Охотники на снегу

Глава 1

Пока все спокойно. Маковки церквей сверкают на солнце, ветер завывает в паутине узких, стекающихся к Кремлю переулков. С утра шел снег – лениво, расслабленно, будто в сказке. И чего я разволновался? В зимние дни мне всегда благоволила удача.

Подышал пару минут – и хватит. Довольно. Возвращаюсь к себе, в полудрему. Улица меня не очень-то принимает! Лучше внутри – окуклившись, сжавшись в комочек. Отгородившись от мира стеной, коконом собственных мыслей. Возведя вокруг себя бункер – панцирь, остов, что уберегает от недоброго взгляда.

Окна плотно закрыты, щели заделаны, сквозь занавески не проникает ни один луч света. Но все равно зябко и неуютно. Вчера попросил самый мощный обогреватель – кряхтя, Песков приволок его откуда-то снизу, повозил по кабинету, ища место, пару раз подобострастно заглянул мне в глаза, словно ожидая царственных указаний, но, так и не дождавшись, смирился, откланялся, поцеловал руку и удалился, прошептав лишь три слова: «Мы с Вами. Крепитесь!»

Четыре – да, вы правы, четыре!

Обогреватель не помогает. Кончики пальцев колет; кажется, будто кровь не течет больше по венам. Дабы согреться, хожу по кабинету из угла в угол: стол – софа – стеллаж, обитый сафьяном. Обратно: стеллаж – софа – стол. На нем - пресс-папье из золота и… Как же его? Подскажите!.. Точно, спасибо – из золота и аквамарина!

Красивое слово! В нем легкий бриз, крики чаек, мягкие, ласкающие лучи заходящего янтарного солнца. Соль и сладковатый аромат выброшенной на берег рыбы – в детстве я часто брал ее в руки, смотрел в масляные, холодные, пустые глаза, подернутые поволокой. Иногда, если рыба была еще жива, я выпускал ее в море, иногда – оставлял трепыхаться на суше, наблюдая, как трескаются и лопаются ее жабры. Не потому, что я был жесток и кровожаден. Нет! Напротив, я испытывал тревогу и жалость. Все проще – ощущение власти, осознание того, что в твоих руках чья-то жизнь – стоит всех благ этого мира. И уж тем более жизни никчемной рыбешки.

Да, я всегда любил море – но и оно, как улица, все чаще меня отторгает. Выталкивает из себя – или, наоборот, затягивает на дно, в темную, непроглядную бездну. Океан давно перестал быть мне другом. Найти бы замену! Пусть не шторм, не девятый вал, не неизбывное буйство стихии – пусть хоть аквадискотека, фонтан, некое подобие, эрзац первобытного, величественного океана. Пусть хоть что-то! Аквадискотека из аквамарина – вот и все, что мне отныне осталось.

Занавешиваю зеркала – я чувствую, что от них исходит угроза. В зеркалах живут души тех, кто погиб не своей смертью. Кто был убит, растерзан, отравлен… Они придут мстить, я знаю. Иногда я бросаю им вызов – и часами, не отрываясь, гляжу вглубь зазеркалья. Сижу, и смотрю, молчу, впиваюсь глазами. Словно клыками – чтобы они знали: я по-прежнему хищник. Не жертва! А дабы побороть страх, дышу полной грудью. Но иногда забываюсь – и рождается хрип, будто сзади кто-то накинул удавку. Крепко сжатые кулаки затекают, ногти режут, вонзаются мне в ладони, и алая, горячая кровь каплет на мраморные плиты равнодушного, безучастного пола.

Но в зеркале – никого. Лишь тени, полутона и оттенки – все то, от чего в жизни мне пришлось отказаться. Ни разу в запределье я не увидел того, кто рискнул бы бросить мне вызов. В сумраке отражений – только мое альтер-эго: маленький, испуганный, ветхий старик с искусственным лицом и отекшей, опухшей полуулыбкой. Но себя я уже не боюсь: все что мог, я уже сделал – а значит, мой темный попутчик стал неотделим от меня, пророс сквозь кожу и кости.

Ободренный, я встаю из-за стола – и каждый раз следую одному и тому же правилу, принципу, ритуалу. Отступление от него может стоить мне жизни. Прежде, чем отойти и отвести взгляд, я закрываю глаза, и вслепую, наощупь, занавешиваю зеркало черной тканью. Вглубь дьявольской амальгамы можно смотреть лишь напрямую, долго, не отрываясь – словно выходишь к душам загубленных тобой с открытым забралом. Но если, не дай бог, взглянешь в зеркало нечаянно, ненароком, не успев подготовиться и ощетиниться иглами и хитином слоем, то пеняй на себя: спасения не дождешься.

Стол – софа – стеллаж, обитый сафьяном. Продолжаю бродить, лишенный тепла, жалости и покоя. Не открывать окна, не прикасаться к зеркалам, не полагаться ни на кого – даже на самых ретивых! Не доверять ни единому человеку, только животным – да и с ними надо быть аккуратнее: демоны из зеркал могут пробраться к ним в душу. Никого не пускать к себе в разум - иначе поселятся там и пустят корни. Как личинки, будут пожирать меня изнутри.

Морозно. Стужа крепчает. На улице – и то было теплее. Обогреватель не помогает. И, наверное, не поможет. Кажется, я, наконец, понимаю – холод и озноб идут не снаружи. Нет, они во мне – в дыхании, крови и даже улыбке…

Не хватало еще околеть внутри собственного тела. Или кабинета. Или лабиринтов дворца, змеиной анфиладой плутающих у изголовья столицы.

Те, кто там, снаружи, на улице, кто дерется за честь и свободу; кто сидит в застенках и готов рисковать своей жизнью – нет, они еще не поняли, как ошибались. Не они, а я – главный узник и заключенный. Я в потемках, гробу, саркофаге. В вязком коконе собственных ужасов и сновидений.

Появившись из ниоткуда, Песков растерянно - словно пытаясь убедить не меня, а себя - шепчет: «Пока все спокойно!» И жалкий, испуганный голос его мрачным эхом отражается от сводов промерзлой гробницы.

«Пока все спокойно!». Но теперь я знаю – это неправда. Ибо я – раненая, окровавленная дичь, а охотники на снегу уже рядом.

_______________________ Конец_______________________

* - «Охотники на снегу» - картина нидерландского художника Питера Брейгеля Старшего (1525-1569)