Охота

Глава 1

1

В город пришла весна. Слякотно. Зябко. Ветер завывает, стараясь пробраться в любую щелку, под рукава и полы куртки, за шею. Я быстрыми перебежками двигался от остановки до офиса, безуспешно сражаясь с колючими мелко-снежными россыпями, которые норовили забиться в нос, в уши, впивались в глаза. Чертыхаясь, я несся, как лось к водопою в июльскую жару, и мечтал о трескучем батарейном тепле рабочего кабинета, кружке горячего чая из пакетика. Странная у нас весна. Начало апреля, а сугробы чуть подтаяв, серыми грязными кучами громоздились на газонах и по обочинам дорог. Ветер дул постоянно уже которые сутки, лишь к ночи успокаиваясь, затихал и не безобразничал до утра, видимо, умаявшись за день. А к обеду яркое, весеннее солнце подтапливало замороженный ледок, и прохожие уже не скользили по тротуарам, неловко балансируя для равновесия и уверенности шага руками, а чавкали обувью по зернистой кашице, которая к вечеру опять превращалась в один большой городской каток. Не люблю весну. Сейчас бы в тайгу. Там лес еще почти не тронут весной, но и не холодно. Птицы веселеют с каждым днем, радуясь первому теплу. Снег уже не такой плотный, с хрупкой верхней корочкой, которая так приятно поскрипывает под лыжами. Эх… А тут эта хлябь, почти зимний ветер и совершенно дурацкое настроение. Устал, наверно, за зиму. С годами наши сибирские морозы все хуже и хуже переживаются, и уже дни считаешь, когда же у быка последний рог отвалится…

Ну наконец-то добрался. В кабинете тепло и уютно. За окном ярится весенняя метель, кидая мокрый снег пригоршнями в стекло. На столе парится кружка с чаем, примиряя меня с природным катаклизмом. Зазвонил телефон. Я с удовольствием оторвался от отчета.

- О, привет, Иваныч! Привет, дружище!

- Приветствую, Ромыч. Как твое ничего-то? В делах, небось, все?

- И не говори. Одни дела и остались. Работа, будь она неладна. Ты-то как?

- Да нормально. Хотел тебя на охоту позвать. Ибрагимыч подтянется, Васек тоже. Без тебя – никак. Тетерев пошел уже нынче. Ерофеич на днях звонил. Сам удивляется. Говорит, снег малый был, поэтому. Вот птица и тусуется. Ты как?

А я как? Я всегда – за. Только это же столько проблем решить на раз-два надо. Отпуск взять. Если дадут, конечно. С женой договориться. Маме сиделку приставить, чтобы хоть в магазин ходила. Короче, маеты до фига… А сердце так засвербило. Так захотелось сбежать из этого города, мокрого, грязного, холодного.

-Э, Ромыч, ты че молчишь-то? Замечтался? – подтрунил Иваныч на другом конце связи.

- Да не. Думаю. Очень хочу.

- Да че тут думать-то?! Мы рождены, чтоб сказку сделать былью. Давай, булки не жми, шуруй отпуск оформлять. Ибрагимыч сказал, что без тебя не поедет, - Иваныч раскатился басовитым смешком и отключился.

Заманчиво, блин. Несколько дней в тайге, с ребятами. Вспомнились их встречи, избушка лесника, Ерофеича, так вкусно пахнущая настоящим лесным духом, маленькая печурка, бросающая теплые оранжевые блики на пол. Иваныч, Ванька, одноклассник, с которым дружили с первого класса. Судьба забросила его после школы в Хабаровск, но связи никогда не теряли. Потом уже появился Ибрагимыч, веселый узбек с забубенным именем, которое и за год мы не выучили. Так и окрестили – Ибрагимыч. Он не обижался, скалил в улыбке белоснежные зубы и пытался отругиваться шутейно. Потом влился Васек, солидный владелец строительной компании в Хабаровске. Вот так и сошлись мы вместе, такие разные, но ведомые одной любовью к природе и охоте. Много спорили, сидя у печурки темными длинными ночами, о естестве охоты, о необходимости охоты, о своем древнем, генном инстинкте добывать пропитание. Успокоенные друг другом и убежденные, что охота – не просто развлечение, расходились потом по лавкам, и здоровый мужской храп до рассвета сотрясал сосновые стены.

«Все. Еду». Я решился. Отпуск на неделю подозрительно легко подписали. И мало того, даже не спросили о необходимости такой роскоши. Я забеспокоился. Но Юлька из отдела кадров уверила, что начальство ждет большой проверки из Москвы, головного офиса, и им не до выяснения причин моего весеннего острого желания отдохнуть. «Самим бы остаться в живых.Тем более, что ты не жизненно необходим в этом дурдоме», - окончательно успокоила меня Юлька. Сказать, что я был рад, - ничего не сказать. Теперь жена. Здесь все сложнее. Может и не понять – отпуск весной.

На мне еще и мама плюс ко всему «висела». Через день, после работы, я к ней заскакивал. Продукты приносил, полы мыл, мусор забирал. Диски с фильмами таскал. Мама как обезножила, так пристрастилась к кино. Причем пристрастия были самыми разными. От слезливых мелодрам до ужастиков и боевиков. Проводить дни в полном одиночестве – врагу не пожелаешь такого. Я ее понимал. конечно…

Но иногда мне хотелось свободы. Обычной, человеческой свободы. Мужической такой свободы. С пивком и раздолбанной об стол воблой. С футболом. С удочкой на тихом берегу, в конце концов. Мне этого не хватало. Ну, мужики меня поймут…На охоту тоже не часто удавалось выбраться. То мама заболеет не вовремя, то жену в командировку отправят. А нынче, спонтанно, и ничто не предвещает, что опять моя поездка обломится. Никто, слава богу, не болеет и ни в какую командировку не собирается.

Мама мою новость о том, что к ней неделю будет вместо меня приходить незнакомая тетка, восприняла без истерики, но крайне расстроенно. Поджала губы, вздохнула и обиженно покрутила свои колесики вглубь квартиры. Сейчас «включит» всеми брошенного инвалида, и мне опять станет стыдно. И я буду всю эту неделю ругать и корить себя за ее одиночество на целых семь дней.

-Мам, ну я же не на войну ухожу. И не на год. Всего-то на неделю. Все будет в порядке.

Молчание. Я начал раздражаться. Уйти? Или попытаться найти компромисс?

- Мама! – я повысил голос. – Не совестно тебе? Взрослая женщина, а ведешь себя, как дите неразумное. Я вернусь ровно через семь дней. И со мной ничего не случится.

Мама, видимо, среагировала на «дите неразумное», потому что послышался скрежет коляски. Ну, начинается утро в деревне. Мама въехала в кухню. Настроена была непримиримо.

- Конечно, - плачущим голосом заговорила она. – Мать - дура старая у тебя. Старческая деменция у нее, в дите превращается. А то, что мать сидит тут, как привязанная к этой коляске, это никого не волнует. Конечно, бросай мать! Езжай, играй в свои стрелялки. А мать пусть тут с голоду сдохнет. А что? Всем удобно будет, - голос ее окреп, слезы чудесным образом исчезли, и, казалось, она любовалась своим ораторским искусством со стороны. Актриса, блин. Всегда на публику. Даже если зритель всего один. Причем собственный сын. Она замолчала, демонстративно глядя на расписной гжелевый чайник. Я слушал ее монолог и спокойно убирал продукты, которые принес, в холодильник. Сейчас выпустит пар и остынет. Она всегда так. Вдруг встрепенулась.

- Ну, куда ты кефир-то ставишь?! На дверцу поставь. Мне так удобнее доставать.

Я же говорил. Вспыхнет, как спичка, и погаснет быстро.

- Мам, - я старался говорить как можно мягче. – Маша будет приходить. Сиделка из соцопеки. Я уже договорился. Фильмов я тебе привез. Не сердись, пожалуйста.

Мама уже почти сдалась, но видимость обиды сохраняла еще. Я присел перед на корточки и уперся подбородком ей в колени.

- Ну хватит уже. Ты прекрасно знаешь, что я никогда тебя не брошу.

А она вдруг по-настоящему, не по-актерски, а по-матерински всхлипнула.

- Ромушка, что-то неспокойно мне. Не ездил бы ты, а? Вот предчувствие какое-то нехорошее.

- Ма, да что может случится-то?! Та же компания. То же место. Постреляю малеха и вернусь. Не переживай.

- Ох, Ромушка, ладно, езжай с богом. Не обращай внимания. Погорячилась. Осторожнее там, с оружием-то. Возле ног не ставь. Это как у Чехова. Вдруг выстрелит.

Я улыбнулся. Смешная она у меня все-таки. Мама перекрестила меня наманикюренной щепоткой, и я пошел домой, довольный, что все утряслось без маминого обычного цунами. Странная она сегодня. Предчувствия какие-то. Если бы я знал тогда, как же она была права…

Шел домой и обдумывал, как начать разговор с женой. Так-то она у меня баба понятливая. Но кто его знает… Дома вкусно пахло жареными котлетами. Машка у меня мастер на это дело. Вкуснее ни у кого не ел. А я только сейчас понял, что жрать хочется, как из пулемета. Со всеми этими переживаниями и переговорами даже пообедать забыл. Я быстро переобулся в любимые, растоптанные тапочки, помыл руки, заглянул в детскую к Илюшке и заспешил на кухню. Уж очень запах призывно раздражал мои рецепторы. Маша копошилась возле мойки, домывая посуду после готовки. На столе дымилась укропным духом картоха, искрились багрово-сахарным инеем помидорки, густо присыпанные зеленым луком. Мать честная! Да как же хорошо-то, что есть жена! Да еще такая умница-красавица-умелица. Я в предвкушении потер руки и чмокнул улыбающуюся жену в любимую ямочку на пухлой щечке.

- Ты че так долго-то? Все нормально? Обедал сегодня?

- Да к маме заходил. Ага, нормально. Не, не успел.

Маша повернулась. Сердито так глянула.

- Давно гастрит «привет» не передавал?

- Да все нормально. Некогда было. Маш, ну накладывай уже. А то я сейчас тарелку начну грызть.

Маша щедро навалила мне на тарелку котлет и картошки. О, боги! Вкуснота-то какая! Наверно, я сильно проголодался, потому что первые пять минут только жевал и глотал. Когда первый голод утолил, подумал, что пора бы и разговор начать. А вот как его начать? Решил – с самого главного.

- Машунь, я на охоту уезжаю. Завтра. Билет уже купил до Хабаровска. Там Иваныч ждет.

Смотрю на нее. Сидит молча, взгляд потупила в столешницу. Я не выдержал.

- Че молчишь-то? Отпустишь?

- А я что-то решаю тут? Билет же взял уже. Перед фактом ставишь. Че спрашивать-то?

- Ну, Маш, не начинай, а. Всего-то на неделю. Ребята зовут. Вдруг в мае не получится.

И тут я обалдел. Такая неистеричная всегда моя жена вдруг хлюпнула носом, и частые слезинки закапали в тарелку.

- Ромочка, прошу тебя, не езди. Прошу тебя, откажись, сдай билет, пока не поздно!

Блин, сговорились, они сегодня?! В инкубаторе их делают, что ли, этих женщин? Один в один. Одинаковые. Я оторвался от котлет, подошел в жене, обнял ее за плечи.

- Милая, я всего на неделю. Все будет хорошо, не расстраивайся. Только не забудь во вторник из сервиса машину забрать.

Машка покорно кивнула головой, вытерла слезы и полезла в шкаф за моим походно-охотным снаряжением. Не, точно сегодня какой-то геомагнитный день. Обе как сговорились. В первый раз, что ли, еду на охоту? Рюкзак собрали. Маша, судорожно вздыхая, положила вместо одного два свитера, еще одну смену белья и шерстяные носки с начесом. Мои возражения не принимались. Ну, раз ей так легче, могу и второй свитер надеть. Все. Ружье почистил, разрешение приготовил. Билет и паспорт положил в карман куртки. Поцеловал Илюшку в потный сонный лобик – умаялся, бедолага, помогая папе собираться на «офоту». Спать. Рейс рано утром…

2

В аэропорту меня встретил Иваныч. Растопырив медвежьи объятия, с широченной лыбой на лице, он напоминал какого-то киношного супергероя. Здоровый, под метр девяносто, ладный, с русым модным чубом и веселыми ярко-голубыми глазами Иваныч своим появлением непроизвольно и бессовестно обессловливал женский контингент любой возрастной категории, вводя их в ступор сначала и заставляя выворачивать шеи, когда уходил восвояси. Дамы в его присутствии начинали краснеть, бледнеть, даже нервно икать и судорожно облизывать губы, когда Иваныч, чуть прищурившись, взглядом знатока, буквально обволакивал интересом очередную жертву его обаяния. Но Иваныч обладал удивительной чертой, так не свойственной сердцеедам и красавчикам. Он был однолюбом - предан жене и душой, и телом. Жена, Охота и Природа – три кита, на которых строилась его жизнь…

Вот и сейчас, он шел мне навстречу, совершенно не обращая внимания на двух качавшихся в полуобмороке над багажными тележками, стильных бальзаковских дамочек. Дамы грустно и разочарованно провожали его глазами, пока он шел по привокзальной площади - красивый, сильный, уверенный.

- Ромыч! Здорово, бродяга! Да ты ж дорогой мой человек! – Иваныч поддергивал меня и подтрясывал, как кот полудохлую мышь. Господи, ну и силища!

- Ванька, ребра же сломаешь, лосяра! Всего-то полгода не виделись, пусти уже, - я еле высвободил свой хрустящий торс из медвежьих тисков Иваныча.

- А, да? А харю-то, харю наел за полгода. Тебя че, Машка комбикормом откармливает? Эх, чертяка, мы тебе фигуру-то поправим, - Иваныч говорил не переставая, радостно поглядывая на меня с высоты своих сантиметров.

- Нинка там мясца нажарила, водовка в морозилке стынет. К нам едем. А к вечеру Васек и Ибрагимыч обещали быть. Утром выдвигаемся. Поэтому седня – по маленькой. Чисто за встречу, - Иваныч деловито закидывал мои вещи в багажник.

Весна в Хабаровском крае скорая на расправу. Снег уже стаял совсем. Я открыл окно в машине и вдыхал запах другого города, в пол уха слушая Ваньку. Все-таки наш воздух вкуснее. Чище и свежее, что ли. А, может, потому что родной. В лесу тоже снега нет, наверное. Ну и ладно. Так идти легче. Но видимость хуже. Все сливается в один серый цвет. В такое время года, бывает, глаз аж слезится от напряжения. Вдруг Иваныч тыкнул меня в бок. От неожиданности я вздрогнул.

- Ты меня слышишь, нет?! Я кому тут соловья запустил? О чем задумался-то, философ?

Философ – это мое погоняло. За мысли мои, за разговоры, за неспешные ответы. А что? Мне нравится. Пусть будет философ. Я и, правда, люблю иногда поговорить о жизни, о ее течении, о том, зачем мы в этот мир приходим и где найдем свой конец. Интересно же…

- А? Че? Ага, задумался чего-то. А ты что говорил?

- Я говорю, что Нинка беременная! Представляешь?! Я отцом, батькой, папкой стану! Ты представляешь?!

Ну, наконец-то. Восемь лет пытаются ребята. И узи-музи всякие, и эко-пеко, и чего только они не делали. Рукой уже махнули. Задумались, чтобы из детдома ребятенка взять. А тут такой подарок судьбы!

- Иваныч, я рад. Очень рад! Наконец-то! Когда ждем? А кто, уже известно?

Ванька снисходительно, как бывалый гинеколог, хмыкнул.

- Да кто же тебе на таком сроке скажет-то?! А кто бы ни родился – моя частичка. И Нинкина.

- Ну да. Собственно, какая разница.

- Вот и я говорю – какая разница! – Ванька весело хлопнул меня по плечу.

- Иваныч! Твою-то маму, ты контролировать себя можешь?! – я потирал ушибленное плечо. Но глянув в счастливое лицо этого Голиафа, понял, что не может. Радость нужно было куда-то деть. Кому-то передать. С кем-то поделиться. Ну и ладно. Пусть стучит. Лишь бы все хорошо у них было…

Нина встретила меня как самого родного и дорогого друга. А я смотрел на нее и не узнавал. Я откровенно ею любовался. Вот есть же такое выражение – «лицо светится изнутри». Никогда не придавал значения, даже не задумывался. А вот оно! Это свечение! Словно какой-то дополнительный аккумулятор в человеке появился. И распространяет он свой свет на все и всех вокруг. Честно говоря, когда увидел в первый раз Ванькину жену – поразился. Как?! Такой супермачо женился на такой простушке почти бесцветной. А с годами понял. Именно такая ему была нужна подруга. Тихая, ласковая, не очень приметная, но очень необходимая и, как бы это сказать правильно, парная ему она была. Ну в смысле, его половинка. Настоящая. Уж не знаю, кем посланная. А сейчас беременность ее негромкую, не бросающуюся в глаза красоту, подсветила из глубины души…

К вечеру подтянулись Васек и Ибрагимыч. Васек, тоже здоровый лось, рыжий, как осенний березняк, дружески окольцевал мои настрадавшиеся за сегодня ребра. Шумный, балагуристый, он принес на стандартную кэпэдэшную кухню радостную суету и праздник. Ибрагимыч все время останавливал его бас, переживая за покой хозяйки. Невысокий, жилистый, он производил впечатление не очень сильного человека. Но этот не очень сильный человек однажды, имея при себе только нож, нарвался на шатуна. Он не любил про это рассказывать, уж не знаю почему. В результате, где шатун я не в курсе, а Ибрагимыч с нами на кухне болтает и водку пьет, блестя улыбкой на смуглом бровастом лице. Эх, друзья мои хорошие! Как же мне с вами здоровско…

Утром выдвинулись рано. Чтобы успеть до обеда следующего дня к избушке. Лесника уже предупредили. Он ждал. От нетерпения названивал каждый час. Нажарил зимней солонины из кабарги, сообщил об этом по громкой связи, посмеиваясь.

- Мужики, не вздумайте жрать. А то не охота будет, а сплошное дрочилово, - Ванька засмеялся, поглядывая в зеркало на нас.

Ибрагимыч заинтересовался.

- Пачему, дорогой? Про марала слышал, про кабаргу не слышал.

Тут Васек буквально жеребцом зашелся.

- А ты попробуй. Практически одинаковое мясо. Ерофеичу-то в тайге все едино. Да и староват он для таких утех.

-Ай, шайтан, зачем так шутишь? Ерофеич – мужик, - Ибрагимыч в порыве благородной защиты согнул руку в кулаке. Густой, мужской ржач на несколько минут заглушил нежную мелодию Тани Булановой из радио.

Ванька вытирая слезу, почти упал головой на руль.

- Ибрагимчик, тебе, горячему азиатскому парню, я ваще не рекомендую даже нюхать это мясо А то – прощай охота. Новый взрыв хохота потряс салон старого верного уазика. Так, со смехом и шутками, останавливаясь по дороге перекусить и размять затекшие от долгого сидения ноги, с перерывом на ночевку, добрались до места. Ерофеич, крепенький мужичок лет шестидесяти пяти, с радушной наполовину беззубой улыбкой, встретил дорогих гостей как полагается. В избушке и стол был накрыт, в нетерпении во дворе пыхтел самовар, раскочегаренный по старинке на сосновых шишках, ружье начищено, походный рюкзачок приготовлен.

- Ну, че, ребятушки, вздрогнем по маленькой? С устатку-то, за встречу? – Ерофеич с энтузиазмом пошарил голой рукой в дождевой бочке и выудил бутылку беленькой. Потряс ею торжествующе перед гостями.

- А? Ребятушки, ну че, вздрогнем да айда в тайгу!

- Да иди ты, Ерофеич, в пень со своим вздрагиванием. Не. Придем и вздрогнем, - Иваныч разгружая охотничий скарб, улыбался, глядя на взъерошенного, укутанного брезентовым плащом егеря.

- Не, ну я же не настаиваю, Ванечка. Как скажите, ребятушки. Потом так потом, - Ерофеич послушно опустил бутылку в бочку. С сожалением глянул в водяную муть, крякнул и скомандовал – «Ну пора. Глухарик щас токует уже». Мы выдвинулись. Ерофеич взял Верного – лайку, которую я ему еще щенком подарил. Верный получился действительно верным псом. Толковым и настоящим охотником.

Весенняя, еще не оправившаяся от долгого сна тайга навевала думы. Вообще, мне кажется, глухарь – неглупая птица, как принято считать. Просто эмоциональный очень. Глухарь, когда на ток прилетает, практически ничего не слышит. Забившись в гущу сосновых веток, начинает он свою длинную мольбу. Мольбу о любви. А когда оттокует к вечеру, обессилев от горя и отчаяния, оглохнув от собственной песни, спускается на землю, чтобы попытаться привлечь внимание глухарки. Вот тут-то терпеливый охотник и бьет его. И несчастный влюбленный, так не добившись взаимности, попадает в суп. Значит, не приглянулся. Глухарки сами выбирают себе партнера. У глухарей это, видимо, тот самый случай, когда любовь застит разум…

Идем по лесу. Верный впереди, нос по ветру держит. Ерофеич пыхтит сосредоточенно, но ходко идет. Чувствуется пешая закалка.

-Ерофеич, ты ток-то видал? Точно уже токуют?

- Дык, ишшо в марте следы нашел, я же говорил. Ближе к болотам. Там они, родименькие, и расположились нонче. Щас через пару километров ужо слыхать будет песни ихние.

И точно, минут через двадцать послышалось отдаленное «кадь, кадь, кадь». А потом через минуту с металлическим свистом «сжги, сжги, сжги». Мы переглянулись. Ванька потирал руки. Ибрагимыч, довольный, хлопнул Ерофеича по плечу. Прав был старик. Вот оно, токовище! Почти рядом.

- А че, ребятушки, еслив повезет, то и на кабаргу наткнемся. Вишь, Верный забеспокоился, - Ерофеич наклонился и любовно почесал пса за ухом. Но Верный вел себя странно. Крутился юлой на одном месте, стараясь унюхать сразу все четыре стороны света, подтявкивал, вдруг бросался вперед и, поскуливая, возвращался к ногам хозяина, трясясь мелкой дрожью. Ерофеич внимательно присмотрелся к нему.

- Стопе, ребятушки. Чета не так здеся. На месте постойте. Никуда, пока я не скажу. Можа, шатун объявился. Тогда драпать надоть, че есть мОчи. Проверю пойду.

И лесник, оставив нас на полянке, осторожно покрался с Верным вглубь леса. Иваныч и Васек закурили. Стояло унылое молчание. Каждый из нас думал об одном и том же. Не хотелось, чтобы охота оборвалась, так и не начавшись толком… Минут через десять Ерофеич вернулся. Задумчиво почесывая седую голову под капюшоном, постоял, переводя взгляд то на Верного, то куда-то вдаль, к болотам.

- Ниче не понимаю, ядри тя в корень. Все тихо тама. Помет нашел кабарги. Пошли-ка чуть восточнее. С тылу к току подойдем.

Мы облегченно вздохнули.

- Ну, че, идем дальше?

- Ну, пошли, ребятушки. Может, он козу учуял?

Пошли дальше. Лес то редел, то становился почти непроходимым из-за поваленного бурелома. Одно хорошо – гнуса нет. Вдруг Ерофеич, идущий впереди, встал как вкопанный. Качнулся в сторону здоровенной сосны, припал к ней, шаря руками по стволу. Мы в недоумении заспешили к нему. А он, повернув к нам белое лицо с глазами, черными от расширившихся зрачков, судорожно приложил палец к губам, типа, молчите, значит. Верный присел на попу и тоже замер. Что происходит-то?!

- Ребятушки, тигра здеся. Амурка. Вона, на коре зацепки. Территорию метил, - сиплым от страха голосом прошипел. - Откуда взялсси-то?! Отродясь не было в наших краях.

У меня зашевелились волосы. Парни испуганно огляделись и присели на корточки. А Ерофеич продолжал шипеть:

- Если это тигриная баба, но все, пипец котенку. Это она тута дитенков плодить собралась. Ей само время щас. А мы агрессоры для нее. Всех передавит.

Он закрыл глаза и перекрестился. Ибрагимыч осторожно снял ружье с плеча.

- Мать твою, джигит херов! Убери, спрячь!! – яростно прохрипел Ерофеич.

Но Ибрагимыч, не слушая его, щелкнул затвором. Раздался рык. Совсем рядом. Было ощущение, что прямо в соседних кустах. Я не знаю, испугался я или нет, но ноги у меня похолодели. Наверно, именно так душа уходит в пятки. Мы лихорадочно крутили головами, пытаясь разглядеть хоть что-то. Амурский тигр умеет хорошо маскироваться. Стало совсем не по себе. Тело затекло. Но пошевелиться было так страшно, что уж лучше задеревенеть, чем поменять позу под невидимым звериным оком. Верный не выдержал первым, и с заливистым бесстрашным лаем бросился к кустам. Ерофеич рванулся, было, за ним, но Васек быстрым рывком опрокинул лесника на спину.

- Ты че, старый пень?! Ополоумел? Верный ловкий, выкрутится.

Потом раздался хриплый лай, визг, который словно захлебнулся и замер. Стало тихо. И вдруг кусты затрещали. Мы, как по команде, вскинули подбородки на звук. Мать честная! Недовольно щуря желтые глаза, высунув язык величиной с мою голову, на поляну вышла огромная тигрица. Это нам потом Ерофеич рассказал, что это кошка, а не самец. Усы стояли дыбом, полосатое тело было напряжено. Наверно, она была очень рассержена. Несколько секунд, мы завороженно смотрели на нее. Не знаю, как у парней, но у меня была одна мысль. А если я не успею?.. Видимо, Иваныч не раздумывал – успеет он или нет. То, что происходило дальше, я помню отчетливо, в мельчайших подробностях. До сих пор. Словно кто-то прокручивал картинку или кино перед глазами. Но без звука. Кино было немое. Я оглох, как глухарь.

Тигрица на долю секунды оказалась быстрее Иваныча. Она взвилась в прыжке, махнула наотмашь исполинской лапой и, как игрушку, затащила Ваньку в кусты. Я закрыл глаза. Я не хотел больше ничего видеть. Звук вернулся выстрелами и криками. Очнулся, когда Васек затормошил меня за плечи. Потом я пытался объяснить себе, почему тогда закрыл глаза. Может быть, мне было неважно уже, что будет с тигрицей и кинется ли она на меня. Я же был ближе всех к ней после Иваныча. Не знаю…

3

Ванька лежал за кустами. С перекушенным горлом, он глядел незряче вверх, кровь несильными толчками еще пульсировала из рваной раны. Верный лежал поодаль. Вспугнутая выстрелами тигрица бросила Ваньку и исчезла…

Сплели носилки их жердей. Положили на них Иваныча и Верного. Путь до избушки почему-то показался очень долгим. Шли, спотыкаясь, не попадая в ширину тропинки. Я поднял глаза вверх. Небо. Оно было такое невозмутимое, такое безучастное. Словно не под ним сейчас мы потеряли друга. Словно оно было не при чем, синее, безоблачное, безмятежное. Я глянул по сторонам. Все вокруг обычное. Кусты, голыми черными стеблями тянущиеся к солнцу, с набухшими почками новой жизни, деревья, тоже черные пока, но готовые разродиться молодой сильной зеленью, трава, желтовато-серая, но уже колосящаяся нежно-изумрудными стрелками. Все вокруг готовилось жить заново, продолжать эту жизнь. Только Ваньки больше нет…

Так молча доперлись до избушки. Ерофеич бережно снял с носилок Верного и, сгибаясь под тяжестью его веса, понес к лесу. Потом вернулся за лопатой. На наши предложения помощи сердито отмахивался заскорузлой ладошкой. Сердился, потому что слеза нет-нет да накатывала на морщинистый глаз. Пока Ерофеич готовил для своего единственного друга последний приют, мы вызвали вертолет для Иваныча. Назад ехать больше суток. Солнце пригревает. Не довезем на машине. Обещали прислать. Ерофеич пыхтел с лопатой. Ваньку в сенки занесли, сели перекурить.

- Не, я найду ее. Не, я ее, суку, на портянки порву, - Васек понурив рыжую голову глухо забормотал. – Ну так же не бывает! За глухарями же шли…

- Э, дарагой, зачем один? Я с тобой пойду! – Ибрагимыч воинственно вскинул голову. – Философ, ты с нами?

А я задумался. Иваныча уже не вернуть. А с этой кошкой связываться – себе дороже. Кто ее знает, что на уме. Апатия мной овладела какая-то. Бейся за жизнь – не бейся, все равно не узнаешь, где тебя конец подкараулит. Поверни мы сегодня назад, когда Ерофеич следы от когтей увидел, не щелкни затвором Ибрагимыч, не пустился бы Верный хозяина защищать, кто знает, может, и жив бы был Ванька. Обстоятельства, мать их… Ерофеич закончил свое дело. Даже крест поставил из двух веток.

- Ерофеич, ты че, совсем тронулся?! Он же собака! Зачем крест? – Васек ошарашенно смотрел на этот Тадж-Махал и чесал за ухом.

- Пусть будет. Так я точно буду знать, что его в собачий рай заберут, - лесник упрямо скособочил голову.

-Да он же зверюга. Не мог он в бога верить, - горячился Васек.

- Ну и что? Он мне ближе всех был, и роднее всех. Крест не уберу! – Ерофеич встал возле холмика с лопатой наперевес.

- Харе, мужики. Вам-то че? Пусть будет, - мне этот спор показался таким мелочным, таким ненужным, что я не выдержал – вмешался. Да и какая разница-то?

- Ну да. В принципе-то, все равно…

Ерофеич уселся на крыльцо, достал беломорину.

- Други. Вы кошку не трогайте. Слышал я ваш разговор. Она не виноватая. Можить, пострадала когда-то от рук человеческих. Вот и отомстила. Это мы пришли на ее территорию. Охолоните малехо. Ваньку жалко. Но это – кошка дикая, тем более амурская. Плодиться собралась. Вот вам мой сказ. Не пущщу я вас.

Васек вскочил. Нервно отмеривал шаги от избушки до поляны и обратно. Ибрагимыч что-то прошайтанил, но сквозь зубы.

- Не, Ерофеич, мы пойдем. Ванька здесь лежит, а она там своих бля…нышей собралась растить?! – градус эмоций у Васька нарастал. Я опять задумался. Мы же ее не трогали. Ну просто ушли бы. Если бы не этот затвор и Верный… Но и Васек неправ. Она же – животина. Разве понимает… Короче, фиг его знает, как правильно.

- Ребятушки, я вам в ентом деле не помощник. Вы кому мстить-то задумали? Она же – сама Природа. Вы с Природой на спор решили скинуться? Тьфу, прости мя Господи, - Ерофеич сплюнул и зашел в дом.

А мы остались обсуждать наш завтрашний поход. Я тоже решил идти. Уж не знаю, как объяснить, я хотел быть с ребятами. Что-то такое угрюмое и давящее камнем на сердце не давало мне покоя. Может, то, что Ванька словно свою жизнь отдал вместо моей?

Утром пришел борт. Ваньку загрузили вместе с еловыми лапами от запаха. Встал вопрос - кто сопровождать будет. Ерофеич, цыкнув сквозь беззубье коричневой беломорной слюной, сказал:

- Васек поедет. Я ему лицензию закрыл седни.

- Да ты че, Ерофеич? У меня же еще есть дни, - Васек растерянно переводил взгляд с нас на лесника.

- Все. Я сказал, закрыта лицензия. И баста, - Ерофеич чего-то чиркнул в планшете и отдал бумажку пилоту. Васек готов был броситься на колени.

- Ерофеич, ты че, старый пень, ты меня зачем отправляешь? За кошку свою переживаешь? Так ты забыл, кто у тебя в земельке-то лежит, и кого мы щас Нинке беременной привезем? – Васек забегал, занервничал.

Ерофеич сурово губы сжал и махнул рукой. Типа, пора, отправляйся. Ну, а что делать? Не поспоришь… Вертолет улетел, унося мертвого Иваныча и негодующего Васька. Наверно, Ерофеич правильно поступил. Нельзя было Васька оставлять. Уж больно горяч. А мы занялись ужином. Ибрагимыч чистил картошку, я растопил печурку в избушке. Ерофеич ушел к могилке Верного. Картошка поспела, добавили тушенку, поужинали.

Смурно было на душе. Я и хотел идти на тигрицу, и не хотел. И Ваньку жалко, ох как жалко. И ее, честно говоря, тоже. Вот как быть-то? Ибрагимыч горел гневом несмываемой обиды и мести. А Ерофеич, вообще-то, был прав. Ну, разве она виновата? «Да черт разберет, как по-человечески, а как не по-людски», – в очередной раз подумал я.

Улеглись молча по лавкам. Свечу погасили. А сон все не находился. Какие-то обрывки лесных троп, звуки выстрелов, Ванька со сникшей головой…И вдруг – поле. Обычное русское поле. С васильками и клевером. И идем мы с Иванычем по этому полю.

- Ты куда меня привел, Иваныч? Где ты тут глухарей надыбаешь?

- Ромыч, ты посмотри, красота-то какая!

- Иваныч, какая красота? Тебя же нет…

- Это тебя нет. И скоро, возможно, и там не будет. Хочу встретиться, но нельзя. Не ходи завтра.

- Вань, а ты где?

- Да я везде. На небо посмотри. На лес посмотри. Я – там.

Наверно, я ворочался во сне. Хотелось унюхать этот запах поля и цветов. Я словно был и в реальности, и там, с Иванычем. Странное состояние. А потом опять провал. Проснулся от того, что кто-то тянул меня за фуфайку.

- Ромка, слышь, чета там во дворе не то.

Я сфокусировался. Ерофеич. Испуганный такой. Капля пота свисает с кончика носа.

- Ты слышал банки?

Ерофеич вечером натянул консервные банки по деревьям вокруг избушки. Верного-то нет рядом. Мало ли. Какой зверь забредет.

- Ибрагимыча буди.

Ибрагимыч спросонок замахал руками, сбросил ватник на земляной пол и сел на лавке, протирая сонные глаза.

- Что, пора уже, идем? А темно почему? – Ибрагимыч непонимающе вертел головой. Потом, видимо, сообразил, где находится, что вчера случилось, и молча потянулся за ружьем.

- Да тихо вы. Ребятушки, гости у нас, - Ерофеич щурился в ослепленные темнотой окошки. А что там разглядеть? Ночь. Хоть глаз выколи. Банки снова отчаянно забренькали.

- Твою ж дивизию! Да че тама такое-то?! – Ерофеич буквально вдавил лицо в стекло. Мы притихли рядом, пытаясь вглядеться в ночной сумрак. Опять – трень-трень-трень. Стало не по себе. Аж мурашки побежали. Ибрагимыч обнимал ружье, подрагивая от возбуждения. А, может, как и я, от страха. Он такой. Никогда не признается, что страшно. Сон слетел начисто. Темнота обволокла, сделав беззащитным и уязвимым. Настолько уязвимым, что кажется – ты голый, без одежды и без кожи даже. Только воспаленный адреналином нерв и убыстряющееся движение крови по венам…

- Короче так, ребятушки. Две лампы засветим. Ромка по левый угол, Ибрагимыч по правый от двери. Я посередке. Дверь резко распахиваем. И на крыльцо. Тока не палить сразу. Сначала разглядеть гостя надоть. А там разберемся.

Егерь пошарил наощупь по полкам, не щелкая пока даже зажигалкой.

- Вот. Вторая лампа. Первая на столе. Зажигаем одновременно. Все понятно, ребятушки? Тока не стрелять. Бошку оторву тому, кто пыхать начнет. Соберитесь. Черти здеся не водятся. Значица, с живым существом дело имеем.

Вроде, не жарко совсем, а пот глаза заливал. Ибрагимыч рядом покряхтывал, матюгаясь, пытаясь нащупать запал в лампе.

- Готовы? Запалы нашли? Поджигай!

Вмиг избушка озарилась ярким желтым светом, выхватив из темноты наши перекошенные от страха лица. Знаете, это все фигня, когда в таком экстриме, не зная наверняка жив ты будешь через пять минут или нет, люди шутят, переругиваются, иронизируют. Да тут, в натуре, до ветру хочется сразу. И не до шуток. И паника. Паника накрывает. Потому что неизвестно, с чем или с кем имеешь дело… Ерофеич на наши фейсы глянул и заржал в голос.

- Вы че, други, обосратушки, чоли? Ну, вы даете!

Мы с Ибрагимычем переглянулись и тоже заулыбались. А Ибрагимыч-то тоже струхнул. Никогда его таким не видел. Зрачки почти сравнялись с радужкой.

- Ну все. Приготовились. На раз-два я дверь открываю. Ружья приготовьте. Без команды не стрелять.

Мы послушно встали с лампами по углам от дверного косяка. В левой руке керосинка, в правой ружье. Я не думал о том, кого я там могу увидеть. В любом случае – я не один. А это уже пятьдесят процентов победы. Страх ушел, выгнанный смехом Ерофеича. Просто даже азарт какой-то появился.

Егерь дверь пинком распахнул. Мы с Ибрагимычем с лампами и ружьями выскочили на крыльцо. Ерофеич, выставив ружье вперед дулом, встал посередине, пытаясь прорваться взглядом во двор сквозь свет керосинок.

- Матерь Божья! Пришла! – Ерофеич попятился назад, растопырив руки в стороны, словно уберегая нас и закрывая.

Во дворе сидела тигрица, щуря глаза. Неправильные, наверно, мысли, но я невольно залюбовался ею. Красавица! Исполинское по тигровым меркам тело, готовое в секунду броситься на врага. Желто-бурая шерсть клочьями висела по бокам и на отяжелевшем брюхе – к родам готовилась. Но столько в ней было достоинства и грации, что мысль о ружье даже не всплыла. Время словно остановилось.

- Тише, ребятушки, тише, милые. Она щас уйдет. Она доказала уже, кто хозяин в тайге, - шептал егерь, не сводя глаз с непрошенной гостьи.

Ибрагимыч застыл. Тоже, наверно, про ружье забыл, настолько она была красива в своем животном, природном совершенстве.

- Тихохонько отступаем назад, ребятушки. Ружьями не бренчите. Уйдет сейчас. Матушка нам себя показала, - бормотал негромко егерь.

Мы медленно, в том же порядке, как выскочили на крыльцо, задвинулись назад в избушку. Ерофеич захлопнул осторожно дверь. Лампу одну велел погасить. Банки еще раз тренькнули и замолкли. Мы разбрелись по углам. Не до сна теперь. Ибрагимыч что-то забормотал. Я прислушался.

- Ай, шайтан, трус я позорный. Какой-то кошки вонючей испугался. Ванька, дарагой мой друг Ванька, прости меня.

С черных, как смоль, его ресниц покатились крупные слезы, которые он не утирал, и они капали и капали на ватник. Ерофеич зашевелился. Сел к столу.

- Да пойми ты, дурья башка. Она же – кошка. Она же не поняла бы, че ты за друга отомстил. Ты ж думай – в ей же детки сидят. Им-то каково? Ты среди людей человеческих такие законы применяй. В тайге тебя никто не поймет.

Он сурово обвел нас взглядом.

- Все. Спать. Кошку убить не дам. Утром поговорим, – он задул керосинку, впотьмах натыкаясь на скарб, забрался на свою лавку и затих.

А я долго ворочался. Заснуть не мог. Слишком много всего случилось. И я думал, что Ерофеич прав. Как бы я Ваньку не любил. Ну, все мы уже у природы отняли. И моря, и реки, и леса. А что им еще остается, братьям нашим меньшим? Должны же они хоть как-то, хоть где-то себя хозяевами чувствовать. Не везде мы распоряжаться имеем право. И они иногда дают нам это понять…