Охра золотистая в разбеле

Глава 1

Охра золотистая в разбеле.

- Слушаю.

- Привет! Говорить можешь?

- Да, привет, могу.

- Чего делаешь?

- Так. У тебя, чего нового, чем дышишь?

- Алло! Не слышно, связь… слышишь меня? Пока совсем не разъединилось, хочу новый фильм запустить.

- А-а, кино, похвально. И чтобы летние вечерние сумерки, яркие огни, нарядная публика.

- Есть финансирование, ну, и актриса на главную роль, как водится. Всё прочее обсуждаемо. Попутно снимаем происходящее, сам процесс, в максимально лёгкой, весёлой и сюрной форме, ты как?

- Да я к очередной весенней выставке готовлюсь, не до синематографа мне как-то. Ты-то уже доделал-доснял своё «Кафе «Света»?

- Помнишь ещё? Слишком я тогда от «Ночного кафе» Пины Бауш пошёл.

- Ерунда, абсолютная! Как не помнить? Нужную бы кинохронику и голос, правильный, текст, чтобы произносил за кадром – и всё, шедевр. Недавно вспоминал, жаль, что тогда не сложилось. Да, всё в серебряном, серебряный свет, серебряные тени, легчайшие полутона. Только далеко светофор через изморозь на витрине, поэтично так, глубоко. И, с третьей четверти, всё круче и круче! Я сожалею. А чего только тогда не пили, но больше всего запомнился ликёр киви, ярко-зелёный. Ха!

- Да, - думаю я.

- Вопросы философские решаешь? И это правильно. А то, перефразируя Гомера: Эти творцы были подобны волкам, в их сердцах неукротимая дерзость и так далее. Нет уж, нужно хорошенько подумать, всё взвесить. А не хочешь «Кафе» как-нибудь элегантно вставить в этот, новый?

- Да можно, давай. Доснимем нужное.

- Алло? Пропадаешь.

- Ну так как? - Можно, да.

Положил трубку. Старый товарищ звонил, как правило, несколько раз в год, иногда надолго пропадал, снова появлялся в трубке, единственная тоненькая ниточка, мостик, связывавший с детством, юностью. Местами, где родился, вырос. Остальные друзья-приятели разъехались кто куда и на связь не выходили ни в соцсетях и никак вообще. Редко-редко, во снах или просто всплывали в закоулках памяти, ярко и живо, те, с кем дружил много десятков лет тому. Кто-то уже оставил сей бренный, но такой прекрасный мир, кто-то слился с ландшафтом. В соцсетях он устойчиво был, как только начал набирать популярность жж, далее был фейсбук, теперь вк. Поговорка – «Друзья познаются в беде», - оказалась неверной, знакомые – да, друзья познаются исключительно и только в успехе, в счастье. А что такое успех, счастье? Для мужчины - найти своё подлинное дело. Он включил какое-то радио с фоновым джазом, взял в руки палитру, кисть и продолжил это своё дело. В памяти возникло …

Учебный год в шестом классе закончился, каникулы, лето. По будильнику встал очень рано, сделал тесто (в муку положил клочки ваты, чтобы хитрой рыбе насадку нельзя было сбить с крючка, добавил несколько нашатырно-анисовых капель и крупицу, самой яркой, душистой маминой губной помады). Сложил всё в пакет, взял удочку, дошагал до автобуса, доехал до «Поворот на Волери», сошёл и дальше на «Союзгаз» (так тогда звали левый берег Западной Двины, напротив рижского порта и ниже). Рукава и рукавчики, полуозёрца, тростники, камыш, до полноводной протоки, по которой из Западной Двины, до Юрмалы, по полноводной Лиелупе, ходила-летала «Ракета» на подводных крыльях. Всегда рыбалка там заканчивалась одним - клевала мощная рыбина, подсекал, леска или сразу лопалась или через несколько секунд, и всё, хорошо если успевал уже натаскать подлещиков да плотвичек с краснопёрками да густёрками, после пережитого, дальше ловить мелочь становилось неинтересно. Ещё более неинтересно было серьёзно погружаться в тему, дорогие катушки, японские лески, прочее. Превращать повод, предлог для своих путешествий во что-то серьёзное желания совсем не было.

Дошагал до своего места, на свою небольшую протоку, странно, но отчего-то не клевало, хотя там рано утром всегда был клев, ну почти всегда, пошёл вглубь. Тропинки кончились, свежая зелень, бабочки-стрекозы, редкие вётлы, солнышко, рыбки и рыбы в чистой воде. Вышел к совсем необычному, закрытому месту, три на восемь метров у заливчика, на компанию из трёх человек, двух парней и девушки. Костёр, палатка, перевёрнутая вверх дном резиновая лодка. Один из парней, светлый с усами, по виду латыш, вытаскивает сопротивляющуюся крупную рыбу с золотой чешуёй, доволен. Таких рыб он и не видел (кроме хариусов и налимов ему уже попадалось всё местное разнообразие от миног и корюшки до небольших тайменей). Пройти мимо не удаётся, тот добродушно обращается, говорит по-русски, небольшой акцент, симпатяга, длинные, пушистые ресницы, хорошая улыбка. В тон ему, доброжелательно отвечает и пристраивается со своей удочкой рядом. Девушка – яркая красавица, с отличной фигурой, с почти оранжевой губной помадой. Второй парень, по виду, русский, не рыбачит, серьёзен, пытается поймать антенной транзистора какую-то музыку. Все они ладные, подтянутые, очевидно, спортсмены, весёлые, возбуждённые, а девушка так и вообще активно-задорная.

Она подходит отпивает сама пиво из бутылки и протягивает ему:- Будешь? Пара глотков, первый раз в жизни. Парень, латыш – балагур и весельчак, таскает рыбин и у меня налаживается, на его наживку из заморской банки. Другой отставляет свой радиопоиск и принимается жарить на костре сосиски-сардельки. Девушка, то загорает, то задирает ребят, подначивает и совершенно непонятно в каких они отношениях, не проглядывается. Когда еда готова его зовут, благородно не чинится, не отказывается. Старшие выпивают, водка, крошечные рюмки, (здесь ему уже не предлагают). В какой-то момент русский говорит: Ну что, давай сыграем? - Сыграем, - соглашается латыш, уходит в палатку и возвращается с нераспечатанной колодой карт. - Только один раз, - произносит девушка и кивнув на него, - пусть и он играет. Парни удивлённо переглядываются, соображают, спрашивают: В чего-нибудь играешь? - Ну, в дурака, в буру там.

- Пара на пару, в дурака, я с ним, - заявляет девушка.

Ему сразу видно, что все трое, как игроки никакие. Пару месяцев назад проездом у него дома был дальний-дальний родственник, офтальмолог, показывал карточные фокусы, прочее, кое-чему и его научил, вольты, закладки. Уверенно забирает колоду, (самый младший, чтоб без обмана) тасует, ну и т.д., дело техники. Им с девушкой несказанно везёт, предсказуемо выигрывают. Кажется, все вполне довольны и больше в карты не играют. Он как-то сюда органично вписался, латыш идёт купаться, они с девушкой загорают, русский продолжает ловить волны, пока не восклицает – «О! Поймал, вот оно!»

Играет действительно классная вещь. До самого вечера с ними, девушка мила и любезна, его совершенно не стесняется, когда она обнажает грудь у него шумит в голове и обмирает сердце. Понимает, захоти и останется здесь и ему будут только рады. Не обращает внимание на некоторые странности, на его вопрос к молодым людям каким спортом те занимаются, оба говорят, что хоккеем. На его вопрос не за «Фанеру» ли те играют? (Так звали местную хоккейную команду второй лиги, куда из рижского «Динамо» уходили доигрывать ветераны или рубились те, кто не смог подняться выше, мальчики для битья для местных зубоскалов, чьё прозвище знали все, кто хоть сколько-нибудь интересовался спортом). Оба только переглянулись и ушли от ответа, но подобные мелочи общей великолепной картины отнюдь не портили. При взгляде на девушку ничего не хотелось выяснять, спрашивать.

Оставил их, когда только-только занимались сумерки, договорились, что вернётся к ним следующим утром. У дома встретил своего приятеля, который звонил ему в этом времени, минуту тому, а тогда тот спросил: - Что поймал?

– Да, так, по мелочи, - и показал пять рыбин, приятель воспринял вполне стоически, порадовался.

Матушка тоже, в целом, осталась довольной, но категорически не поддержала его планы на завтра. На даче была целая гора неотложных дел и без его рук, всю их семью, ждала катастрофа. Мама закрыла дверь на все замки и цепочку, её чуткий сон не позволил бы ему утечь поутру незаметно, был бы уловлен. Не стал спорить, жили-то на первом этаже. Рано встал, оделся, осторожно открыв окно, мягко выбросил на кусты удочку, пакет и уже перебрался наружу, когда она уже набегала в его комнату. Не стала ему кричать, слишком рано, но хорошего по возвращению его точно ничего уже не ждало.

Всё было, как и вчера, точно такое же утро, единственно, что он без теста, ну и ничего, ведь у новых знакомых была полная банка какого-то корма на который рыба не просто шла, а шла стремительно. Дорогу он хорошо, как ему казалось, вчера запомнил. Вот сейчас туда, здесь должна быть большая канава-неканава, вот она, теперь дальше, вроде бы здесь проходил, ага вон то большое дерево, от него к Двинке, берегом мимо маленьких, средних и больших лагун, вот камыши-тростники…

Плутал он тогда знатно, звал их, но так и не вышел на вчерашнее место, вернулся домой, помыкался, поехал на дачу, (мама оставила пару рублей и написала спокойную записку). Через пару дней вернулся, опять никакого песчаного клочка суши в дельте полноводной реки. Ну и сколько раз ни пытался найти то песчаное место, так и не нашёл. Ездил туда, ходил, у всех спрашивал, никто там ничего похожего никогда не видел – тростник, камыши. Зато окрестности изучил знатно, снятся до сих пор и хоть бы раз он бы во сне вышел куда ему по сю пору так хочется выйти, да разве выйдешь? К рыбалке охладел, а вскоре и совсем забросил, как-то оно после того стало восприниматься несколько пресным что ли.

Когда осенью пошёл в седьмой класс, старший брат принёс магнитофонную катушку, та музыка была «Burn» Deep Purple, сразу узнал. В первый раз его торкнул рок и уже на всю жизнь. А девушек и женщин мало-мальски похожих на ту свою знакомую он воспринимал всецело и сразу, её прекрасные черты.

Лет уже в двадцать, случайно в центре Риги встретил этого своего товарища, обрадовались друг другу, долго не виделись, те давно куда-то обменялись. Зашли (Куда они тогда зашли? Не в «Латвию», не в «Винный погреб», точно, в кафе «Аэрофлот»). Заговорили об искусстве, о самом тогда им интересном; Джойс, Кафка, Пруст, Малевич, Модильяни. Он рассказал о том случае, на реке, рыбалке, впервые, никогда и никому до этого. Товарищ прекрасно помнил тех золотых рыб, в шутку сказал, что те трое, кажется были шпионы, такое он имеет подозрение, но уловив его реакцию, углубляться не стал.

Всегда они понимали друг друга и никогда не доходило у них до выяснения отношений через применение болевых приёмов, обходились. И не обзывались никогда, матом не ругались, вообще очень такие молодые люди были.

Был день летнего солнцестояния, следовательно, самый большой местный праздник «Лиго», им же, подчёркнуто русским, убеждённым имперцам, не приемлющим никакой советской лабуды о дружбе народов за счёт русского, эти празднования были совершенно чужды, но решили поехать в Юрмалу или к кому прибиться или посетить там какой-нибудь бар-ресторан.

Дошли до Центрального вокзала, сели в электричку, пошли по вагонам. Увидев двух хорошеньких девушек без спутников, присели. Товарищ сразу же, что называется, установил контакт, одна из девушек была латышка, тёмненькая, загорелая, её подружка, натуральная блондинка, родственница, из Воронежа. Приятель поведал, что в своё время полководец Миних переместил в свои поместья несколько сот семей крымских татар, для улучшения породы и все смуглые местные ведут свой род от Синей Орды … Когда доехали до станции «Сосновка», контакт был полный, сошли, закупились в магазине, вышли на неокультуренный берег реки Лиелупе, второй самой полноводной реки края, почти у протоки, соединяющей её с Двинкой, по которой, в урочное время тогда ещё ходили «Ракеты». Разожгли костёр, купались просто и нагими, весело и бодро, замечательно провели время. Девушек этих никогда больше не видел, как и тех, с кем тогда пересёкся на той памятной рыбалке.

С тех пор стали более-менее часто созваниваться, ходили на неординарные фильмы (старались не пропускать всё более-менее интересное, что удавалось). У товарища матушка была секретаршей большого начальника и с билетами на гастролирующих в избытке в Риге артистами, проблем не было. Музеи, концертные залы, галереи. Менялись книгами, делились информацией, но вкусы у них редко совпадали. Тот был строгий, даже пристрастный критик, рассуждал о «форме», знал поимённо редколлегию «Золотого Руна» и «Аполлона», сам писал вполне себе интересные стихи, а несколько даже просто очень достойных. Пару раз напечатался в местной молодёжной газете и в местном же литературном журнале, но при этом, отчего-то, не делая никаких движений, причислял себя к кинематографическому сообществу. Материальная сторона у того была всегда мощная, так что никаких оправданий, чем мол семью кормить, быть не могло, да и не было. Хочешь делай, не хочешь – нет. Сам же он, всю жизнь мечтавший стать писателем, постепенно, без каких-либо амбиций, усилий, как-то всё больше и больше увлекался, уходил в живопись, никаких акрилов, только масло.

Дальше, уехал в Москву, насовсем, женился, стал художником с большим числом персональных выставок в самых серьёзных местах столицы, жил год в Америке, бывал с выставками в Канаде, Франции, когда приезжал в Ригу, звонил приятелю, пересекались. Тот через год после свадьбы один раз приезжал к нему Москву, хотел посмотреть Красную площадь и найти в Замоскворечье дом прадеда, купца первой гильдии. Съездили в Троице-Сергиеву лавру. Приятель сказал, когда они сидели на скамейке, снаружи, за стенами, обозревая открывавшийся вид, яркую-луну на светлом ещё небе: - Соглашусь с Эрвэ Базеном, который некогда тут побывал: Здесь Дух!

- Ну так перебирайся, чего ты там, кому? А здесь, в Москве – всё!

Ну, не перебрался, что теперь? Из ярого антисоветчика, с возрастом стал не менее ярым противником современной политики России, но он его пресекал американской фразой, звучащей: - Эти чуваки сделал свой бизнес, а что у тебя, как твой?

И добавлял, простодушно, из индийской поэзии: - Да, не прав океан, оставляя сверкающий жемчуг на дне, а морскую траву вознося на гребень высокой волны. И всё-таки жемчуг – есть жемчуг, трава – остаётся травой, - как правило первые несколько слов, хватало.

Как-то уже во времена перестройки пошли на какой-то неплохой фильм и в предваряющем кино, «журнале», услышали из уст самого крупного местного художника: глыбы мирового искусства Данте, Леонардо, … (третьим шло имя прозаика из местных, мало кому и из местных интересного, но полностью аполитичного), - в ту же секунду, одновременно, они разразились громким, обидным хохотом, вызвав волну благодарного смеха в зале. И на все потуги местных заявить что-то о вкладе в мировое искусство, они энергично кивали и называли имя уже некогда слышанное, мол, это – да, в одном, можно сказать ряду!

А девушки тогда были очень хороши, те, из Воронежа и местная. Долгий, долгий закат, с полоской зари в самом низу. Небо - летейской воды синева, воздушный простор, светила. Под ним, на земле, все дополнительные цвета. После ночь, в ней костёр, река, скользкие гибкие тела. Ещё после - дом, усадьба старинная, с колоннами, по белой стене алые розы. Фонарики с оранжевым светом, в воздухе лёгкость и полное умиротворение, кажется, непреходящие. Пристойность и благоразумие, порядок. Не предпринимая никаких попыток придать остроту, дополнительное напряжение, словно постепенно приходя в себя, в серебристом свете далёких звёзд на кончиках травинок, вдруг он оказывается в прохладной светлой спальне с той девушкой, что ему сильнее понравилась. Потому что никак нельзя иначе, возможно и правильно только так.

Девушка, спросив не против ли он, включила музыку, поинтересовалась, нравится ли. Ответил, нравится, ему тогда, что не поставь, конечно. Напоминала звучавшую в каком-то старом французском фильме, нуар, всё время льётся дождь, и точно заморосил тогда лёгкий дождь …

Прошло несколько месяцев, вновь: Да, слушаю.

- Привет, говорить можешь?

- А чего ж не поговорить, конечно могу, сам как?

- Всё норм, извини, не срослось тогда с фильмом.

- Очень жалко, очень, я серьёзно.

- Слушай, ты, когда в Нью-Йорке жил, был в Метрополитен-музее?

- Да, несколько раз, а что, хочешь там мою выставку сделать?

- Чего-нибудь тебя там по-крупному вставило?

- Даже очень. Брейгель «Жатва, страна лентяев, июль» и один из автопортретов Рембрандта, невероятный.

- А что ещё?

- Чтобы вот так вставило-торкнуло? Всё.

- А помнишь другие?

- Хорошо помню Кабанеля «Рождение Венеры».

- А Эдуарда Мане «В лодке» видел?

- Скорее всего видел, но как-то тогда не зацепило. А чего, хочешь в Нью-Йорк махнуть?

- Да махнуть-то вряд ли сейчас получится. Просто читаю один каталог, пишут, что все телесные места на полотне выполнены охрой золотистой в разбеле.

- И? Им виднее, раз в каталоге.

- Вот никогда со мною такого не было…

- А-а! Вот видишь, а ты смеялся, не верил, вот она сила искусства. Ну, а «Завтрак на траве» ещё не зашёл?

- Не могу на него смотреть, мне кажется это мы тогда, там, на той стороне, помнишь?

- Точно, философствуем, покуриваем, выпиваем, прекрасные девушки, ну и сами – орёлики! У меня в мастерской репродукция висит, сейчас вот на неё смотрю. Кайф.

- Чистейший, я тоже, охра золотистая.

- Она, в разбеле.