Окна возможностей

Глава 1

Только никому не рассказывайте.

У нас на работе сидят военные. Те самые, про которых в новостях говорят, что их там нет. Но у нас они есть, это мы точно знаем, потому что нам теперь вместо обеда — запах их тушёнки. Вместо нашей столовой.

Весь второй коридор, пожарный выход и половину подвала они перегородили красными веревками. К веревкам привязаны картонки, на которых жирным маркером выведено: «Не входить. Опасно». Мы и не входим. У нас, женщин, вообще инстинкт самосохранения вырабатывается мгновенно — как только видишь такую табличку, сразу хочется пойти в другую сторону. Даже если там тупик.

Неудобство только одно: теперь, чтобы попасть из бухгалтерии в отдел кадров, надо либо делать крюк через третий этаж, либо бежать через двор. Если дождь, то, соответственно, мы приходим к кадровичкам мокрые и злые. А они нам говорят: «Ой, ну вы бы зонтик взяли». А мы им отвечаем: «А вы бы свою веревку сняли». Но мы знаем, что они не виноваты. Они тоже женщины, им тоже неудобно.

Самое неоднозначное событие в нашей жизни — это когда военные начинают паковать вещи. Мы это чувствуем за версту. Сначала по звуку: они начинают громче топать, и вместо привычного запаха тушёнки появляется запах моторного масла. Это от их генераторов.

Потом директор оповещает по очереди всех женщин. Почему только женщин? Наверное, потому что мужчин у нас всего трое, и они сидят в опечатанной серверной уже три года, чтобы не попасть в армию по дороге домой, но это уже детали.

Директор не считается — он мужчина пожилой, интеллигентный, в очках. Он всегда подходит к столу сбоку, наклоняется почти к самому уху и говорит шепотом, как будто передает шпионскую явку:

— Ларочка (или Таня, или Света), вы знаете... Я думаю, вам лучше сегодня поработать из дома. Отдохните. Денек-другой. Или до понедельника.

Мы, конечно, не спрашиваем «почему». За годы работы мы усвоили: если директор шепчет и смотрит на потолок, значит, сейчас военные уедут, а через три часа или три дня прилетит что-то тяжелое. Мы забираем свои кружки, пледы, сменную обувь и расходимся по домам. По пути обсуждаем в чате, не забыла ли кто из нас цветок полить.

А потом — бах. Даже не очень слышно издалека, а на работе стёкла в окнах перестают быть стёклами. Они становятся сверкающей крошкой, которая хрустит под ногами, когда мы возвращаемся.

Мы выходим на работу дружной женской бригадой. Кто-то приносит свой личный веник из дома, кто-то надевает рабочие перчатки, которые покупали для дачи. Мы собираем осколки в большие черные мешки.

— Ой, смотри, какой красивый осколок, — говорит Зина из отдела снабжения. — Прям как бриллиант из Якутии, только большой.

— Не сглазь, — отвечаю я. — Пусть лучше новые окна вставят, а не эти бриллианты.

Летом с этим проще. Оконные проёмы открыты, сквозняк, птички поют, и осколки выметать тепло. А вот зимой или весной хуже. Сидишь на своем месте, натянув на плечи пальто, и пьешь чай, чтобы согреться. Пальцы мёрзнут, клиенты звонят и жалуются, что у них в трубке ветер дует

Потом приходят рабочие. Веселые такие дядьки. Они никогда не задают вопросов, просто меряют рулеткой пустые проемы и говорят:

— Ну, девчата, опять окна менять? Как там ваши — съехали?

— Военная тайна, — хором отвечаем мы.

— Ну, значит, скоро новые заедут.

И ведь угадывают, черти. Ровно через день, когда стекла уже вставлены и ещё толком не замазаны, по коридору снова начинают топать сапоги. Пахнет тушёнкой. Директор выходит их встречать с мотком веревки и табличками. И мы снова начинаем ходить кругами.

Я сижу в отделе и принюхиваюсь. Запах тушёнки просачивается даже через закрытые двери. Запах сытный, густой. А наша столовая, кстати, не работает уже полгода. То есть формально она есть, но там нет повара, потому что повар ушел воевать. С посудомойкой. Мы не знаем куда, но знаем, что в столовой теперь только чайник и старые котлеты в холодильнике. И мыши ушли. Наверное в диверсанты, грызть проводку в танках, как их предки под Сталинградом.

И знаете, я думаю: а ведь всё не так уж и плохо. Когда военные сидят, ничего не прилетает. Вообще ничего. Я даже к психологу перестала ходить, потому что нервы теперь в порядке. Мы работаем, как обычно, только обходим верёвочки, как спортсменки на полосе препятствий. Они топают, мы печатаем на клавиатурах. Все друг другу мешают, но никто не взрывается. Договариваются они с противником, что ли, или сами стреляют, чтобы сменщикам ремонт сделали? Военное дело трудное и непонятное.

Как только очередная команда начинает грузиться в свои машины, я встаю у окна, смотрю, как они уезжают, и чувствую, как внутри что-то сжимается. Вчера один молодой лейтенант даже помахал мне рукой. Я помахала в ответ. Он улыбнулся, хлопнул дверцей, и колонна ушла в сторону поста. А так они обычно злые и сосредоточенные.

Я постояла минуту у окна, подхожу к своему столу, вижу, что директор уже стоит у кабинета и делает мне знак рукой: мол, подойди, пошепчу на ушко. Я вздыхаю и иду.

— Ларочка, — шепчет он, прикрывая ладонью рот, — вы бы сегодня поработали из дома...

— Спасибо, Семён Семёныч, — говорю я. — А вы как?

— А я тут. Я за старшего. Если что — побегу к мужикам в серверную.

Он шутит. Но мы знаем, что он не побежит. Он останется сторожить пустой коридор и снимать веревки, пока мы будем сидеть по домам и ждать, когда грохнет.

Я беру сумку, накидываю платок и иду к выходу. В вестибюле висит зеркало. Смотрю на себя: усталая женщина, рабочая блузка, в руках пакет с печеньем и совком, который я всегда беру на случай, если опять придется убирать битые стекла.

Прохожу мимо перегороженного коридора. Там еще висит ихняя ушанка на вешалке, забыли, дурачки.

— Ох вы, вояки, — говорю я ей вслух. — Сидели бы вы тут. Ели бы свою тушёнку. Тепло, сухо. А нам бы спокойно.

Я толкаю дверь и выхожу во двор. На улице ещё не морозно. Сегодня ночью что-то опять прилетит. Или под утро, вместо будильника. Я это чувствую спиной, так же как чувствую, когда начинается дождь.

Но с другой стороны, если оно прилетит, значит, новые военные приедут. И у нас опять будет запах тушёнки, и я буду ходить через двор, ругаясь на дождь, но зато в кабинете будет тепло и тихо. И не прилетит.

Главное — чтобы окна успели вставить до зимы. А они успеют. Они всегда успевают.

Потому что у нас — женщины.

Мы теплолюбивые.