглядом, — кажется, ты попал в стандартную ловушку философа, и теперь просто чешешь языком о слова, пробуя их на вкус. Вывод-то один напрашивается, сколько ни плутай в трёх соснах: борись-не борись, а главное делай что по кайфу и не хлебай грязи за просто так. Или ещё проще: лес не волки — ходить бояться не. Погнали в эм-ка на плойке на действие? — Макс поднялся и бодро зашагал в зал настраивать приставку.

—Минуту, ща подойду, — крикнул я ему вслед.

«Действительность порой мне кажется обманом, Взор к небу обратив, я оступаюсь в ров.

А голос шепчет мне: „Стремись к безвестным странам. Безумцы во сто крат богаче...“» — сходил с ума Бодлер.

«Да уж, — проносились мысли на фоне, пока я топал в зал, — неужто не выйдет не запятнаться? Придётся обагрить руки, коли твоя пища — кровь, если продолжать эту Максову метафору. Жизнь игра, а люди в ней — бретёры...»

—Ха! — загыгыкал Макс, вырывая мне позвоночник. — Победа за Морозко! Скорпион сасат!

—Макс, иди нахуй! — негодовал я, — зажал этим пидорским ледяным мечом, даже встать не давал! Но уговор есть уговор.

—Действие, да. — Макс призадумался. — Ты знал, что Дэн — сирота?

—Да ну. — Опешил я.

—Да, отец сбежал от молодой семьи, а мать от цирроза в десять Дэновы лет умерла. — Макс продолжал давление фактами.

—Ого. — Я совсем смутился.

—К теме нашего разговора, кстати, — нашёлся Макс, — у тебя-то всё есть, руки-ноги целые, а ты жалуешься что мамка часто названивает. Так вот, желание... Подъебни как-нибудь по-чёрному Дэна, учитывая то, что ты теперь про него знаешь. И помни: люди не такие плоские, какими кажутся.

—Макс подмигнул.

Я густо покраснел. Не в моих правилах грубо с кем-нибудь обходиться, тем более на словах — но уговор есть уговор.

«Жизнь игра, а мы все в ней — Думгаи, — нёсся дальше поток мыслей, — и все хотим не столько покромсать мир, сколько защитить от него свою Дэйзи... И что значит: не такие плоские? Всё просто — Дэн принципиально не читает, а я принципиально не читаю. Мы с ним, как минимум, на одном уровне плоскости. Однако он в выигрыше: при таком подходе никакие ловушки философов не грозят. Наверняка все эти „филы“ и „софы“ ему не интересны... Может, попробовать что-то максимально тупое?»

—Эй, Дэн, знаешь чё? — окликнул я парнишку.

—Чё, — не оборачиваясь бросил.

—Мх-м... Мамку твою ебал! — вырвалось вдруг.

—Не знал, что ты некрофил.

—Что?

—Что?

rice-fields note

Я не умею говорить прямо.

Мой язык — крылатые аллегории, моя стихия — игра, самодовлеющая, как эго фламинго, напрасная, как серебряный век. Я всегда между строк, я в отзвуках и послевкусии; моя среда — нерождённая дщерь фантазии, звукопись звёзд, вес словес, эфир эвфемизмов…

Моя среда — оплачиваемый гроб в нейминговой компании, один из многих, стойкий среди равных.

Иронично, как ничто, справедливо, как закон джунглей. Мне платят, чтобы я называл вещи, писал оды конкретике в одно-двухсловных афоризмах, восемь часов в сутки, пять дней в неделю набивая зев капитала ломтями суток. Сыто потирая зоб, он оставляет объедки часов объедкам-мне — жадный до внимания, как далёкие галактики.

— <...>, где отчётность? Сегодня конференция по кварталу. — сыпет кто-то каменную соль. Я смыкаюсь под злободневными шипами, без шума шипя.

Меня отмечают высшие пищевые звенья за «креативное мышление» и «продуктивность», а я строю каменные бараки из прессованного ветра. В одном щербатом камне умещаются целые равнины воздуха — от меня требуют по нескольку десятков, и приходится сквозь скрип сердца отбирать дыханье весны у неимущих пустынь.

Знали бы звенья, сколько даров Эола уходит впустую, в продуктивизм! Под градом выстраданных камней трепыхаются нежный цветок, перистый птенец — пока живые, но отнюдь не бессмертные. Я восхожу в вертикальный холм с охапкой валунов подмышкой. Часть просыпается, обагривая перья и лепестки…

Руби, как топором, своим слаженным слогом, разрывай пространство слезливым словоблудием! Только так, быть может, заслужишь премию с барского плеча.

О Сизиф, как ты безбожно молод!

cogito ergo sum

С чего-то нужно начинать — я выбрал выход в свет, хоть мог и дальше смаковать своё отсутствие, изучая подполье потерянных форм.

С тех пор, как панна Когито ушла, слова мои полностью утратили вес. Я растерял интересы — от книг до любимых цветов — все сущности расползлись в белый шум; движенье мысли подсказывает, что они наверняка были, раз меня тревожит единообразье шума, и я верю движенью, ведь выбрал sum.

Верю заочно: моё положение таково, что я не отличил бы логику от лакрицы и себя от озёрного бриза. «Общество», «штопор», «арендная плата», «панна Когито» — разные сочетанья звуков, рябь на белошумной глади — но нечто ведёт меня, как в белом танце, по одним в угоду другим.

Я любил всё, что любит панна Когито. Я говорю о ней в настоящем времени, хотя не объясню его отличие от прошедшего, в котором говорю о себе. Я говорю о ней, ибо всё начинается с принципа: «Когито есть — значит есть я».

Должно быть, ей нравилась красивая речь — не знаю, что это, но надо полагать, так бы она назвала оболочку мысли. Я не задумываюсь — вернее сказать, мысль думает меня.

Я утратил знанья, но всё ещё чувствую дыханье весны. Дыханье весны. Как это? Дышу ли я, как дышит весна? Дышит ли она, как я? Если да, то кто из нас подражатель? Если нет, то кто из нас — бездыханн?

Я чувствую, что панна Когито есть — не будь её, я бы и чувства не знал. Её неискоренимое, трансцендентное присутствие удерживает меня меж пропастью подполья и слепотой света, и мысль моя — вечный двигатель для бесплодных эстетств. В ней нет и не будет полезного действия; будь оно, я бы давно выяснил —

почему панна Когито ушла?

У меня были мечты и социальный статус, тревоги и палитра несовершенств — остались закостенелое движенье, копилка в пустоте и обещанья реальности, целиком уместившейся в панне Когито. Мысль колеблется синусоидой, осциллирует волной, не касаясь ни sum, ни nihil — я парализован, подвешен и, наверное, нежив для общества.

Чья она?

Стоит отметить, движенье мысли избегает слова «мёртв» — наверное, в мире значений и смыслов его не любят упоминать вслух. Надо полагать, им описывается моё состояние, когда меня прибивает к берегу принципа nihil.

«Когито нет — значит, нет меня». В нём мир отсутствует, как прежде (я условно называю «миром» пустое пространство вокруг), однако исчезаю и я, как его наблюдатель.

Возможно, в области фактов и чисел я посчитаюсь «вернувшимся в строй», но это не более, чем игра теней и рефлексы.

Панны Когито нет — значит, исчезнет всё прочее. Включая меня. Наверное, я должен быть благодарен хотя бы за движенье мысли, что пишет мной сей текст, но прежний я отнёсся к нему бы как к беседе иностранцев или урчанию голубей — с любопытством свободной минутки.

Кстати: отчего secundus — второй, следующий — в шесть десятков раз меньше, чем minutus — маленький, мелкий? Прояснить некому — подобные расслоенья смыслов откроются в любом ответе, ответе на ответ...

Я не узнаю, чья это мысль. Моя? Панны Когито? Книг, пронзивших нас насквозь? Дежурного интерна, родных на приёме — выходит, я в коме? С чего-то нужно начинать — и начинается всегда наощупь.

Когда-то череда выкидышей мысли и безответных вопрошайств приведёт меня к третьему пути — философскому покушению на панну Когито. Разотождествлению её и мира, её и меня. Тогда я выберусь за пределы спекулятивной осцилляции, и принцип сменится:

«Панны Когито нет — значит, есть я».

Надеюсь, он застанет меня не за секунду до оскорбительной гибели в канаве. А пока...

Cogito ergo nihil.

edgy sanity choir

1: Господа. Нам нужно написать текст про голоса в голове — да так, будто у нас их никогда не было и мы как бы фантазируем на тему.

3: У нас времени до полуночи, куда разогнался :) 1: Но собирать материал надо уже сейчас.

4: Конечно, ведь он как всегда будет строчиться в последний час комковатой кашей — вернее, кашеватым комком...

2: А давайте сегодня сделаем то, чего никогда не делали! 5: Напишем текст заранее и не спеша?

2: Открутим голову случайному прохожему! Ходят-суетятся, шакалы дёрганые!

4: К чему эта социопатия напоказ... Ты ведь и над мухой прихлопнутой неделю страдаешь — помнишь, как тогда, в Болгарии...

1: Так, отставить реальные элементы в художественном тексте.

5: А не то что? Почему я не могу напрямую показать трепетный момент своей жизни, зачем ужимки и иносказания? Искусство развалится, если в нём появится что-то кроме выдумок?

4: К слову, создание подложной реальности на замену настоящей — первый признак психоза...

5: О чём ты?

3: Да, не понимаю о чём ты :) 1: Я нормален. Ты нормален. 2: Я безумен! Ты безумен!

4: Безумен — без ума... Интересно...

5: Выходит, каждый сочинитель в какой-то степени психотик? 1: Не в большей, чем ребёнок, воображающий себя пиратом.

4: Господа, будет неплохо встать наконец с кровати и поесть — полдень за окном...

2: Интересно, какая резьба башки у тупоголовых прохожих — правая или левая!

1: Идея позавтракать здравая, спасибо. Попробуем доплестись до кухни. 5: А потом что? Опять лежать весь день в отключке, пока не стемнеет?

4: Затем выбегать наружу, закидываться каким-то дрянным энергетиком... 5: Ты правда считаешь, что это рабочий метод?

2: Если резьба правая, а мы будем откручивать влево — то выходит мы наоборот вправим башку на место, хах! Все довольны!

5: А помните, как мы обещались не жить как нормальные люди?

4: Да, да — а теперь нас пятеро... Пенталог между одним человеком — пугающее явленье...

1: Господа, у нас осталось меньше полудня, а мы не придумали ничего толкового.

5: Предлагаешь вынырнуть из одеяла? 1: Да, здесь становится душно.

3: Можно :)

2: О, а давайте в озеро прыгнем! 5: Зачем?

2: Почувствовать то же, что утопленники перед смертью! Это здорово освежит мысли!

4: И вещи...

2: Да плевать на вещи, искусство выше!

5: Что ты называешь искусством? Наши жеманные отписки с претензией, но без проработки?

2: Зато они честные и не деланные! 1: Прекрасный метод. Для наброска.

5: Не кажется ли вам, что он исчерпал себя?

4: Сроки сдавливают горло, и мы выплёвываем лишь сливки мысли...

5: Будет ли нас перечитывать кто-либо, кроме нас самих? Чему мы можем научить? Быть энтузиастами-простофилями?

4: Вот и я о том же...

1: Именно поэтому предлагаю сесть за текст заранее. Прямо сейчас. 3: Самое время :)

5: В каком смысле?

4: Одиннадцать вечера...

2: Опять!

5: Какого чёрта? 3: Ну, я лежал :) 2: Лежал!

3 Да :)

2: А потом сидит и причитает: «Смотрите! Я умею клепать пафосные фразы! Любите меня!» Тьфу! Бобыль!

4: Господи, опять недоделка... Так и помрём в ворохе черновиков, без вести и славы...

3: Зато честно :)

*12345: Стоп, снято! Аляповато вышло, но потом исправим, конечно... Вопросы, замечания? Тогда всем спасибо, на сегодня закончим. :)

[starring]

1: Здравый смысл.

2: Зов бездны!

3: Прокрастинация :)

4: Сенситив…

5: Ритор?

ego errancy satire

Каждый думает, что он — герой своей собственной истории.

Такова и Люба Нарциссова — обаятельная бизнес-леди, уверенно шагающая по головам к среднему возрасту. Люба носит красные платья, низкие каблуки и никогда не лезет за словом в карман (ведь карманы в платье — дурной вкус).

Люба знает, что она — единственная на свете «Я». Её речь изобилует личными местоимениями в первом лице, чтоб подчеркнуть её нахождение в центре Вселенной.

Кавалеры за Любой бегают табунами. Табуны эти растут как винные дрожжи в подвале — но никто, конечно, Любы не достоин. Люба вынуждает ухажёров кривляться и изворачиваться, как в цирке. Любе забавно, Любе спокойно — она знает, что они здесь для её развлеченья.

Люба резво поднимается по карьерной лестнице. Люба не задумывается о деталях подъёма — всё-таки, с единственной на свете «Я» этот самый свет обязан обходиться бережно; а другие — расходный материал для её прихотей.

Задумываться Любе некогда — Люба занята самолюбованием.

Люба уверена, что она — нулевой пациент, решающий голос избирателя, та снежинка, что даёт начало снежным лавинам. Такие, как Люба бросают признанные книги на оглавлении, убедившись, что их цэ-а — дрожащие твари без тени «Я». Эгоистичные и гордые, Любы нацелены на вершину и ни за что не согласятся на меньшее.

Как ни странно, такие, как Люба этой самой вершины добиваются нередко и даже часто. Сбрасывая, как шелуху, так называемый расходный материал, они достигают её в гордую одиночку.

В одиночестве, на холодной вершине, Люба бросит обессмысленное самолюбование. Без единого человека вокруг Люба (как ни парадоксально) больше не единственный на свете «Я» — надо думать, из-за отсутствия второго плана.

Конечно, это не западня и не тупик. Свет по-прежнему бережен к «Я», пусть, как оказалось, всего-навсего одной из; свет не даст Любе Нарциссовой сгинуть на вершине.

Однако с вершины лишь один путь — падение.

На этом моменте история Любы лишается художественной ценности. А мораль, как водится, думайте сами.

offbeat-named girl

Кругом только и разговоров, что о манёврах на личном, позвольте — и я исповедуюсь. Как водится, история моя незаурядна: о заурядной я б и не заикнулся.

Однако подвох в ней не там, где его ждут ветераны интернета… Ладно, раскусили — там, но не совсем! Постараюсь быть точнее в выраженьях.

Я второй год как женат. Моим браком довольны все: и семья, и Каролина, и семья Каролины, и старые знакомые с коллегами в придачу. Общие быт, жилплощадь, досуг. Мечта обывателя!

Слово «брак» весьма точно подходит к сложившемуся положению дел. Ничьей вины здесь нет: мы долго выдавали желаемое за действительное, а потом эти два слова неуловимо поменялись местами. Я лишь заметил подмену и больше не смог её развидеть. И положенных трёх лет не прошло.

Пара слов о нас: мне слегка за тридцать, я счастливый обладатель белого воротничка — начальника отдела в рекламной компании. Акулам бизнеса нужны рыбы-прилипалы — я благополучно устроился одной из них, избежав участи нищих учёных и голодных художников. Увы, работаю я не по специальности и призванью — зато не бедствую.

«Самая популярная девочка в школе» — самое точное описание Каролины. Длинноногая и кареглазая, жгучая и страстная, жадная на эмоции и с бесконечным либидо — и такая красотка положила глаз на приживалу вроде меня! Я гордился без заслуги, но медовый месяц затянулся…

Опустим описания постельных сцен, ведь моя исповедь совсем не о них, не о томленьях эротизма. Она о бессильной ревности, догробовой верности, о нежном, дрожащем счастье. О том, с чем я бы не столкнулся, выбери по близорукости юных лет путь художника или учёного. О том, чему не подобрать точного выражения, сколько ни дереби краски и слова.

Простите — меня тянет на поэзию, когда выпью. Я не поэт и не писатель, я начальник отдела, и говорить красиво мне не пристало. Особенно когда речь идёт о признании в деяньях столь гнусных…

Ладно, кончаю паясничать: я начал поглядывать в сторону. Каролина круглосуточно смотрит на меня голодной тигрицей — тут кто угодно отведёт взгляд; хотя дело дальше взглядов не заходит — принципы. Супружеский долг отдаётся без посредников — хотя мне кажется порой, что перед Каролиной у меня не просто долг, а ворох ипотек. Ай, перед смертью не надышаться…

Забава — так её зовут. Девочка с необычным именем. Щуплая и русововолосая, только выпустилась в большое плаванье, стажируется в соседнем отделе. Про Каролину она знала по кольцу на пальце — да и по бессменным отметинам на шее, чего уж скромничать. Мы играли в односторонние гляделки на обеденных перерывах и больше не пересекались — до следующей игры. Знаете, как в транспорте со случайными попутчиками — вы смотрите на них в упор, они как бы не замечают, а затем вы меняетесь ролями.

Спустя несколько игровых эпизодов декорации сменились с офиса на её квартиру, промелькнув вагоном метро. И вот сцена: ночь, мы лежим в полуметре друг от друга и друг на друга глядим, не отрываясь — нарушая все правила игры.

—Я хочу сделать кое-что плохое, — бархатисто шепчет она.

—Что именно?

Не прикидываться идиотом в такие моменты — моветон.

Значит, тянется она ко мне известно зачем — а я её торможу. Принципы, будь они неладны. Я тогда не совсем понимал, почему у неё оказался, хотя был ни в одном глазу. Потому действовал как привык, по наитию, — да и палец под кольцом больно чесался.

Наткнувшись на мои ладони, Забава упорствовать не стала. Юная русая нимфа, подросшая преемница Лолиты, она окатила меня таким морозно-ироническим взглядом, какой уместен в подобных ситуациях, и отстранилась от меня в пользу стены. Я отвернулся к другой стенке, размышляя о несостоявшемся адюльтере.

Утром никто из нас не произнёс ни слова. Я встал раньше, Забава притворялась спящей. Закончилась история, так и не начавшись... Чтобы отвлечься от меланхолии, перед уходом я решился на то, что стало самым прекрасным действом, какое может случиться в жизни начальника отдела.

Я принёс ей завтрак в постель.

Ничего особенного в нём не было — наскоро сложенные бутерброды. Особенным был наш взгляд глаза в глаза — зрительный контакт не продлился и пяти секунд, однако в этих синих провалах читалось в с ё:

моли и герцы,

триоли и терции,

лебединые песни,

прощальные встречи,

обещание сказки, последний вальс, святые истины, броски костей,

и дерзкий, молчаливый свет юности.

Оставив завтрак на прикроватной тумбе, я поторопился домой, к Каролине, «отсыпаться после ночной смены». Удобное оправдание для начальника отдела, который ответственен в частности и за график смен — я позволил себе схитрить.

Забавы ради.

Каролина, заподозрив меня в неверности, стала ещё требовательней в интимном плане. «Бомбардировка нимфоманией» — самое точное описание её стратегии; не то, чтобы я противлюсь, конечно. Жене хватает того, что я стал усердней бить её животом по заднице, а я снимаю с себя ошибочные подозренья.

И в дни, свободные от дел, катаюсь к Забаве. Мы не обменялись ни словом с тех пор, совсем не смотрим друг на друга и спим на разных краях кровати…

Наутро я молча приношу ей завтрак в постель — и сексуальности в этом действе больше, чем во всём арсенале секс-игрушек Каролины. Я привык к жене и первым не уйду — Забава знает это, чувствует. Но нам обоим нужно это — и я никогда не найду точного выражения, для чего.

Жизнь продолжит течь, как надо. Карьерная лестница выведет меня в порядочные высоты, у нас с Каролиной заведутся дети, и у Забавы кто-нибудь наверняка заведётся.

А я вновь поеду после работы не изменять жене — просто чтобы изменять не начинать. Знаю, она мне это простит.

Чувствую.

single-day butterfly

В один престранный день случилось чудо: не осталось ни повода для грусти. Вмиг исчерпались все конфликты (военные в том числе), и люди, дружно взявшись за руки, помчали вприпрыжку в дивный новый мир.

Магия? Именно она. Некий крупный метеор с пафосным названием пролетел мимо Земли, и ровно половина человечества проснулась с новым даром: влиять на окружающий мир силой мысли.

Строго говоря, дар этот имелся и до — просто сильно недоразвитый, почти до атрофии, да и тот — у физиков-учёных. Аномальное магнитное поле метеора ускорило и усилило мысль в десятки раз, раскрыло каждую чакру и принудило мозг работать на все сто — с еле ощутимой примесью толкиенизма.

С того дня общество принялось стремительно меняться — в угоду новому порядку.

Первым делом все йоги, шаманы, экстрасенсы и прочие одухотворённые личности (включая чересчур поэтичных поэтов) отправились куда-то в запредельные измеренья, более не сдерживаемые оковами плоти. По сей день неизвестно, чем они заняты: возможно, стали божествами средней руки.

На Земле, тем временем, в считанные дни устоялся абсолютный мир. Приобретённая способность к телепатии исключила недопонимание: люди стали одним народом, живущим в одних же интересах.

Научный прогресс задвигался по экспоненте вверх.

Остановленное наукой старение возместилось временем, которое в прямом смысле стало валютой. Здесь отсеялись транжиры, способные превратить года в жалкий момент. Тратя накопленные столетья, они незаметно для себя опустились на низшие из низов.

Мысль творческая стала допотопной пошлостью. Отпала необходимость в самовыраженьи, ибо всё становилось ясно ещё на уровне телепатии. Витиеватые крикуны о дивном новом мире стали не нужны, так как дивный новый мир наступил.

Жизнь сама обернулась искусством.

Тонкая прослойка людей — достаточно невесомая и не слишком небесная, чтоб не улететь к божествам, — получила доступ к самой настоящей магии (здесь и подоспел толкиенизм). Впрочем, особых преимуществ в быту она не даёт — считается более почётным подобрать ключ к законам физики, чем бесцеремонно их взломать.

Зато можно летать без электронных костылей.

Ваш скромный слуга — представитель оной прослойки: сын океанолога и семинаристки. Семинаристки, да — как ни странно, люди прекрасного будущего не утратили веру в Бога (не в тех, экс-гадалок) и в минуты тоски по-прежнему к нему вопрошают. Обретя крылья, не забываем о корнях.

Молимся мы по старинке, на Наземье. О Наземье мы говорить не любим, ведь это то, что стало со второй половиной человечества. Неосенённые метеором люди разумные застряли на Земле, сгрызая друг друга за недели и часы, которые из сострадания бросаем им мы, homo sapiens sapiens.

Небывалое обернулось для нас обыденностью, они же остались гибнуть в злобе, разврате и мечтаниях, приближая цивилизацию свою к логическому завершенью. Расчёт на первый-второй: первый — пан, второй — пропал.

С преамбулой покончили — теперь позвольте, расскажу свой маленький секрет.

Спеша на молебен, я проходил подземный переход — одну из примитивных построек прошлого. Проходил резво, брезгливо, точно общественный туалет — в целом, таково наше отношение и к Наземью, и к его населению.

Здесь часто сидят всякие босяки без имён или беспомощные «люди искусства» — настенные каракули чёрным маркером лезут друг на друга топорными слоями.

И вот она, как есть, — Марья Тимофеевна от мира мэджик-панка. Неестественно бледная — сидя в позе лотоса, клянчит время. Самозабвенно фальшивит под гитару песенки о прописных истинах.

Времени у неё оставалось до полуночи.

В чём здесь соль. На меня тогда нашло нечто, что лучше б оставить на уровне телепатии, ибо ему крайне трудно подобрать слова. Острая ностальгия, философский приход, странная симпатия к этому лишнему, по невезенью, человеку. Она пела о птице с подрезанными крыльями — пела так честно и чаянно — и я решился на небывалый прецедент.

Скрывшись за поворотом, я магией отправил её летать над городом. Эту маргиналку, неприкасаемую — она дико растерялась, но скоро присмирела, будто вспомнила забытую привычку. Никогда она не полетает даже на варварском самолёте — не хватит времени; а сейчас парит по милости магии, доступной редким единицам.

Правда, это сложно объяснить. Наверное, мне хотелось, чтобы её образы жили.

В итоге я пропустил молебен. Пришлось компенсировать провинность лишним изобретением сверх недельной нормы, но с тех пор я выбираюсь на молебен пораньше под разными предлогами. В переходе меня ждёт она — с новой волшебной песней.

Предлоги разные — суть всегда одна: я вывожу незнакомую нищую в небеса и оставляю день времени на завтра; мой капитал — пять тысяч лет, и мне не хватит жизни, чтоб его потратить. Когда наши пути разойдутся, я оставлю ей века три — на память о рукотворном чуде.

Ей не узнать, ради её же сохранности, кто его сотворил — впрочем, какие пустяки.

Она летает и живёт каждый день как последний. По-настоящему. Мне ничего это не стоит.

elmo o'connor tribute

Саша долго подбивала меня на горный поход вдвоём — я согласился, когда перестал верить своим отговоркам. Последнее время я ничем не занят, лишь лежу и думаю — знаю, ей нужно меня развеять. В периоды её упадка я ощущал ту же потребность.

Freefall, death all the way down

Доверяю я Саше как себе, я помню её столько, сколько себя, потому что она и есть я. Тульпа моя точнее — её сознание выросло из осколка моего. Не просто выросло, но и переросло.

My last scream, no one around

Я понял это, когда она отцепила мой карабин от страховочного троса. Её взгляд за альпинистскими очками провожает мою тушку в объятья вьюги. В зеркалах линз я вижу только себя.

Credits roll, soon as I touch the ground

Детство, юность, наши дни. Она всегда была рядом, но не всегда была осязаемой. Я никак не припомню момент, когда её начали видеть другие — наверное, это тот самый момент, когда они перестали замечать меня.

Goodbye, every little thing I found.

[береги(сь) себя]

open mic

Сука как же блядь скучно хуево серо безысходно однообразно монотонно залупно ужасно грустно омерзительно отвратительно одиноко устало ненужно бесполезно бесцельно не смешно неинтересно сыро вяло мало холодно и тоскливо

«» IT 18.10.20

в ситуациях большой грусти я вам очень не советую связываться с легкими наркотиками и алкоголем!!!

«» АR 09.10.20

Блять, у меня какое-то отвращение к конфе тех интеллектуалов литературных, раньше иногда ради интереса листал, а теперь даже долистать не могу, настолько все там

тошно, все блять мнят из себя каких-то профессионалов, видавших жизнь, искусство и с кровью и молоком матери которые они сосали одновременно впитавших

представление о правильном искусстве и вообще профессионализме

«» AW 04.10.20

вы не только поддерживали в этих писательских начинаниях, но и морально, несмотря на то, что я то никто вам. я никого не видел в жизни, мы разные по возрасту, месту жительства, в целом, каждый из нас очень особенный и заслуживающий лучшего

«» AL 25.09.20

если он начнёт делать, придётся... делать. этого он боится. проще думать о большом и светлом. я такое называю “философствовал о вселенных всю ночь, а мусор не вынес”

«» KY 02.10.20

блять да все сделано из звездной пыли хули тут вопросы задавать

«» MK 26.08.20

Слушай, ну ты реально на голову талантливее остальных, но ты пойми пожалуйста, я очень занята, и ты не самый гениальный чел из всех в моем окружении, у меня нет времени читать все, что ты пишешь, у меня потоки редакторской работы, масса сериальных проектов, свои тексты, которые я не успеваю писать. давай-ка через лит. вторники. Есть еще литературные семинары в Москве, если тебе горит, я могу дать наводку

«» JD 28.05.20

Просто вам стоит подумать о том, что если у вас какие-то проблемы с людьми, то проблема не только в людях. Например, я ненавижу холод, но я же не кричу на снег за

то, что он холодный и не вступаю с ним в споры

«» FP 08.09.20

Не повезло нам с тобой — людям с хрупким сердцем и крепкой хваткой

«» DT 06.08.20

Я стал злее. Не знаю, насколько это правильно. Но злее и сильнее.

«» LI 09.11.20

Ибо трое их всегда, но семь дней в неделе Творца.

«» VY 07.11.20