ОДУВАНЧИКи сатаны

1

Однажды весной, небывало удушливым днём в мае, к Чертановским прудам со стороны метро подходили двое граждан. Первым из них был никто иной, как всеми узнаваемый Равиль Манасиевич Любомиров — известный художник-акционист, галерист, выразитель еще не получивших окончательного оформления надежд и чаяний наиболее прогрессивной части человечества, и вообще — человек не нуждающийся в дополнительном представлении. Второй был одет в украинскую сорочку-вышиванку, имел голову, подстриженную под горшок с лопоухо выпирающими в стороны ушами, и держал под мышкой макбук. Это был начинающий колумнист Иван Вакулин, пишущий свои заметки под псевдонимом Адам Ковалёв.

Вся история, которая воспроизведена в нескольких последующих за этой неизменно правдивых главах, случилась во времена оны: возможно еще до ковидобесия, а возможно после него. Иной пытливый читатель непременно задастся вопросом: как могло точно произойти то, чему только должно случится. В ответ на его вопрос я лишь пожму плечами и замечу: если бы мне были подвластны все парадоксы пространственно-временного континуума, я бы не развлекал вас тут побасенками, а путешествовал назад в будущее.

Одно несомненно: всё, описанное ниже полностью соответствует фактам, а если некоторые из этих фактов немного приукрашены затейливым воображением рассказчика или непосредственных очевидцев, то это никак не искажает самой их сути.

Итак, двое наших добрых знакомых вышли к прудам со стороны метро, и ненадолго остановились перед киоском с шаурмой и прочим московским фастфудом. Равиль что-то говорил долго и убедительно, а Иван рассеяно разглядывал приклеенный к витрине малярной лентой лист формата А4, на котором распечатано было на принтере:

НАСВАЯ НЕТ!

а ради вящей убедительности приписано еще и от руки:

САВСЭМ НЭТ, брат!

— А пиво есть? — спросил Вакулин, и как-то не по рангу строго посмотрел на продавца. Пожилой азербайджанец с бесцветными глазами и мордой сморщенной, как ядро грецкого ореха, молча кивнул сквозь фигуру Равиля на противоположную сторону площади. Там, рядом с нововозведённым павильоном «Здоровье плюс» притулился кособокий пивной ларёк, похожий на героя-попаданца из недалёкого смутного времени. На дверях ларька висел олдскульный амбарный замок. Иван подавил вздох с разочарованным присвистом.

— А это когда будет? — спросил он, ткнув кривым указательным пальцем в надпись. Продавец чуть скосил глаза, пошевелил желваками и глухо выговорил:

— Мы за здоровый образ жизни, брат…

— Напитки какие-нибудь? — не сдавался Иван. Азербайджанец в ответ едва покачал головой.

— Чай там, кофе…

— У противоположного выхода ест «Ароматный мыр», — внезапно сжалился над страждущим продавец, — там всо!

Вакулин тут же потерял к ларьку всяческий интерес. Лицо его приняло нагловатое и немного заискивающее выражение. Он обернулся к своему спутнику. Любомиров к тому времени успел разродиться длиннющей тирадой, которой наверняка хватило бы на не одну статью в блоге, если бы собеседник обладал талантом, или хотя бы желанием слушать.

— Манасьевич, я сгоняю по-быстрому, — взмолился он, — башка после вчерашнего трещит, мочи нет.

— Да ты всё пропустил мимо ушей, Ванечка… — укоризненно попенял ему Любомиров и ничего не присовокупив, обратился к продавцу:

— Две шавермы, будьте добры…

В змеиных глазах кавказца двумя желтыми огоньками вспыхнул и погас мимолётный интерес.

— Петэрбуржец? — спросил он.

Равиль зарделся.

— Почему же если просто интеллигентный человек, так сразу же петербуржец? — вопросом на вопрос ответил он, — мои корни, между прочим, с Северного Кавказа… Когда-то мой дед…

Лицо азербайджанца сразу же сделалось непроницаемо и сурово. Всем своим видом он давал понять, что его нимало не интересует чужая генеалогия.

— А, шакалы… — даже процедил сквозь зубы он, но тем не менее напялил на руки целлофановые пакеты и принялся за работу.

Вакулин между тем переминался с ноги на ногу, ожидая от компаньона благословения, или хотя бы сигнала. Не дождавшись ни того, ни другого, он медленно развернулся на пятках и потрусил в сторону подземного перехода. Прежде чем преисподняя проглотила его, он несколько раз оборачивался, ожидая что Равиль вспомнит о нём и окликнет. Но Любомирову было не до того. Со странной сосредоточенностью он наблюдал как ловко орудуют пальцы азербайджанца, медленно и с глубоким чувством собственного достоинства заворачивая в тонкую белую лепешку капустно-мясную начинку.

«Ну и чёрт с ним! — с неожиданным озлоблением подумал про себя Иван, ныряя в подземную нору, — ну почему я всякий раз проецирую на Другого фигуру Отца?! Мне тридцать лет, я кое-чего добился в этой жизни, но главное событие еще впереди, а Равиль человек прошлого и всё о чём он трындит безнадёжно устарело еще в минувшем тысячелетии…»

У Ивана не было систематического образования. В среднюю школу он почти не ходил и аттестат получил экстерном. Подвернулась работа курьером в одном из престижных тогда журналов. Незаметно для себя он начал писать заметки, в основном рецензии на прочитанные книги в жанре нон-фикшн. Неожиданно его тексты стали пользоваться успехом. Будучи человеком от природы эрудированным, Вакулин налету схватывал повесточку, для этого ему не нужен был никакой ментор в виде Равиля Любомирова. В двадцать шесть он запал на семинары Жака Лакана, французского постструктуралиста и психоаналитика. В двадцать восемь, вовремя подсуетившись, поступил на заочное отделение психфака: сообразил, что хочет посвятить этому жизнь и вести собственных пациентов. Кое-как эму удалось сдать университетскую программу за три года, и вот теперь он как будто стоял на пороге чего-то огромного и невыразимо прекрасного.

Однако, когда от воплощения мечты его отделяли какие-то смехотворные мелочи, возникли непредвиденные трудности…

…

На входе в винный супермаркет Ивана внезапно атаковал невиданных размеров кот: черный с белым брюшком и невероятно няшными жалостливыми глазами. Кот встал на задние лапы, посмотрел Ивану в глаза и вызывающе пробасил:

— Мяв!

Иван даже пошарил в кармане, в поисках мелочи, потом как-то с запозданием сообразил, что его мелочь животному на хрен не сдалась и бочком попытался обойти кота, чтобы наконец попасть внутрь. Кот, однако, не собирался отпускать Ивана так легко. Он растянулся до совершенно неподобающих, колоссальных размеров и, положив передние лапы Ивану на плечи совершенно прижал того к стене.

— Мяв! — хрипло повторил кот своё предупреждение/угрозу/приветствие. Затем пошел какими-то квадратиками, отнял левую переднюю лапу, почесал ею темечко, подёргал невразумительно ушами и исполненным желчного сарказма, совершенно уже не кошачьим голосом добавил:

— Полная фигня, товарищи, этот ваш Чернов-Мяаэ! На крупных планах картинка плывёт, совершенно никакая! Нормальному коту в таких условиях работать абсолютно невозможно!

Любой другой на месте Ивана Вакулина, наверное бы, удивился. Да даже не удивился, нет: просто перепугался бы до усрачки, простите мой французский и пардон за прямоту. Но, во-первых, перед Иваном сейчас стояла совершенно конкретная цель, отступать от которой он ни при каких обстоятельствах не был намерен, а во-вторых… во-вторых, в своей параллельной второй жизни, работая на Зорана Ёжеча он успел понавидаться и не такого. Его правда только немного удивило, почему кот не картавит… Далее, не желая вступать в беспочвенные дискуссии, он просто применил к навязчивому коту приём пьяного стиля кунг-фу, а именно: проскользнув между правой кошачьей лапой и стеной, занырнул в желанный магазин.

Когда через несколько минут он вернулся к своему компаньону, Любомиров уже расположился на скамейке против пруда. В правой руке он держал целую шаурму, в левой — надкушенную, и вид при этом имел нехарактерно задумчивый.

— Ну вот, Манасьевич, — скороговоркой проговорил запыхавшийся колумнист, принимая у Равиля закуску и вставляя в как будто оцепеневшую руку запотевшую бутылку восхитительного портера, — так ведь гораздо веселее пойдёт, тебе не кажется?

Далее он откусил от шаурмы большой кусок, прямо с набитым ртом хлебнул пива и заполировал всё это дагестанским кальвадосом. Дискретный внешний мир поразительно быстро принимал свои устоявшиеся, привычные простому человеку очертания. О это ощущение великолепной свежести, после первого глотка, когда возникает иллюзия, что даже нашу, ранее расколотую жизнь можно без особых усилий поправить!

— Знаешь Иван, — произнёс Равиль задумчиво, не отрывая стеклянного взгляда от двух милующихся на илистом берегу уток, — пока тебя не было, я тут подумал: бросить всю эту сингулярность к чертям собачьим, и на собственном авто в Коктебель, по Крымскому мосту! А потом вспомнил одно страшное пророчество. В юности мне цыганка нагадала, что я утону. Причём утону не в реке, не в море, не в закрытом водоёме… Вот мне и представилось ясно: еду я по этому мосту, а он обрушивается и низвергается мой красивый автомобиль в пролив. Таких как мы, Ванюша, земля на себе не держит. Она давно устала. И мост устал. И я устал. Все мы, Ваня, устали.

Пиво было охлажденное, а дагестанский шмурдяк — теплым. От него у Ивана началась икота, плавно перетекающая в кислую отрыжку.

— Ведь его недавно только построили, — высказал своё не вполне внятное соображение Иван.

Любомиров судорожно дёрнулся, едва не расплескав драгоценное пиво и перевёл озабоченный взгляд с уток на своего питомца.

— Кого? — переспросил он.

— Мост, — с готовностью улыбнулся Иван, — Крымский.

Любомиров нахмурился.

— При чем тут вообще мост, при чем эта имперская вонючая пропаганда, — рассерженно забормотал он, — у нас в Эрэфии разве могут нормально строить?! Ты мне лучше вот что скажи, Иван: собираешься ты серьёзно за ум браться, или так и будешь мои рекомендации игнорировать?

Равиль строго посмотрел на бутылку в своей руке и сделал огромный глоток. И крякнул. Наблюдающий за ним Вакулин одобрительно крякнул в ответ. Утки на пруду прервали свои занятия и недоумённо вытянули в их сторону свои красивые длинные шеи.

— В тебя ведь, Ванюша, огромный ресурс вложен, — заворковал Любомиров ласково, — огромный ресурс и фантастические средства. Не говоря уже о моих невероятных личных усилиях! Об этом я молчу. Пора уже и отрабатывать начинать возложенные на тебя надежды.

— Манасьевич, да разве я не стараюсь? — дружелюбно хмыкнул в ответ Иван, которому все эти профилактические мероприятия и воспитательные беседы давно были как с гуся вода.

— Плохо стараешься, — скривил рот Любомиров, — нужно лучше.

— Когда это было, чтобы я, если тебе или кому-то там статья не нравится, начинал огрызаться, а не писал сразу же новую статью?

— Не было такого, чтобы тебя заставляли переписывать, — возразил Равиль. — Пишешь ты хлёстко и, надо сказать, как будто по существу. Только повестку ты всё равно не отрабатываешь. Не поспеваешь за сегодняшним днём, а всегда как будто пребываешь в позавчерашнем… Это ,вроде как, и наш дискурс, но какой-то затхлый, понимаешь ли, не первой свежести дискурс.

— Ну-дак, как не понять. Мы вышек не кончали, мы люди простые, от сохи. За это, можно сказать, нас и ценят.

— К слову о твоём так называемом имидже, — продолжал Любомиров, одновременно умудряясь энергично пережевывать шаурму, — он давно устарел, как само это слово. Сегодня гордиться своей неангажированностью и невежеством уже нелепо. Нет образования — так ты возьми пойди, поучись.

— Кто сказал, что нет? Я курсы коучей почти закончил… Осталось реферат сдать.

— Почти, — фыркнул Равиль и посмотрел на своего подопечного пугающе-демоническим, стеклянным взглядом: так смотрят люди, реабилитирующиеся после кровоизлияния в мозг, — вот именно что почти! Ничего ты не доводишь до конца. Собирался заняться психоаналитической практикой…

— Так коучи больше за сеанс берут, нет? И потом, это дело разве нельзя совмещать?

— Знаешь, кто больше всего зарабатывает? Торговцы малолетними и ольгинские тролли! Пойми, Ваня, деньги не главное! Главное во всех перипетиях оставаться порядочным человеком!!

— Ну так разве кто спорит? — икнул Иван. Но Любомиров уже продолжал своё:

— Этот твой богемный образ жизни тоже ни к чему хорошему не приведёт. Впадая в аморалку, человек становится уязвим для разного рода давления. Они ведь только и ждут, как получше зацепить тебя, чтобы ты не сорвался у них с крючка.

«Когда долго работаешь на Зорана Ёжеча, становишься неуязвимым для таких глупостей, — думал между тем Иван: своё мнение он, конечно, не собирался озвучивать, — правда здесь у человека начинаются настоящие непонятки, рядом с которыми так называемые «раскачивания лодки» и «борьба с режимом» начинают казаться невинной детской игрой в пятнашки…»

Здесь прямо из воздуха перед самым их носом вышел на свет Проскурин Николай Николаевич, представитель какой-то там спецслужбы, сделал ручкой и снова исчез. Появлялся и пропадал он слоями, а не внезапно. Сущий Чеширский Кот.

— Вот я об этом и говорю! — невольно подумал Иван вслух.

Любомиров запнулся и укоризненно посмотрел на него. Вакулин улыбнулся. Равиль вынужден был растянуться в искренней ответной улыбке: он не желал конфронтации, поскольку его целью было просто вправить парню мозги.

— Ну и последнее, что касается темы твоей текущей заметки. Ты совершенно блестяще доказал, что современное искусство является настоящим искусством. Только вот не надо, пожалуйста, никому ничего доказывать. Пусть это они оправдываются!

— Кто они?! — не понял сразу Иван.

— Да все они! — воодушевился Любомиров. — Сволочи. Ренегаты. Фашисты. Фуемрази. Гомофобные цисгендерные обыватели. Любой человек, не готовый идти с нами до конца, является совершенной дрянью, которую до времени приходится терпеть. Но пусть боятся, пусть не забывают, что наше терпение небезгранично!!

Иван немного напрягся: он вовсе не выражал желания идти с подразумевающейся здесь анонимной публикой до конца. Ему нравились более традиционные формы удовольствия, именно ради них приходилось каждый день, пусть понарошку совать шею в петлю. Но потом он пристально поглядел на Любомудрова и от сердца немного отлегло: наставник тоже был не из тех, кто пренебрегает добрым старым развратом ради сомнительных экспириэнсов…

Равиль, между тем, что называется решил зайти с козырей.

— Нет ничего кроме современного искусства! — в сто тысячный раз повторял он фразы, давно заученные наизусть и при этом в процессе воспроизведения отшлифованные как идеальный телеграфный столп. — Так называемая реальность — не более чем техническая ошибка в досадливой работе непрерывающегося подсознания. Так называемый классический канон — угодливая и неуклюжая попытка эту самую реальность легитимизировать, придать ей гниющий онтологический статус. И всё это касается не только отъявленных мракобесов, но даже таких матёрых махатм, настоящих глыб истории духа, как Лев Толстой или Жан Поль Сартр. Все они сломались перед лицом эфемерности непреходящего.

В этот самый момент торжествующая эфемерность конверсии материи и духа реально раздвинулась перед самым носом Ивана, расступилась как театральный занавес, чтобы в образовавшийся просвет проскользнул мессир: рады приветствовать, герр Зоран Ёжеч собственной персоной. Вакулин никогда не видал раньше этого чувака, но сразу же узнал его: кто еще, скажите на милость, может возникать так эффектно в самый неподходящий момент? Причём, в отличие от поднятого Равилем на щит актуального искусства, у Ёжеча выходило удивительно органично и изящно нарушать законы физики и здравого смысла. Он как будто со дна пруда поднялся на белый свет, и белый свет тут же схлопнулся за его спиною двумями створками, не оставив на месте разрыва никакого видимого шва. В великолепном сером костюме, лишь для фасону опираясь на лёгкую трость, Ёжеч проследовал к скамейке и уселся, протиснувшись между ними туда, где только что не существовало сколько-нибудь свободного места. При этом Иван и Любомиров не потеснились: просто пространство между ними необъяснимо расширилось. Равиль был так увлечен собственным мотивирующим монологом, что поначалу даже не заметил пришельца: мессиру не один раз пришлось вежливо прокашляться, прежде чем говорящий обратил на него свой взор!

— …деятельность таких подвижником актуальности, как Тер-Оганян или Павленский местами может показаться обывателю разрушительной, даже деструктивной. Но на самом деле подлинную хтоническую угрозу несёт в себе сам обыватель. Его порядок — не более, не менее, чем бомба замедленного действия. Правда и художник пошел уже не совсем тот: Тер-Оганян прекрасно капитализировался в буржуазной среде, а Павленский начинает повторяться в своих и так не очень затейливых перформансах. Но пойми, Ванюша, здесь крайне важно не размениваться по мелочам, а ухватить главное: для актуального важен не человек сам по себе, а цифровой и углеводородный след, который он оставляет после себя. Нет следа, нет и человека, понимаешь?! О таком сам Сиддхартха Гаутама мог только мечтать. И это никогда не работает наоборот: присутствие следа отнюдь не указывает на существование человека. Улавливаешь? Человек не более чем всего лишь еще один интересный онтологический проект, как говорил, кажется, Дугин[1]. Я не люблю фашиствующих приспешников имперской идеологии, но это тот редкий случай, когда я готов с автором полностью согласиться.

Здесь взгляд Любомирова уткнулся в черную гвоздику, приколотую к лацкану пиджака пришельца. Равиль поднял глаза и с некоторым недоумением спросил:

— А вы, собственно, кто такой, товарищ?! Что вы тут забыли?!

Вакулин, давно делающий за спиной мессира тайные энергичные знаки докладчику, в отчаянии схватился за голову.

— Товарищ? — переспросил Зоран Ёжеч, удивлённо фыркая, — как это мило! Давно уже меня никто не величал так по-простому, товарищем.

— Господин Ёжеч — известный предприниматель и меценат, — представил пришлеца Иван, — один из руководителей той фирмы, в которой я раньше работал…

— Служили, — поправил Вакулина мессир, поводя крыльями невероятно элегантного и длинного носа, — и продолжаете служить, поскольку отставка ваша никем не была принята. О чем я самолично явился сюда вам напомнить.

— Здравствуйте премного уважаемый господин Зоран, — Любомиров, весь растекаясь в радушной улыбке, приподнялся и протянул пришлецу для пожатия сразу обе руки. Мессир слегка наморщил нос и уставился на протянутые руки.

— Хм… Россия не устаёт удивлять, — пробормотал себе под нос он, — где еще в наше время можно столкнуться со столь вопиющей непосредственностью?!

— Рад, рад, — на все лады не уставал повторять человек обычно не нуждающийся в дополнительном представлении, продолжая пихать Зорану Ёжечу свои маслянистые ручки.

— Это удивительно, — громко воскликнул тот и неожиданно открыто улыбнулся Равилю в ответ. — Обычные люди предпринимают воистину чертовские усилия, чтобы избежать встречи со мной. Возьмём, ради примера хотя бы этого молодого человека… — Ёжеч не оборачиваясь протянул руку и хлопнул Ивана по плечу. — Моим ребятам пришлось немного попотеть, чтобы выйти на его след: цифровой, как выражаетесь, и углеводородный. А ведь мои настоящие профи: не то что верблюда в стоге сена, спрятанную фигу найдут в тексте на восемьсот пятьдесят тысяч знаков.

Иван между тем пощупал совершенно пустое пространство у себя под мышкой и неожиданно дёрнулся.

— Мак в магазине забыл… — пробормотал он, — сейчас сгоняю по-быстрому.

— Сидеть! — не оборачиваясь приказал Зоран Ёжеч и до боли сжал его плечо. Затем церемонно поклонился Равилю, обнажив белоснежные клыки, обернулся всё-таки, медленно смерил Вакулина пустым взглядом и добавил:

— Игрушка твоя у меня. Мои ребята сейчас проверяют её на предмет негативного контента, носящего явно экстремистский характер.

— Вы не имеете права, — воскликнул Иван, корчась от боли.

— Вот оно, значит, как… — сказал мессир, — не вовремя вы почему-то о своих правах вспоминаете. Раньше надо было думать, когда кабальный договор с «Неокортексом» подписывал…

— Надо было мелкий шрифт читать, мелкий шрифт, — прибавил кот, вынырнувший из-под скамейки. — Учишь их, полудурков, учишь, а всё как горохом об стену.

Ёжеч покосился на кота и импульсивно замахнулся.

— Брысь, Марс! Ты не вовремя. Сейчас не до шуточек.

Кот обиженно мявкнул в поникшие усы и буркнул басом:

— Я, собственно, с докладом. Проверили полностью. Ничего, особо компрометирующего этого оболдуя не нашли. Но если прикажут: тогда будем искать дальше, пока не найдём…

— Верни ему его ноутбук, — распорядился Ёжеч. Кот немедленно протянул Ивану потерянный мак.

— В следующий раз, при встрече с даймоном высшего порядка, рекомендую держать себя вежливо. Хорошо, что я связан корпоративной этикой, иначе бы тебе несладко пришлось.

— Марс, до свидания! — прервал его мессир, потом обратился к Ивану, — считай это знаком доброй воли с моей стороны. Я никому и никогда не мешаю жить. Особенно, пока люди соблюдают договорённости…

Вакулин собирался что-то возразить, но здесь в разговор встрял Равиль, который привык быть в любой компании центром внимания и не находил себе места.

— Всё это замечательно, ребятки, — наигранно рассмеялся он, — порадовали старика, устроили настоящий праздник… Только не кажется ли вам, что вы растрачиваете свой потенциал впустую? Столько средств и усилий затрачено было на это небольшое представление, что при должном вложении можно было устроить …настоящий праздник.

Он запнулся, потому что вдруг, совершенно случайно заметил, что Зоран Ёжеч давно и внимательно наблюдает за ним. Наблюдает с каким-то отрешенным интересом и возможно даже состраданием в глазах.

— Мне очень неприятно разочаровывать вас, милейший, — сказал наконец мессир, после долгого молчания, — но вы здесь вообще не при делах. Время таких как вы давно кончилось. Просто сигналы надо считывать. Чтобы как-то загладить возникшую между нами неловкость, в качестве бонуса хочу рассказать одну небольшую историю. Возможно, она утешит вас во дни эмиграции.

И, используя голос какого-то известного артиста, он начал:

[1] На самом деле цитата принадлежит Аркадию Марковичу Малеру, см. его раннюю монографию «Стратегии сакрального смысла».

2 мир Дикого Запада (Westworld)

Истории об умирающем и воскресающем боге чрезвычайно популярны, как у публики, так и среди опытных культурологов. Разумеется, я не пытаюсь бросить здесь камень в огород подлинной Благой Вести, которую бесчисленные проповедники и миссионеры еще в позапрошлом веке растиражировали так, что от их стараний у порядочного человека до сих пор жужжат уши. То, что люди отвернулись в конце концов от своего Истинного Царя и Живого Бога — полностью на совести этих балбесов. Хотя, если быть откровенным, от них тоже нельзя требовать многого. Они всего лишь люди, как и малые те, что благодаря их усердиям оказались навсегда выброшены во тьму внешнюю, где долго тыкались сослепу, плакали и скрежетали зубами, покуда не забыли о потерянном внутреннем рае, не успокоились и не начали обживаться. И обжились, и стали жить, делая вид, что Истинного Бога нет, при этом регулярно предъявляя Его мирозданию какие-то мелочные счёты. В конце концов, люди создали даже своё рукотворное бессмертие с неким подобием вечного блаженства. И назвали его сингулярностью.

Кто-то из них, кажется, Станислав Лем[1] однажды додумался, что любая цивилизация должна рано или поздно создать свою симуляцию — полную цифровую копию. После чего данная цивилизация совершенно исчезает с космических радаров и продолжает существовать исключительно на электронных носителях. Поэтому, исследуя закоулки Вселенной, мы никогда не натолкнёмся на более развитую цивилизацию.

Идея, надобно сказать, изначально не отличалась особым изяществам, зато, в отличие от многих более продуктивных стратегий развития, оказалась простой и доходчивой. Она приглянулась простому маленькому человеку и завладела умами масс. А всё, чего жаждут массы, как известно, рано или поздно стремится к своей реализации. В нашем случае это, увы, произошло слишком рано. К середине двадцатого века человечество в своём аналоговом виде исчезло с лица земли.

Но история на этом не закончилась. Отцы-основатели нового порядка (они называли это великой перезагрузкой) оказались достаточно гуманны. Коллегиально они приняли решение не сообщать маленькому человеку всю правду, а готовить его к ней день за днём, год за годом, столетие за столетием: в общем — поэтапно. Поэтому пока мы думаем, что живы, мы как будто продолжаем своё нелёгкое путешествие по лицу планеты. А когда умрём, нам откроется неприятная правда.

Что касается аналоговой планеты Земля, которая когда-то была нашим общим домом, на ней для разведения было оставлено несколько миллионов сапиенсов, которым придумали достаточно оригинальное занятие. Планету превратили в некое подобие заповедника с имитацией отдельных эпизодов человеческой истории, куда в качестве поощрения время от время отправляют на отдых избранных представителей нашей цивилизации. При этом они думают, что просто переезжают из своего офиса в Москва-Сити на довольно большой остров в Атлантике, где оказываются среди роботов, косплеящих исторических персонажей. Когда время отпуска истекает, мы возвращаемся в свою симуляцию, в которой время течёт не как прежде. А люди, доцифровые люди из плоти и крови, занимаются тем, что расхлёбывают последствия наших приключений: прибирают свой дом, наводят в нём уют и первозданный порядок. Пока новая порция туристов из золотого миллиарда не наносит очередной визит в их маленький мир и не ставит его на попа.

С целью просветительской работы и психотерапевтической деятельности в условном 1973 году об этом даже был снят фильм. Якобы в Голливуде, теми кто до сих пор считает себя американцами. Уже в XXI веке, по мотивам фильма выпустили сериал, который выдержал четыре сезона, имел известный успех и был снят из производства решением ОК (особой комиссии) — они просто испугались: решили, что человечество уже и так знает слишком много про ту неприглядную правду, которая отделяет нас от образа будущего, которое добрые простые люди до сих пор пытаются строить.

Вы наверняка видели этот шедевр, так что не буду утомлять вас напрасными спойлерами. Коснусь только той части эпизодов, где идея картины не вполне соответствует так называемой реальности. Дело в том, что человечество вовсе не выглядит столь жестоким и безумным, как это показано в кинофильме. Да, местами мы столкнулись с определёнными трудностями, которые присутствовали еще в аналоговую и даже доаналоговую эпоху (мало кто еще помнит сейчас о такой). Да, на многие вопросы у нас до сих пор нет ответов, а количество гипотетически неразрешимых проблем неуклонно увеличивается, подобно снежному кому. Еще раз повторюсь: ситуация эта не нова и абсолютно неоригинальна. Обычная рутина, с которой необновлённый человек сталкивался на протяжении всей своей недолгой жизни, а обновлённый вынужден пребывать в этом состоянии целую вечность — мы ведь давно достигли главного к чему стремились: бессмертия. И сингулярность оказалась на вкус вовсе не тем, чего от неё ждали наивные обыватели. Это не сладкая конфетка, но и не горькая пилюля. Обычная работа над собой, которая в конце концов быстро приедается. Неудивительно, что время от времени возникает желание спуститься на землю, то есть в мир Дикого Запада, чтобы выпустить пар. Для большинства пользователей эта опция не составляет большого срока. Здесь, наверху, время течёт намного медленнее, так что мы порой даже не успеваем заметить, что очередной наш сотрудник отлучился. Есть, однако, и те, на кого прошлая жизнь оказывает неожиданный эффект. Они надолго застревают в тленном мире. Некоторые даже превращаются в его обитателей в качестве экспонатов. Именно о таких персонажах, а не о взбунтовавшихся роботах вообще, рассказывает нам картина.

Здесь для иллюстрации вышесказанного я должен всё же привести всего один, но достаточно обширный спойлер. Тем не менее, я не стану рассказывать, как всё было в сериале, а ограничусь кратким изложением того, «как всё происходило на самом деле».

Кримгильда Густавовна Мяаэ, дочь финансового магната и родная сестра Карла Мяаэ[2], после выхода на покой в 2024 году, увлеклась путешествиями в Westworld и вскоре навсегда покинула нашу реальность, вместе со своим сожителем, который кажется не до конца разделял её любовь к бренному ковырянию в земле. Но выбора она ему не оставила: в ноябре 2026 Феликс Радловский был убит в подъезде жилого дома в Чертаново: первая пуля разорвала печень, вторая угодила в голову, откуда неприглядной жижей вытек очень похожий на настоящий человеческий мозг: его потом долго соскребали со ступенек. Что удивительно, ибо с начала 2020 года Радловский считал себя прототипом: то есть не человеком вовсе, а именно тем, во что он превратится в мире Дикого Запада. Окончательному возвращению этой взрывоопасной парочки в так называемый реальный мир предшествовал ряд событий, которые из соображений корпоративной солидарности я не имею права разглашать.

Кримгильда открыла для себя Westworld совершенно случайно. В нашей версии мира, где она числилась среди живых, хотя и якобы пребывала в коме, доступ к этой опции был для неё закрыт. Нашелся, однако же, человек, который, выполняя поручения своей Госпожи, случайно взломал систему и едва не раскрыл наше инкогнито. Среди прочих возможностей посмертья, его почему-то заинтересовало только путешествие в дикий Западный мир. Он сам отправился туда на недельку, а затем открыл эту возможность своей Госпоже.

В нашем цифровом мире Кримгильда Мяаэ не любила принимать подобие андроида, предпочитая появляться на людях в виде призрака. Она вообще избегала любых форм социализации, что в конечном и привело её и её людей к неизбежному финалу. Но, оказавшись здесь, на олдскульной земле, в окрестностях Оклахомы, которая вообще-то располагается теперь на осушенных болотах Восточной Сибири[3], Кримгильда Мяаэ неожиданно впала в продолжительный катарсис. Не с первого своего возвращения, медленно, путём проб и непоправимых в реальном времени ошибок, она обрела наконец свой дом. Оставалось только вернуть себе свою жизнь и своего человека.

Сделать это было трудно, поскольку Долорес (так теперь звали постоянный аватар Кримгильды Мяаэ), не могла говорить с Феликсом напрямую, не опасаясь разоблачения со стороны системы. Она начала догадываться как устроен наш мир: здесь не только мысли, но даже самые чудовищные постчеловеческие фантазии могут реализоваться, и непременно реализовываются, стоит только сильным ненадолго обратить на них собственный взор. Перебрав в голове массу вариантов, Долорес нашла единственное сравнительно безопасное решение: перебросить Радловского в Westworld для прохождения квеста. Здесь он должен был найти свою любовь, преодолев все ловушки, выстроенные на его пути модераторами сессии. Они бы соединились, и зажили наконец долго и счастливо, если под «долго и счастливо» мы подразумеваем дурную бесконечность. Если бы сильные мира сего даже обратили свои взоры к убогому парку, населённому роботами, они не нашли бы там Кримгильду Мяаэ и Феликса Радловского, потому что Кримгильда была уже не Кримгильда, а Феликс не Феликс. Разумеется, всё пошло совершенно не по плану.

История Долорес и Уильяма отлично известна всякому, кто смотрел первый сезон сериала 2014 года. Авторы сценария сочли его столь замечательным и хрестоматийным, что не пожелали даже что-либо менять. Разве только самые незначительные детали, поскольку в отличие от безупречно выполненной авторской работы, жизнь часто допускает противоречия в сюжете, досадные косяки и накладки.

Оказавшись в Оклахоме, Уильям[4] принялся искать свою возлюбленную, но скоро обнаружил, что Долорес интересует не только его. Некий рейнджер в чёрной техасской шляпе, отпетый негодяй, насилующий всё, что рука не поворачивается убить, и убивающий всех, кого не желал изнасиловать, тоже весьма интересовался Долорес. До прибытия Уильяма в условную Оклахому, рейнджер напал на ферму, где жила молодая женщина, убил её старенького отца и сжег их дом, но самой Долорес удалось ускользнуть от него.

Начинается изматывающая гонка двух амбициозых эго. Рейнджер и Уильям идут к своей цели, наступая друг другу на пятки. Уильяму (точнее Феликсу Радловскому) неприятно осознавать, что на свете существует человек, умеющий играть в эту игру не хуже него. Даже лучше, потому что Феликсу (Уильяму) приходится постоянно мухлевать и пользоваться багами и пиратскими патчами, которыми наводнён Westworld. Он давно бы избавился от соперника, если бы игра давала убивать гостей: должно быть именно поэтому черный рейнджер до сих пор ни разу не пытался застрелить его, хотя ему часто представлялась подобная возможность. В конце концов, они находят девушку и должны разделить главный приз. Здесь конфронтация как будто бы неизбежна, или сценарий зашел в тупик. Уильям выбирает неожиданную тактику: он медлит, ожидая, что рейнджер выстрелит первым. Тогда возможны два варианта завершения квеста: либо действия Уильяма будут расценены модераторами как неизбежная самооборона, либо рейнжера удалят с поля за грубое нарушение правил игры. В самом маловероятном случае их дисквалифицируют обоих и тогда придётся начинать прохождение с самого начала, залогинившись в системе под новым ником.

Однако рейнджер ведёт себя непредсказуемо: вместо того, чтобы попытаться застрелить Уильяма, он убивает нескольких других совершенно рандомных гостей, после чего пытается спастись бегством. Наш протагонист преследует его: вы можете наблюдать красивейшую сцену погони верхом. Уильям нагоняет рейнжера на обрыве плато, вблизи от места где в исторические времена был расположен город Красноярск (с тех пор ландшафт, благодаря дизайнерам, претерпел значительные изменения). Отсюда открывается превосходный вид на Енисей и западную часть бывшей Сибири.

Придерживая топчущихся коней над обрывом, Уильям и его противник объясняются. Рейнджер открывает Уильяму глаза на происходящее: эта сцена отсутствует в сериале, поскольку его создатели не смогли найти внятного и непротиворечивого объяснения происходящему. Не можем найти его и мы. Оно отсутствует.

Тем не менее, я не хочу скрывать от вас правды: рейнджер оказывается более ранней версией Уильяма, человеком, который бродит по этому миру достаточно давно, потому что забыл, как отсюда можно выбраться.

Феликс не верит сам себе. Он поднимает руку: Уильям долго целится, и наконец стреляет в сердце рейнджера. Рейджер падает замертво. Феликс ждёт реакции модераторов, но ничего не происходит. Уильям разворачивает коня и возвращается к Долорес. Пока он преодолевает это расстояние, Феликс внезапно вспоминает всё. Он понимает, что рейнджер не обманул его: он уже не в первый раз пытается пройти этот квест и каждый раз дело заканчивается одним и тем же. Сейчас Долорес (то есть Кримгильда Мяаэ) откроет ему тайну, что оказывается это и есть настоящая жизнь, а Крым и Москва, «Неокортекс» и Солярная республика были всего лишь симуляцией внутри симуляции. Он не поверит ей, захочет вернуться, и тогда выяснится, что возвращаться-то некуда: Феликс Радловский убит неизвестным киллером в подъезде своего дома, а Кримгильда Мяаэ скончалась в больнице, где её убила её неизлечимая болезнь. Единственное что остаётся этим двоим, вернее совершенно другим людям, если вообще можно называть человеком новую форму жизни, в которую мы эволюционировали, единственное что остаётся нам, это восстанавливать сгоревшую ферму в условной Оклахоме и наслаждаться идиллией. А дальше начинается новый квест: год за годом очередная версия Уильяма будет постепенно превращаться в черного рейнджера, пока не появится его новая омоложенная копия и всё не начнётся по новой.

Говорят, что когда-то Борхес свёл все истории к четырём сюжетам. Мне кажется, что современные авторы бестселлеров сумели открыть пятый. Ну, если быть максимально точным, пока что не найти, а лишь нащупать возможные алгоритмы его создания… Потому что на следующем витке какой-нибудь иностранец расскажет эту историю очередному Берлиозу более связно и увлекательно.

[1] Я бизнесмен, а не историк науки, поэтому могу сильно ошибаться. В конце концов, меня интересуют только цифры, и эти цифры не врут.

[2] Удивительный человек, который находясь целиком в рамках нашей симуляции увлёкся проблемами робототехники и вохжелал превратить наш лучший мир в Westworld. Разумеется, его затея изначально была обречена на провал: мертвое не способно умереть дважды.

[3] Да, мир сильно изменился за последние четыреста лет. В том числе изменилась и география. Обитатели доброй-старой симуляции не узнали бы старушку-землю, окажись они в реальном реаллайфе (в первую очередь я имею ввиду пространство за пределами Парка).

[4] Он смутно помнил что раньше его звали Феликсом и он попал сюда из холодной Москвы 2023 года: в то время он только что вернулся из зоны боевых действий в Харьковской области…

3

— Да-да, любезнейший Равиль Манасиевич, пройдёт время и на этой лавочке будут сидеть совершенно другие люди. Такие же легко узнаваемые, при этом совершенно непохожие на нас с вами. И один из них будет рассказывать другому историю, принципиально ничем не отличающуюся от рассказанной мной. А потом рассказчик станет предупреждать своего собеседника о некоторых непоправимых последствиях. А собеседник не поверит недоброму вестнику и решит всё сделать по-своему. И тогда с ним обязательно случится непоправимое несчастье. Такое, которое может произойти сейчас с вами. Так что давайте, прекращайте уже компостировать мозги этому замечательному молодому человеку и убирайтесь-ка подобру-поздорову. Хотя бы в Крым, по Крымскому мосту. Как знаться, если земля терпела вас так долго, может и в этот раз пронесёт и ничего фатального не случится? – завершив такими образом свой монолог, Зоран Ёжеч казалось потерял последний интерес к Любомирову: он обернулся к молодому человеку и отрубил:

— Мне очень жаль, юноша, но этот мир устроен так, что взятые на себя обязательства приходится выполнять. — затем почесал длинными пальцами тонкую переносицу и резюмировал, — Возвращайтесь на работу. Мы все адски соскучились.

Иван встрепенулся, стряхивая с себя сомнамбулическое оцепенение, удивлённо повертел головой, осматриваясь. Погода непоправимо испортилась: низкие свинцовые тучи заволокли небо, а порывистый ветер гонял по площади пустой целлофановый пакет.

— Сейчас польёт, — сообщил Вакулин, обращаясь в пустоту. Надо бы спрятаться под какую-никакую крышу.

— За нами подъедут, — горным эхом отозвался голос Зорана Ёжеча. Уже скоро.

Вакулин поднял глаза, уставился на своего патрона в упор и с необыкновенной дерзостью в дрогнувшем голосе заявил:

— Не буду я для вас никого убивать. Не поеду к Китаеву.

Зоран Ёжеч лукаво посмотрел на Ивана и вдруг улыбнулся. Это было настолько неожиданно, что Вакулин едва не выронил свой ноут. Он всегда воспринимал своего грозного шефа как существо совершенно бесстрастное, неспособное ни на какие человеческие эмоции помимо извержения молний.

— С чего вы взяли, что от вас потребуется именно это? — поинтересовался мессир, стараясь подавить внезапный приступ веселья.

— Мне намекнули…

— Вас, очевидно, намеренно дезинформировали, — нахмурился Ёжеч. — Назовите, пожалуйста имена тех негодяев, что распускают столь гнусные намёки!?

— Имена? — опешил Иван.

— Разумеется имена! — подхватил мессир, — должно же руководство принять в отношении этих мерзавцев самые решительные меры. Они дискредитируют саму светлую идею Солярной республики, распуская столь отвратительные, и главное — совершенно беспочвенные слухи.

Иван глубоко вздохнул, чтобы набраться смелости. Он чувствовал, что сейчас ему понадобиться огромное мужество, чтобы противостоять системе… Или не системе, а чему-то еще? У него не было ни времени, ни необходимого ресурса, чтобы понять чему/кому именно приходится давать отпор. Просто так чувствовал человек.

— Знаете ли, — пролепетал он, чувствуя как заячье сердце проваливается в пятки, — такое дело, у меня принципы, можно сказать. Ни на кого стучать не собираюсь. Ни при каких обстоятельствах, нигде, никогда!

Ёжеч приподнялся и посмотрел на Ванюшу как-то странно, сверху вниз.

— Разрешите пожать вашу мужественную руку, — вдруг дёрнулся он, протягивая Вакулину свою изящную клешню, — редко в наши дни встретишь человека с так называемой гражданской позицией, можно сказать с убеждениями. Вы, позвольте поинтересоваться на какой платформе стоите: радикально-левой или умеренно-демократической?

— Я-а? — покорно протянул Зорану Ёжечу руку совершенно ошалевший Иван, — я, простите… какое это, к чёрту, вообще может иметь значение? Современная молодёжь, вы, наверное, плохо нас знаете, если говорите, что не осталось почти людей с принципами. Вокруг меня буквально кишит публика, раздираемая совершенно непримиримыми убеждениями, просто мочи от них нет: хоть удавись!

— К чорту, к чёрту, к чьорту! — повторял в ответ на разные лады мессир, не выпуская руку Ванюши из своих сухих крепких пальцев и продолжая её безбожно трясти, — вы это самое… даже думать не смейте!

Здесь он отпустил руку и погрозил Ивану пальцем.

— О чём?

— О суициде, голубчик, о суициде. Знаете, какой важнейший принцип нашей компании?

Вакулин позамотал головой: он и правда не знал.

— Экологичность! — торжественно произнёс Зоран Ёжеч. — Понимаете, что это значит?

— Охрана окружающей среды и всё такое… Зелёная повестка.

— Ответ предсказуемый и в корне неверный. Экология — это прежде всего бережное отношение к ресурсам. Разбазаривание ресурсов является одним из самых страшных преступлений против человечности. А понимаете ли вы, Иван Алексеевич, что такое ресурсы?

— Энергоносители? Цветные металлы? Залежи редкоземельных ископаемых?

— Главный и единственный ресурс, которым следует по-настоящему дорожить: люди. Люди, понимаете?

— Просто люди?

Зоран рассмеялся.

— Понимаю ваш вопрос… Ну, разумеется, не все люди. Люди подходящие, с устойчивой и одновременно достаточно эластичной психикой, специально подготовленные. Знаете, какие неимоверные усилия, Ванечка, вложены были в ваше образование и воспитание? И теперь, когда вы вполне готовы, чтобы приносить определённую пользу, вы пытаетесь дезертировать с предстоящей войны. Причем таким малодушным способом, как самоубийство.

И без того круглые глаза Ивана округлились до невероятно идеальной геометрической формы.

— Я-а!

— Да-да, — кивнул Ёжеч и снова погрозил пальцем. — Постоянно обещаете сунуть голову в петлю. Пожалуйста, не надо её никуда сувать. Тем более, что это уже не ваша голова: по контракту вся ваша интеллектуальная собственность, как, впрочем, и прочие органы, принадлежит «Неокортексу».

Мысли Вакулина, и без того спутанные и нестройные, разбегались как блохи.

— Позвольте, — пытался возразить он, — вы должно быть не очень хорошо знаете русский язык… Не понимаете, что это просто устоявшееся фигуральное выражение… Такая идиома.

— Я достаточно хорошо владею языком, — заявил Ёжеч, — и, разумеется, понимаю, что вы просто пытаетесь пустить мне пыль в глаза. Только хочу вас предостеречь: слово материально. Бойтесь опрометчивых намерений и странных желаний: они самым неожиданным образом реализуются.

Словно в подтверждение его слов небо над прудом расколола огромная сизая молния, и раскаты грома не заставили себя долго ждать.

— Сейчас польёт, — сказал Иван, — пора прятаться.

И тут неожиданно подал голос всеми забытый Любомиров.

— Простите, что отрываю вас от ваших дел, профессор, — прогундосил он певуче и немного обижено, — но мне никак не дают покоя многочисленные несостыковки в вашей прекрасной истории. Если бы не они, я бы сегодня же предложить вывесить этот замечательный текст на своём портале.

Ёжеч обернулся и долго смотрел на Равиля, изогнув правую бровь. Как, ты всё еще здесь? — всем своим видом давал понять он, но Равиль был не из той когорты людей, которых можно смутить тайными знаками тела.

— Профессор? — переспросил Зоран Ёжеч недоумённо.

— Ну разумеется! А как иначе прикажете вас называть, господин Ёжеч?! Я же буквально сразу считал вашу игру: изображаете из себя персонажа закатного романа одного очень переоценённого украинского прозаика, или, как у вас там, в академических кругах принято говорить: прозаика южнорусской школы. Я, знаете ли, не поклонник, хотя у Зощенко есть весьма удивительные моменты, да и Паустовский в целом весьма неплох. Но согласитесь, от всего этого одесситского фольклора за версту несёт провинциализмом, какой-то навязчивой местечковостью. Нет, не подумайте, я даже не антисемит, у меня папа был юристом, как вы, наверное, уже догадались, а мама, если что, черкесская княжна. Мы, россияне — многонациональный народ, что изначально имеет как сильные, так и слабые стороны.

— Как это мило, — скупо улыбнулся мессир, — но позвольте, чего, собственно, вы добиваетесь? Сейчас дождь пойдёт, вам бы до метро успеть добежать, папаша. Или вызовите убер: если нет денег, я оплачу поездку.

— Простите, — кивнул Любомиров, — понимаю, что вы человек занятой, но раз уж нам случилось пересечься, не могу упустить такого шанса. Буду краток, во всяком случае постараюсь не увлекаться побочными сюжетами, которых здесь масса… Но кому я всё это говорю: вы же сами прекрасно понимаете. Скажите, а в электронном виде текст есть?

— Текст чего? — по-настоящему удивился Ёжеч.

— Текст вашей новеллы, которую вы так красочно нам презентовали? Или это тянет на короткую повесть, поэтому у меня, как у прошаренного читателя возникли вопросы от первого ознакомления с дайжестом…

— Вы, кажется, говорите о моей истории, — улыбнулся мессир, — вы снова приняли меня за того, кем я не являюсь. Из головы, любезный, всё из головы, — он для наглядности постучал по лбу костяшками пальцев. — Как бизнесмен, я постоянно вынужден рассказывать контрагентам различные истории, в прошлом году я даже брал уроки у такого замечательного мастера, как Сергей Любимцев, наверно слышали? Нет? Категорически рекомендую обратить внимание на этого подающего большие надежды юношу. Если только у вас еще останется время на любимую работу: слышал, что перед лицом скорой смерти многие переосмысливают собственное существование и часто теряют интерес ко всему, чему вроде бы посвятили жизнь. Но я надеюсь вы не из таких. Тогда вспомните мои рекомендации и сделайте что-нибудь для Сергея, потому что это действительно талантливый человек. А я? Я всего лишь хорошо умею оптимизировать довольно сложно организованные процессы. Этого у меня действительно не отнять.

Равиль смотрел на собеседника немного ошалело: он не ждал, что ему за раз вывалят столько. Причем вывалят так, что решительно не за что зацепиться, чтобы вернуть разговор в желаемое русло. Сверху, между тем уже начинали падать крупные капли.

— Мастерская Любимцева, конечно же, я вспомнил, — пробормотал Любомиров машинально отирая лицо. — Вы немного сбили меня с толку, назвав его юношей. Ему ведь сильно за сорок, если пока не стукнул полтинник… Но давайте вернёмся к вашей теме: текстов, как я понимаю, вы принципиально не записываете, предпочитаете импровизировать. Вы не могли бы наговорить на диктофон, скажем. И передать мне запись.

— Мог бы, — сказал Ёжеч.

— Отлично, тогда перейдём к обсуждению более интересных моментов. Надеюсь вы понимаете, что мы не обладаем средствами, чтобы заплатить вам достойный гонорар. То есть, мы безусловно заплатим, причем сразу же, но не такую сумму, на которую мог бы рассчитывать человек вашего статуса…

— Мы не вполне поняли друг друга. Я сказал, что могу выполнить вашу просьбу. Но я этого делать не стану.

— Почему? — удивился Равиль.

— У меня нет ни малейшего желания обсуждать эту тему. Полагаю, что мы закончили?

— Нет уж, позвольте! Как человек заинтересованный я не могу оставить в стороне содержание вашей повести. Или всё-таки новеллы? Как автор вы, конечно же ничего не обязаны объяснять, но может быть тем не менее ответите?

— Отчего же не ответить, — сказал Ёжеч и расположился на скамейке так, будто в любую минуту над ними не готова была разразиться гроза, — что именно в моей истории вас так задело?

Гроза как будто действительно решила повременить. С неба больше не капало.

— Меня беспокоит тенденция в современной литературе, позволяющая избавиться от того феномена, который мы, люди старой формации называем гуманизмом. В вашей повести (или новелле, как вам будет угодно) совершенно не остаётся места для человека с его простыми человеческими побуждениями: фрустрациями, эмоциями и базовыми потребностями. Всё это растворяется в самодовлеющей структуре. Как будто это не вы, профессор, рассказываете, как будто это нейросеть плетёт свои причудливые фракталы.

— Нейросеть? — повторил Ёжеч, — знаете ли, у нас в «Неокортексе» есть специальная должность: автор бестселлеров. Человеческий мозг подключается к нейросети и выдаёт на-гора терабайты креатива. Сам же я никогда не прибегал к этой опции… Так что ваши слова либо чрезвычайно лестны, либо заведомо оскорбительны. Что же касается так называемого гуманизма, не вы ли полчаса назад говорили, что всякий человечек не более чем помеха, оставляющая после себя углеводородный и цифровой след?! Не надо, не напрягайтесь так: я вовсе не собираюсь пенять вам на слабые места и противоречия в аргументации. Ваше время вышло.

Равиль собирался открыть рот, чтобы начать возражать, но Зоран Ёжеч остановил его непререкаемым жестом.

— Прощайте, — добавил он, — надеюсь, что в местах куда вы теперь отправляетесь у вас будет возможность поразмыслить над моими словами. И запомните: человек существует. Рано его пока сбрасывать со щитов, чтобы там не говорили Элизер Юдковски и всякая прочая левая сволочь…

Тут Любомиров почувствовал, что кто-то легко тронул его сзади за плечо. Он обернулся и увидел двух рослых санитаров в белых халатах с лицами совершенно скрытыми средствами противовирусной защиты.

— Ваш тест на ковид положительный, — сказал один из санитаров и, прежде чем Равиль успел понять смысл сказанного, ему заломили за спину руки и поволокли прочь, к подъехавшей незаметно белой машине с синей мигалкой.

— Не надо бояться, — говорил кто-то, вам будет оказана своевременная медицинская помощь.

Затем его погрузили и увезли, а Зоран Ёжеч, проводив «скорую помощь» взглядом обернулся к тому месту, где совсем недавно находился Иван. Но Ивана, как вы догадываетесь давно след простыл: не будь дураком, он успел воспользоваться моментом и пустился в бега.

Зоран Ёжеч покачал головой, предосуждающе поцокал языком и раскрыл над головой неизвестно откуда взявшийся в руке большой черный зонт. И тут, наконец, небеса разверзлись и на пыльную землю хлынули бурные дождевые потоки.

4

Всё тут же заволокла непроглядная мерцающая пелена. Исчезли близлежащие дома, превратившись в ненавязчивые очертания смутно напоминающие горные отроги.

Вакулин остановился перевести дух у выхода на трамвайную остановку: вниз, по ступеням лестницы уже текла, булькая, вязкая бурая дождевая жижа. В городе, где постоянно меняли тротуарную плитку так и не додумались до нормального человеческого водоотвода.

«Только бы трамвай, — лихорадочно повторял про себя Ванюша, — только бы в сторону центра…» Никому толком не адресованные молитвы его были услышаны: в серой полумгле вспыхнули голубые глаза гигантского неживого червя, и скоро можно было явственно различить очертания старинного транспортного средства совершенно нового образца. Трамвай больше всего напоминал спасательную шлюпку фантастического шаттла, в любой момент готовую завершить разбег, оторваться от земной поверхности, чтобы унести пассажиров в бездонные галактические просторы. Сзади, со стороны где Ванюша оставил Зорана Ёжеча разбираться с Любомировым, уже раздавалось какое-то шевеление: как будто несколько пар босых ног шлёпали по грязи. Или, может быть, это были не ноги, а кошачьи лапы?

Ванюша, спрятав ноутбук под сорочку, пытаясь защитить его от пронизывающего ливня всем своим телом, ринулся на встречу трамваю. На пол пути сердце его упало: на лобовом стекле трамвая, посередине над кабиной вагоновожатой он отчётливо разглядел светящуюся оранжевым единицу. Однако отступать было поздно, да и не было никакого альтернативного маршрута, чтобы отступать. «Только не в метро» —налету соображал Ванюша, он знал, что в недрах метрополитена у «Неокортекса» безграничная вотчина, напиханная хитрой шпионской аппаратурой, да и не только шпионской. Многие объекты пристального интереса компании, однажды беспечно прокатившись на подземке, надолго сходили с ума, или впадали в странные ментальные состояния, по сравнению с которыми обычное безумие казалось избавлением. И надо же было настолько вляпаться, чтобы связать свои виды на жизнь с настолько нехорошими людьми: да и людьми-то, по большому счёту, их назвать было трудно.

Сзади уже дышали в спину, и Ванюша не задумываясь рванулся вперёд, поскользнулся на последней ступеньке, но сумел удержаться на ногах, а что самое главное макбук удержать, не уронить в грязь. Красная кнопка на раздвижных прозрачных дверях мигнула и зажглась зелёным. Иван отжал кнопку и оказался в сухом комфортабельном салоне. Двери за ним сомкнулись, перед мокрой взъерошенной кошачьей мордой, зевнувшей бездонною пастью. Трамвай мягко тронулся.

— Уфф! — Ванюша облегчённо выдохнул, вздрогнул и понял, что вымок до нитки. Но макбук, похоже, удалось спасти: правда было непонятно, что делать с ним на скорой пересадке. В этот момент удача неожиданно повернулась к Ивану фасадом. Бархатный баритон проснулся в динамике, сообщил, что трамвай следует в депо: до станции Пролетарская и далее по какой-то там улице. Ванюша расправил угнетённые плечи и облегченно выдохнул во второй раз.

Радость его не была продолжительной. Осмотревшись, Иван понял, что кроме него в трамвае едет всего один пассажир, и пассажир этот был ему прекрасно знаком. Им оказался уже упомянутый здесь не к ночи Николай Николаевич Проскурин, следователь какого-то фантастически непонятного глубоко засекреченного отдела, занимающегося вроде как кибербезопасностью. Проскурин тоже заметил Ивана: он откинул назад серый капюшон серой кофты и ткнул в нос интуитивно-узнаваемыми бордовыми корочками.

— Приехали, гражданин, — сообщил он хмуро и как-то до обидного буднично. — Я же предупреждал, что со следствием шутки плохи.

— Вы меня задерживаете, — сказал Ванюша и задрожал, не от страха, а потому что у него, холодного и мокрого зуб не попадал на зуб.

— У меня нет ни малейших поводов для задержания, — сказал Проскурин, — если только ты не собираешься прямо на месте чистосердечно сознаться.

— В чём мне сознаваться? В том, что я оказался жертвой лиц, обладающих не поддающейся объяснению противоестественной силой? Вы же понимаете, что меня преследуют?

— Я не обязан перед тобою отчитываться, парень, — сказал Проскурин, — но судя по твоему виду, дела твои обстоят действительно неважно. Что же, у тебя есть альтернатива: проследовать со мной или оказаться в его лапах.

Он обернулся и махнул рукой назад. И тотчас же, в запотевшем заднем стекле вагона Иван разглядел хищно оскалившуюся кошачью морду. Паскудный котяра прилепился к трамваю прочно, так как будто в подушечки его лап были вмонтированы присоски или магниты.

— Что будет со мной, если я соглашусь принять ваше предложение? — быстро спросил Иван, переводя взгляд на Проскурина.

— Ничего конкретного обещать не могу. Но могу показать, что случится с тобой, если продолжишь кочевряжиться.

Он достал из кармана смартфон и, используя его как пульт от телевизора, направил на черный экран монитора, вмонтированного в потолок вагона. И тотчас же на экране вспыхнула сводка криминальной хроники: сообщали, что машина скорой, следовавшая в клинику на Коммунарке, на полном ходу ушла под воду. Утонула в луже. Все кроме врача, сидевшего рядом с водителем, захлебнулись. Показали трупы погибших: Иван опознал мертвенно бледное, с впавшими противоестественно щеками лицо Равиля. Любомиров выглядел жутко.

— Его для верности запихнули в центрифугу, так что не малейших шансов не было оттуда выбраться, — бесстрастно прокоментировал Проскурин.

— Он говорил недавно: ему цыганка нагадала, что он утонет при необычайных обстоятельствах… — припомнил Ванюша.

— Цыганка? — оскалился Проскурин двумя безупречными рядами зубов, — вряд ли это была цыганка. Слышал ли ты что-либо об отделе авторов бестселлеров? Там у них сидят люди, которые сочиняют для тебя судьбу. А потом ИИ сказку делает былью…

— Если вы всё это знаете, почему не пытаетесь остановить их?!

— Остановить?! Много было таких, кто уже пытался. Все они стали персонажами сочинений Радловского и его коллег.

— То есть, если я стану сотрудничать с ними, у меня появится мизерный шанс выпутаться?

— Скажу прямо, парень: ни у кого из нас не остаётся подобного шанса. Речь идёт только о том, на каких условиях мы способны капитулировать. Здесь я могу помочь тебе незначительно, но всё же поднять твои ставки. Держись меня, и я обеспечу тебе место в дивном новом мире. А пока, чтобы тебя не дёргали, могу устроить тебя в санаторий на недельку. Соберись с мыслями.

Трамвай между тем, миновал станцию Тульская и повернул к Даниловскому монастырю.

— Приготовься, — скомандовал Проскурин, через две остановки сходим…

Он запустил руку в карман и достал оттуда пузырёк валерианки. Затем нагнулся, чтобы извлечь из-под сидения газетный свёрток с двумя сочными селёдками. Обильно полил селёдки валерианой и, когда трамвайные двери в очередной раз распахнулись, неожиданно и резко пульнул рыбинами во внешнюю тьму. Кот отлепился от заднего стекла и с устрашающим урчанием ринулся за наживкой. Трамвай тронулся.

— Вроде бы нехитрый фокус, а каждый раз работает, — подмигнул Проскурин опешившему Ивану. — Надолго это его не задержит, но пару минут выгадаем. А для нас сейчас каждая секунда дорога.

— Но как это работает? — спросил Иван, — это же, насколько я понимаю, совсем даже не кот.

— Нашел время спрашивать! — шикнул Проскурин. — Следуй за мной и делай только то, что говорю!

Трамвай снова остановился, они спрыгнули наружу, на мокрую, пахнущую свежим жирным чернозёмом мостовую и нырнули в неосвещенный переулок. Словно по мановению руки дождь кончился.

В переулке Проскурина дожидался компактный новенький электромобиль, взятый в каршеринг.

— Прыгай на заднее сидение и ложись! — приказал Проскурин, затем сел за руль и сунул какой-то неопознаваемо-странный предмет в гнездо зажигания. Мотор запустился сразу же, и машина поехала. Сначала она много петляла, должно быть ради того, чтобы сбить возможных преследователей со следа. Вскоре, однако, Проскурин вывел электромобильчик на Третье кольцо, а оттуда на незнакомую Вакулину скоростную магистраль. Навигатором водитель не пользовался. Они понеслись в ночь на бешенной скорости: у Ванюши заложило уши, а потом он отрубился, измученный многочисленными перипетиями навсегда уходящего дня.

5

Строго говоря, палата только казалось белой. Стены её имели необыкновенно щадящий кремовый оттенок, под цвет стен была подобрана вся обстановка, начиная с мебели и заканчивая шторами и постельным бельём. Вот уж где действительно отдыхал взгляд, которому не было за что зацепиться, кроме умиротворяющего пейзажа в раме, висящего на стене. Но если так уж непременно хотелось каких-либо впечатлений, то можно было подойти к окну, раздвинуть шторы и наслаждаться видом.

Здание стояло на крутом берегу реки, за которой на противоположном пологом начинался бор. Где-то вдали на холме маячил дачный посёлок. Лет двадцать назад он представлял из себя типичную вымирающую русскую деревню, но в начале нулевых права на землю приобрела какая-то иностранная фирма с непредсказуемым прошлым и стала выделять участки особо отличившимся своим сотрудникам. Китаев знал об этом не понаслышке: некоторое время назад в «Неокортексе» работала двоюродная сестра Сони. Она даже предлагала им приобрести прилегающий к её даче участок с домом, по нормальной цене. Дело дошло до того, что выезжали смотреть. Дом был старый, крестьянский и очень понравился Китаеву. Правда Соня отнеслась к идее приобретения жилья за городом со странным равнодушием, граничащим с саботажем. Китаев честно пытался выяснить почему, но она в этот раз почему-то уклонялась от прямых ответов, что совершенно не соответствовало открытости её характера. В конце концов родственница как-то незаметно слилась и дело заглохло.

Теперь место было не узнать: сотрудники «Неокортекса» или же их прямые наследники выстроили просторные коттеджи с черепичными крышами и светлыми окнами. Судя по всему, застройка производилась по единому утверждённому фирмой проекту. Только старый дачный дом Сониной сестры одиноко торчал на окраине посёлка. А рядом с ним, на участке, который когда-то собирались приобрести Китаевы громоздился новодел…

— Вам же запретили вставать, Алексей Кириллович, — прожурчал из-под левого плеча тихий и укоризненный голос Настеньки. Китаев вздрогнул.

— Меня нельзя пугать, — сказал он, оборачиваясь.

Здесь все подкрадывались к тебе настолько тихо и ненавязчиво, что казались призраками.

Настя мягко взяла Китаева под локоть и отвела к кровати.

— Расскажите что-нибудь, — попросил он, присаживаясь на край постели, — мне скучно.

— Вам нужно беречься от ненужных впечатлений, — сказала сестра, ловко и совершенно безболезненно ставя укол.

— А вы знаете, Настя, что скука способна сама по себе вызывать сильнейший стресс? — спросил Китаев, прижимая к уколотой руке холодную проспиртованную ватку.

— Расскажите это своему лечащему, — пожала плечами девушка. — У меня нет права нарушать предписания начальства.

— Тогда просто посидите со мной, — попросил Китаев. Молча.

— Хорошо. Но только если вы ляжете.

Настя уселась на стуле, предназначенном очевидно для посетителей, которых по причине карантина сюда не пускали. Китаев прилёг на кровать. Кровать была удобной, она управлялась пультом, идеально принимала форму тела, сгибалась в коленях и пояснице и похоже при желании могла выполнять функции волшебной самоходной печи из русских сказок. Въедливому и скрупулезному Китаеву хотелось отыскать хотя бы один несомненный изъян в этом явном шедевре медицинской техники. Он честно пытался найти к чему придраться, но не находил. Возможно по причине произошедшего мозгового кровоизлияния, когнитивные способности оказались нарушены, и дело было вовсе не в нарочитой идеальности кровати. Да и не только кровати, но и всей здешней атмосферы. Только Настя не раздражала Китаева, хотя к её внешности и поведению тоже решительно невозможно было придраться.

— Ну я пойду, — встала девушка через минуту, — меня другие пациенты ждут.

— Всё вы врёте, — пробурчал Китаев с напускной строгостью и шутливо погрозил ей пальцем. — Нет здесь никаких других пациентов. Мы с вами одни во всём этом большом и пустынном здании.

— Все палаты заполнены. Не припомню, чтобы когда раньше здесь такое было.

— Оно понятно. Люди не хотят вступать в контакт с предположительно инфицированными этой небывалой дрянью. Вот и подсуетились обеспечить себе уединение, все кто мог.

— Сегодня после обхода главный распорядился селить в палаты по два–три человека. Так что ждите соседа.

— Я не против, хотя, конечно, это форменное безобразие. Нужно соблюдать договорённости.

— Сейчас такое время…

— Мы постоянно живём в интересные времена. Одно непростое время плавно перетекает в другое. Между тем как в моём договоре чётко прописано: одноместная палата, круглосуточный уход. Нет, к вам я совершенно не в претензии, разве что вы могли бы уделять мне немножечко больше внимания. И еще: не могли бы вы принести мне бумагу и ручку, раз уж ноутбуком пользоваться запрещаете? Обещаю, что не выдам вас Станиславу Юрьевичу.

Настя принесла ему двойной тетрадный листок в клеточку и огрызок карандаша.

— Ручка у меня только одна, на посту, — сказала она. И ушла.

Китаев пытался систематизировать и записать свои мысли. Выходило скверно. Он огорчился, и стал разглядывать пейзаж на стене. На картине был изображен полузаброшенный сельский дом с тёмными пустыми окнами. Очень похожий на тот, что они с Соней когда-то собирались приобрести тут в дачном посёлке, только двухэтажный. Китаев представил, как входит в пустынный вестибюль, поднимается по скрипучей лестнице наверх, распугивая птиц и призраков. В мансарде за круглым столом сидит человек в пиджаке с галстуком, на вид лет пятидесяти пяти, очень уравновешенный.

— Здравствуйте, Алексей Кириллович, — говорит этот человек. — Мы с вами не знакомы и даже профессиональные интересы наши, как это ни странно, ни разу не пересекались.

— Вы кто? — спрашивает Китаев. — Это ваш дом?

— Нет, качает головой странно напоминающий кого-то из старых знакомых человек. — Это не мой дом, и вообще вряд ли этот дом существует в обжитом нами пространстве смыслов. Я историк литературы, Александр Мурашевский. Мой дом находится в Комарово, я сейчас нахожусь там в добровольной самоизоляции. То есть в настоящий момент я вам снюсь. Или это вы снитесь мне. Честно говоря, я запутался в этой чертовщине. Но не подумайте: это никакая не мистика. Поначалу я тоже считал, что мистика, пока мне не объяснили.

— Кто объяснил? — интересуется Китаев.

— Один молодой человек, который принял вид другого, совсем, в общем-то немолодого человека. Звучит диковато, да я и сам толком не разобрал что там у них происходит. Какая-то техника, вмонтированная в пломбу моего зуба. Полагаю, что и вашего. Да вы лучше у них сами спросите. Думаю, я не один к вам с визитом наведываюсь. Будут и другие более компетентные в этих вопросах посланники. Или уже были?

— Что вам от меня нужно? — говорит Китаев.

— Мне, собственно говоря, ничего. Просто хотел познакомиться.

— Извините, но я сейчас совершенно не настроен завязывать новые знакомства.

— Я вас понимаю. Я сперва тоже склонен был уклониться от подобной миссии, но потом этот приятный молодой человек сумел объяснить мне, что к чему. Мы с вами оказались в довольно двусмысленном положении: нас обоих, без всякого нашего на то согласия втянули в какой-то инфернальный эксперимент. Правда меня обещали оставить в покое. После знакомства с вами.

— И вы им поверили?

— Знаете, мой выбор довольно ограничен. Но тот молодой человек, с которым мне пришлось иметь дело, производит впечатление довольно искреннее. Он как будто сам оказался в подобной роли по недоразумению, и честно пытается помочь другим. В частности, своему другу, которого силой удерживают в каком-то замкнутом пространстве, в то время как его роль в обществе играет какой-то непонятный Франкенштейн.

— Зря вы согласились, — говорит Китаев. — Теперь они с вас точно не слезут.

— Такого риска нельзя исключать. Хотя, повторяю, этот юноша… Хотя какой он, к чёрту, юноша, ведь я не видел его настоящего лица.

— Вот именно.

— Только, Бога ради не волнуйтесь. Мне говорили, вы перенесли инсульт?

— Так говорят врачи. Если они действительно врачи. Голова в последнее время действительно плохо варит. Могу я вам дать один непрошенный совет?

— Ну разумеется. Раз уж так получилось, что это я вам навязываюсь. Впрочем, с большим удовольствием познакомился с еще одним человеком, с которым нас связывают общие интересы…

— Вас обманули. Ничего общего нас не связывает.

— Правда? — удивляется собеседник. — Мне говорили вы писатель и практикующий философ, дали даже ссылки на некоторые ваши работы. Я бегло ознакомился и составил самое благоприятное для себя впечатление.

— Вынужден вас огорчить: философы бывают разные. И отношение к литературному процессу у одних людей сильно отличается от отношения других.

— Конечно! Это же и прекрасно!

— Ну так вот: а я в этом ничего прекрасного не нахожу. Поэтому, обращаясь к вам как к человеку порядочному прошу вас немедленно прекратить попытки меня завербовать.

— Ну зачем вы так, — искренне огорчается Мурашевский.

— Такой вот я человек: прямой и где-то угловатый. Совершенно не склонен к эстетическим созерцаниям.

Китаев разворачивается, собираясь уходить. Но что-то мешает ему уйти.

— Ну чего вам там еще от меня нужно? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Мне? Ничего, — отвечает Мурашевский, голос его звучит откуда-то издалека.

Китаев резко обернулся и увидел, что комната темна и пуста. Только ветром колышется занавеска. Потом мансарду осветил короткий сполох молнии.

— В конце концов это ваш сон, чтобы вы там себе потом не возражали, — раздаётся из-за спины далёкий голос Мурашевского. — Вы хотите найти компромисс, но понимаете, что это невозможно. Вы просто неспособны на капитуляцию.

Капли дождя, барабанящие по стеклу, разбудили Китаева. Он не сразу вспомнил, где находится. В палате было темно. Он встал, на цыпочках прокрался к окну и раздвинул шторы. Ничего было не разобрать в темноте.

Потом зажегся свет и в палату вошли трое. Китаев обернулся и понял, что к нему подселяют соседа.

6

Новое окошко зума открылось на экране макбука. Пока оно оставалось чёрным, как затасканный похотливыми искусствоведами и растиражированный до неприличия хрупкий шедевр художника Малевича. Только в самом центре вертелась неутомимая белая змейка: маленький уроборос без хвоста и головы, тщетно пытающийся уловить самого себя за задницу.

В студии их было двое. Они расположились за столом, хотя неизвестно зачем каждый из них тут же открыл для себя такое же маленькое окошечко.

— Здрасте! — тут же рявкнул тот, что понаглее и посвежее.

А пожилой (тридцатишестилетний) с достоинством поправил на переносице оправу очков, откашлялся с микрофон и произнёс:

— Добрый вечер наши дорогие радиослушатели. Сегодня, как и каждую пятницу с вами на канале «Пьяный Ёжик и плоскогубцы» наша постоянная программа «Просто труба». Труба стране, труба народу, труба всем, кто еще не успел подписаться. Сегодня мы приветствуем вас из дружественной Риги, потому что власти России сочли.

Тут изображение и звук на несколько секунд превратились в демонстрацию белого шума, так что возможные зрители, которых ведущий по непонятному упрямству инерции продолжал именовать слушателями, с тех самых пор, как «Пьяный Ёжик» был всего лишь радиостанцией в диапазоне FM…

— …что здесь нашлись добрые люди, готовые обеспечить нас всем, чего не хватает для прямого эфира. И вот, с вами, как всегда, я и мой небессменный напарник Вадим Брагин. Он расскажет вам немного о сегодняшнем эфире. Оставайтесь с нами.

— Спасибки! — подхватил небессменный Вадим. — Это был не нуждающийся в особом представлении Анатолий Кербер, а я, как бы, наверное, догадались, тот самый Брагин.

— Поразительно похож на вас этот юноша, — сказал Китаев, заглядывая через плечо Ивана. Тот покраснел и автоматическим движением захлопнул крышку ноута.

— Продолжайте, продолжайте… — одобрительно кивнул Алексей Кириллович. — Вы мне совершенно не мешаете…

— Действительно странное сходство, — пробормотал Ванюша, — а этот второй сильно напомнил мне несчастного Равиля.

Иван откинул крышку и несколько раз остервенело хлопнул по пробелу, чтобы изображение восстановилось.

— С нами на связи выдающийся теолог современности, протопресвитер Михаил Шифман, которого Владимир Гундяев недавно запретил в служении за ковид-диссидентство, — бодро тарабанил Брагин, — Михаил Наумович пытается выйти с нами на связь из Рейкьявика.

— К сожалению все мы пока что сидим дома, спасаем чужие жизни, — подхватил Анатолий Кербер, — хотя в нашем случае идиома «сижу дома» звучит действительно гипериронично. У отца Шифмана очевидно небольшие проблемы с интернетом…

— В демократических странах почему-то часто бывает удивительно нестабильный интернет, — вставил Брагин и хихикнул, — тоталитарные диктатуры по какой-то сверхъестественной причине обходят эту проблему.

— Вадим, — Кербер укоризненно посмотрел на соведущего сквозь многократно увеличивающие мутные глаза стёкла очков. Брагин тут же стушевался и погас. Погас буквально: окошечко с его изображением стало тусклым и без всякой тебе белой змейки… Зато на экране наконец прорезался долгожданный гость из Рейкьявика. Это был худощавый необыкновенно смуглый мужчина с густой седеющей бородой. Шею его стягивал черный пасторский ошейник.

— Добрый вечер, дорогой Михаил Наумович! — поприветствовал его Анатолий Кербер из Риги. — Мой друг и партнёр только что ненадолго оставил нас.

— Бон суар! — ответил гость и приятно улыбнулся.

Так к слову, выброшенный из эфира Вадим Брагин никого и не думал покидать. Он продолжал ёрзать в своём кресле за столом рядом с Кербером.

— Я тоже выгляжу вот так со стороны?! — обернулся Иван к Китаеву, — как вам кажется?

— Видите ли, — ответил тот, — это большой разговор, который не хотелось бы размазывать. — Давайте сначала досмотрим это шоу. Если не до конца, то хотя бы до какого-то логического финала.

Вакулин пожал плечами и поставил запись на ускоренное воспроизведение.

— …мы, — затараторил Кербер, — собирались-обсудить-если-успеем-актуальные-и-наболевшие проблемы. Такие как: дремучий-произвол-епископата, отношение-церкви-к-перспективе-долгосрочного-закрытия-храмов, а также предательство-Иуды-вашсудьбу-и-цифровую-теологию…

— Стоп! — сказал Китаев, — кажется это становится любопытно. Вы не замечаете ничего странного в такой расстановке вопросов?

— Как будто нет, — пробормотал Ванюша, ставя эфир на паузу. Китаев кивнул, выражая желание продолжить.

— Скажите, Михаил Наумович, — продолжал Кербер, — вас не смущает, что мы обращаемся к вам по имени отчеству? Как вообще полагается именовать священника?

— Исключительно как удобно вам, — коротко ответил гость из нижнего окошечка. — Давайте уже переходить к заявленным или более насущным вопросам, потому что в двадцать один пятнадцать у меня начинается следующий стрим.

— Да, вы исключительно медийная персона, — с внезапно прорезавшейся неприязнью заявил Брагин. Прямо байкер Хирург какой-то!

— Вадим! — в который раз укоризненно набросился на напарника Кербер.

А гость перевёл глаза с камеры на наручные часы, поправил ошейник-воротничок и сухо осведомился:

— Кто такой Хирург, просветите если не трудно? Я не слежу за светскими новостями.

— Он врёт, — обернулся к Китаеву Ванюша, ставя видео-стрим на паузу. Замечаете, Алексей? У него глаза на бок косят от постоянного вранья!

— Если мы будем прерываться каждые полминуты, — сказал Китаев, — довольно болезненная процедура знакомства с событиями из внешнего мира может затянуться до утра. Или того хуже: придёт Вера и отберёт вашу игрушку.

— Это не игрушка, — процедил Вакулин сквозь зубы. — Не игрушка, рабочий инструмент.

— В нормальном человеческом обществе работа давно не воспринимается как нечто тягостное или постыдное, — сказал Китаев, делая Ванюше знак запустить видео, — а значит грань между работой и игрой, корректнее сказать: между трудом и прочими ролевыми играми, постепенно стирается. Это признают даже несистемные либералы, которые открыто заявляют, что после прихода к власти заставят всех лучше работать. И да, вы, кстати, совершенно правы: наш персонаж совсем заврался!

— …не совсем корректно описали мой нынешний статус, — вещал между тем Шифман из своего окошечка. — Никакого запрещения в служении до сих пор не было. Этот вопрос оставили открытым до решения суда, который должен состояться в течение следующего месяца. До выяснения обстоятельств меня отправили в Исландию, где я один в полузаброшенном пустом храме пытаюсь нести Благую Весть автоматам и призракам. Из экологических соображений здесь запрещают жечь свечи, вместо них понаставлены свещные автоматы: бросишь монетку, какое-то время горит лампочка. Иногда даже музыка играет.

— Кажется Патриархия выдала указ, запрещающий общественные богослужения до окончания пандемии, — уточнил информированный Кербер.

— Вы выдаёте желаемое за действительное. На самом деле, как всегда победил тотальный клерикализм, которым поражена наша церковь. Дело в том, что несколько веков назад верующие христиане разделились на две неравные группы. Одна из них живет сообразно канонам, предписывающим постоянную вовлеченность в богослужебный круг. Точнее сказать: стремится соответствовать каноническим требованиям. Другая, гораздо более многочисленная группа является не более чем потребителем различных ритуальных услуг, которые обязаны оказывать им первые…

— Ежели бы они еще соблюдали при этом права потребителя, — бросил Китаев Ивану.

— …сложившаяся в начале пандемии ситуация и вынужденный указ Патриарха только усугубили эту проблему, — продолжал Шифман. — Священно- и церковно- служители продолжают исполнение своих обязанностей, иногда вопреки собственной воле. Лучшее, на что могут рассчитывать при этом простые прихожане — это смотреть прямую трансляцию из храма. Которая не является участием в таинстве.

— Но вы говорите, что ситуация в Исландии ничем принципиально не отличается.

— Напротив, отличается радикально. После службы я облачаюсь в специальный костюм противовирусной защиты, сажусь на свой скутер и еду причащать верующих. Которые смотрели богослужение в трансляции. Сейчас речь идёт о том, чтобы ради минимизации контактов с внешним миром, предоставлять верным заранее освященные Святые Дары. Тогда они смогут причащаться одновременно со мной, когда я причащаюсь здесь в алтаре. Это могло бы произвести настоящую революцию в литургике.

— Литургика — это дисциплина, изучающая процесс совершения богослужения, — пояснил зрителям всезнающий Кербер, — если я не ошибаюсь, литургия означает — общее дело?

— Вы совершенно правы, — кивнул Михаил Шифман.

— И за это дерзкое предложение вас подвергли преследованиям и изгнали из России?

Человек в нижнем окошечке вымученно улыбнулся.

— Ну что вы, — сказал он. — Я не настолько безумен, чтобы озвучивать столь радикальные идеи. Россия — необыкновенно косная архаичная страна, живущая своим патриархальным укладом, который не менялся на протяжении тысячи лет.

— По меткому выражению писателя Лескова: Русь была крещена, но не просвещена, — вставил свои пять копеек Кербер.

— Если бы была хотя бы крещена, — страдальчески закатил глаза собеседник, — любые попытки возвращения к живой традиции натыкаются здесь на непроходимую стену недоумения. В лучшем случае. Нет, я реалист, поэтому предложил просто закрыть храмы. До особого распоряжения. Чтобы хотя бы немного уравнять пастырей с паствой.

— То есть, если чего желаешь добиться, действуй по принципу: пусть всем будет плохо?! — проснулся скучавший ранее Брагин. — Это же большевистский метод, не так ли!?

— Вадим! — в который раз воскликнул бессменный ведущий. Но гость неожиданно оживился:

— Ваш юный друг совершенно прав. Правда я назвал бы этот принцип азиатским, потому что большевизм — довольно новое и отчасти радикально-прогрессивное явление. Мы азиатская страна, восточная деспотия, и очевидно обречены оставаться такой до Второго Пришествия. Впрочем, эта тема достаточно обширна. Обсуждение её потребует отдельного разговора.

— Вы совершенно правы, — подхватил Кербер, — давайте вернёмся к ранее намеченной повестке, — что там у нас с предательством Иуды?

— Иуда предал Христа, — односложно отвечал Шифман.

Вакулин поставил трансляцию на паузу.

— Может хватит? — спросил он.

— Мне бы хотелось всё же услышать про цифровую теологию. Давайте убавим звук, а когда дойдёт до нужного места…

— Мы же можем перемотать. Мы это в записи смотрим.

— Правда? А я почему-то подумал, что это прямая трансляция.

— Нет. Тут под роликом: беседа состоялась на Светлой седмице. В настоящий момент принято решение об извержении отца Михаила из сана за… В общем дальше тут какая-то фигня. Язык не поворачивается это произносить. Михаил Шифман заявил о переходе в братскую автоке… в общем в церковь. Он не собирается возвращаться в РФ.

— …в целом, попытки оправдать Иуду неконструктивны. Хотя сразу же вынужден оговориться: речь вовсе не идет об обычном предательстве. Он отлично знал Кого придаёт. Никакие общественные или даже сакральные институты, никакая вынужденная лояльность обычным людям, которых мы, между прочим, склонны отождествлять с транслируемыми ими идеями, не имеют ничего общего с отвержением Богочеловека.

— Допустим, я внутренне ощущаю кого-то богочеловеком, — среагировал Кербер. — Например Гитлера. Или даже не гитлера-гитлера, а более современного лидера, даже условно сопоставимого с упомянутой личностью.

— Вы просто творите очередного кумира, если не впадаете в прямой сатанизм. То же самое можно сказать о господствующих в современном мире идеологиях: коммунизме, национализме, фундаментализме, патриотизме…

— Либерализме в конце концов! — взвизгнул Вадим Брагин.

— Я бы не ставил либералов в один ряд с прочей публикой. С одной оговоркой: если они действительно ратуют за свободу. Свобода — неотъемлемый дар Божий…

— …который оборачивается настоящим кошмаром для вероотступников, — налету подхватил Кербер, сливаясь с гостем в едином порыве.

— Бля! Пиздеть — не мешки ворочить, — прокомментировал видео Ванюша и продолжил перемотку.

— …цифровая теология, — спросил Кербер, когда воспроизведение видео возобновилось, — что это за диковинная гадина, и под каким соусом её, простите за каламбур, подают.

— Начнём с того, — сказал Шифман, медленно, как ковбой в любую секунду готовый выхватить кольт поворачивая голову, — что такой дисциплины пока не существует. Есть digital theology, которая пока находится в стадии своего формирования.

— Простите меня, я, конечно, не великий специалист, но на первый взгляд не вижу здесь никакой разницы.

— Вообще никакой! — поддержал Анатолия Кербера соведущий.

— Разница колоссальная. Мы уже обсудили, что Россия страна огромного инерционного потенциала. Здесь у нас, то есть там у них боятся перемен и до последнего пытаются их обесценивать. В результате самые позитивные перемены всегда оборачиваются катастрофой. Боюсь, что так будет и на этот раз. Мы провалимся в сингулярность раньше других, и эта сингулярность превратится для нас в непреодолимое испытание. То есть для них. Надеюсь, что все мои соотечественники успеют к тому моменту покинуть тонущий корабль.

— Вы надеетесь на массовый исход?

— Я давно уже ни на что не надеюсь. Но по привычке продолжаю уповать на Бога. Только знаете ли: Всевышний оказывает содействие лишь тем, кто сам первый проявляет инициативу.

— В чем суть предстоящих испытаний? Мы исчезнем как биологический вид? Или останемся для того, чтобы своей негативной энергией питать грядущую симуляцию, как в «Матрице»?

— Второй вариант, как на мой вкус, вообще чистая фантастика. Лишена даже ничтожного привкуса реальности. Что касается первого… Надеюсь до этого не дойдёт. Во всяком случае, в планетарном масштабе.

— Россия, по-вашему, она окончательно обречена?

— Я не могу делать прогнозы. Но такой вариант нельзя исключать. Великие империи и малые народы постоянно появляются и исчезают. Этруски, шумеры, аккадцы, Израильское и Иудейское царство… Первая и вторая Римская империя, наконец…

— Вы разделяете концепцию Третьего Рима?

— Да. Считаю её непреодолимым проклятием. Это особенность нашего менталитета, которую многие прогрессивные правители пытались искоренить. Но безуспешно и безрезультатно. Имперскость она ведь в головах, а не на каких-то там политических картах.

Китаев над ухом Ивана громко вздохнул.

— Как вы полагаете, — решил немного сменить тему Кербер, — искусственный интеллект может в обозримом будущем развиться до симуляции бога?

— Не исключаю такой возможности, — ответил гость, — с единственной оговоркой: это будет не Бог, а именно симуляция.

— Не вижу здесь разницы.

— Разница огромна. Симуляция не может даровать спасение.

— Мне кажется, это софистика. Если что-то или кто-то выглядит как Бог, ведёт себя как Бог, то это бог и есть!

— А как, по-вашему, выглядит Бог?

— Да я понятия не имею. Вы же у нас эксперт в данном вопросе, доктор теологии, вот и просветите нас!

— Я тоже не знаю. Конечно, я могу предъявить вам лик Господа нашего и Спасителя, но это вряд ли удовлетворит ваше любопытство. Вам ведь нужно что-то космических масштабов.

— Дорогой Михаил Наумович, — выговорил Кербер с некоторым плохо скрытым металлическим скрежетом в голосе, — мы с вами оба — люди русской культуры. Полагаю вы не откажете мне в этом высоком звании?

— К сожалению это так.

— Вам неприятно плыть со мной в одной лодке?

— Я бы вообще предпочел не оказаться в ней.

— Что ж, ваш ответ удовлетворяет меня. Ну а я не смешиваю свою великую культуру с тем ужасом, о котором мы с вами говорили… Ну так вот, как человек укоренённый в родной культуре, я прекрасно помню, замечательный стих Владимира Соловьева, где ваш Бог, и мой, между прочим, тоже, хотя исторически я скорее иудей, склоняющийся к внеконфессиональному буддизму. Вы же не станете утверждать, что евреи и христиане поклоняются разным богам?

— Разумеется нет. Хотя, если вдаваться в теологические тонкости…

— Прекрасно. Но мы не станем в них вдаваться. Владимир Соловьёв, Соловьёв здорового человека, а не то, про которое вы подумали, великий русский философ, говорит: вот веет тонкий хлад, и в тайном дуновенье он Бога угадал… И, тем не менее, вполне возможен вариант мировой космологии, в которой самозародившийся разум, поначалу хрупкий и беспомощный в процессе своего развития создаёт божество, способное влиять на наше прошлое.

— Это было бы чудовищно. Думаю, подобный вариант рассматривает сам сатана. Вам никогда не приходило в голову, почему враг рода человеческого не капитулирует, хотя исторически его дело выглядит заведомо проигрышным? Вполне возможно, что падшие ангелы прорабатывают сценарии похожие на описанный вами…

— Я не вижу здесь никакого ужаса… В конце концов, если созданный нами бог окажется всемогущ и благ, так ли уж важно, являлся ли он изначально тем самым Богом… Ну хорошо, я понял вашу точку зрения, хотя и не разделяю её. Чем же в таком случае является ваша digital theology? Какой предмет она изучает?

— Влияние современных технологий на жизнь конкретной церковной общины и вообще, любого религиозного комьюнити в более широком ракурсе. Где это влияние может оказаться благотворным, а в каких случаях несёт в себе определённые риски. Какие усилия мы в силах предпринять, чтобы эти риски минимизировать. Речь не идёт о том, чтобы отказаться от гаджетов: прогресс неотвратим…

— И так далее, и тому подобное, — вздохнул Китаев. — Спасибо, Иван, думаю нет смысла продолжать. В оставшиеся пятнадцать минут стрима они будут размусоливать уже сказанное на разные лады.

— Вам не понравилось? — спросил Вакулин, захлопывая мак.

— По-своему это весьма познавательно. И даже с эстетической стороны весьма наглядно. В том, что за полтора часа эти двое не сказали ровно ничего нового, также присутствует некое послание. Мессидж, как говорят теперь в молодёжной среде.

— Там ведь был этот молодой человек. По-моему, он пытался внести свежую струю.

Китаев сидел на краешке своей кровати, свесив голову к коленям. Он поднял глаза и исподлобья посмотрел на Ванюшу.

— Что?! — отвел взгляд Вакулин. — Опять я какую-то херню сморозил?

— Как вы думаете, зачем такой экземпляр как вы нужен был Любомирову? Вы же человек абсолютно невежественный и бескультурный, не так ли?

— Ну не настолько, — с неохотой признался Ванюша, — но в целом вы, в общем-то правы. Только необязательно мне каждые пять минут этими моими особенностями в морду тыкать!

— Простите, совершенно не хотел вас обидеть. Просто говорю с вами, как с окончательно оформившимся взрослым человеком, а не как с инфантильным подростком…

— Сейчас вот еще обиднее было.

— Переживёте, — отрезал Китаев сухо.

— И то верно, — зловеще усмехнулся Иван.

— Нет правда, если я буду ваши нежные чувства беречь, мы никуда не продвинемся. У нас ведь масса неизбежных целей, к которым необходимо стремиться, не распаляясь по пустякам. А времени в обрез. Собственно, они в любую минуту могут войти и прекратить наше толком так и не начавшее общение. Разорвать коммуникацию. Так что извините, взрослеть пора.

— Тут вы ошибаетесь, — возразил Вакулин. Я не такой как эти… москвичи.

Он смачно плюнул на пол и посмотрел на Китаева с нескрываемой ненавистью.

— Я и не утверждал, что вы такой, как мы. Культура это не то, что легко даётся, иногда даже не в первом поколении… Разумеется, это не повод ставить на себе крест.

— И не дождётесь! Я в этой жизни всего сам добивался, зубами вгрызался, мёртвой хваткой. Так что не надо меня, пожалуйста, сравнивать с какими-то сраными хипстерами.

— И в мыслях не было вас с кем-либо сравнивать…

— Возможно потому меня так и ценят: и Равиль, и Проскурин ваш, и этот не к ночи упомянутый Зоран Ёжеч. Просто они понимают: я настоящий. Такой не предаст, и не дезертирует. И Вадим этот, с «Пьяного ёжика» — такой же простой русский парень как и я. Из глубинного народа.

Китаев не удержался и тихо прыснул. Ванюша уставился на него с хмурым недоумением.

— Вы эт чего? — спросил он.

— Простите, ради Бога, Иван. На самом деле я восхищен вашей изумительной непосредственностью. Вы ведь, наверное, даже «Мастера и Маргариту» не читали полностью?

— Ну не читал, — признался мрачный Вакулин, — зато кино смотрел. Муть и тоска полная, для таких вот салаг-москвичей, каким вы и меня видите. А какое это, собственно, имеет отношение к настоящему?

— А отношение такое, что «Мастер…» — великий русский роман, последний шедевр мировой литературы, написанный безоговорочно русским человеком. И вместе с тем, для русского самосознания этот текст имел совершенно разрушительные, я бы даже назвал их катастрофическими, последствия…

7

Для русского самосознания этот текст имел совершенно разрушительные последствия, вполне сопоставимые с цивилизационной катастрофой 1917 года. Роман Булгакова перепахал русский менталитет, окончательно оформив нашу цивилизацию в некое подобие тайного общества. Айсберг империи перевернулся, Россия окончательно ушла под воду, а на её месте возникло нечто, что раньше само таилось по углам, не рискуя предъявить себя миру при дневном свете. Нерусь, подобная нежити, лишние люди, оказавшиеся в новом мире необыкновенно интересными и даже востребованными.

Разумеется, автор хотел совершенно иного и не мог рассчитывать на подобный эффект. Я не люблю невинных жертв, закланных на алтарях всеобщего благополучия. Не испытываю к этим лицам ни малейшей симпатии. Скажу более того: если бы они отказались играть возложенную на них социальную роль, мир стал бы хоть чуточку добрее. Тем не менее, судьба Булгакова не может не вызывать во мне невольного сострадания. Автор честно и до последнего пытался не играть в навязываемую ему игру, а устанавливать собственные правила. Он проиграл эту партию, превратив в жертвы всех нас.

Изначальную позицию Булгакова по отношению к советской власти можно охарактеризовать как нонконформистский конформизм. Автор неоднократно выражал готовность, а иногда даже желание сотрудничать, регулярно посылая представителям власти разнообразные сигналы, которые власть не имела ни малейшей возможности считать. Должен сказать прямо: советская власть в лице топовых своих лидеров была удивительно неподатлива и тупа. Точнее, ничего удивительного в этом как раз не было: откуда сыну осетинского сапожника, недоучке-семинаристу иметь навыки, без которых невозможна карьера даже самого заурядного политика? При этом с неохотой вынужден признать, что талант плести интриги у Кобы был, иначе он вряд ли стал бы тем, кем он стал. К концу своей печальной жизни этот человек (если рептилоида[1] можно считать человеком), несомненно, приобрёл некоторые базовые навыки. Для этого пришлось, правда положить десятки миллионов людей сначала в бесконечных чистках, а затем в Великой Войне, последствия которой могли бы быть менее разрушительными при наличии минимального количества профессиональных военных и опытных управленцев[2].

Здесь мы вплотную подходим к проблеме так называемого сталинского мифа в биографии Булгакова. По мнению подавляющего большинства исследователей в 1930 году состоялся знаменитый телефонный разговор, в котором Хозяин обещал своему автору полный карт-бланш и покровительство. Многие булгаковеды, в частности Мариэтта Чудакова, считают, что это событие оказало определяюще-роковую роль в дальнейшей биографии Мастера[3]. Мне же представляется, что никакого влияния не было, как не было и самого разговора. Или же так: некое послание сверху Булгаков всё же получил, но что именно сообщал «великий вождь» своему опальному писателю никому доподлинно неизвестно. Что бы не быть огульно обвинённым в махровой конспирологии, вкратце озвучу свои соображения.

Единственный источник, из которого нам известно о состоявшемся разговоре — показания самого Булгакова. Согласитесь, что свидетель крайне ненадёжный, хотя исследователи творчества дружным хором уверяют нас, что ни один заурядный человек не решился бы на подобную мистификацию. Это правда. Но дело в том, что Булгаков ни разу не был заурядным человеком. Это был великий писатель и великий политик, вполне обладавший теми необходимыми для выстраивания игры качествами, которые напрочь отсутствовали у кремлёвских монстров, начиная с Керенского и кончая нынешними властями. Хотя нынешние, как и поздний Сталин чему-то всё-таки научились. И делают свою работу чертовски неплохо.

Дальше больше: нам известна только одна-единственная редакция якобы состоявшегося диалога, что косвенно свидетельствует о том, что Булгаков выстраивал свой рассказ как литературное произведение, а не как документальное воспоминание невольного участника и очевидца. Для сравнения, попытайтесь прояснить о чём именно говорил Хозяин с поэтом Пастернаком, подлинный разговор с которым состоялся несколькими годами позднее. Единственная растиражированная и поэтому наверняка недостоверная фраза Сталина: «Но он же мастер, мастер?!»[4], касающаяся судьбы арестованного по навету и ожидающего осуждения Мандельштама, всё остальное — версии плохо складывающиеся в оформленный как связное повествование текст.

Итак, даже если разговор имел место, Булгаков творчески переосмыслил и переписал набело его содержательную часть. Будучи превосходным игроком, он отчаянно блефовал, и победа в этой партии, как и многих последующих, по итогу осталась за ним. Он получил всё, на что мог на тот момент надеяться: работу и любимую женщину. И всё потому, что чиновники среднего звена, как и выдающиеся исследователи творчества оказались на редкость легковерны, или же просто не стали перепроверять доведённую до них информацию. А может просто побоялись.

Как бы там ни было, автору худо-бедно удавалось существовать в последующие десять лет. А когда обстоятельства изменились, и липовое покровительство Сталина больше никак не могло защитить ни его, ни его близких, Булгаков задумал еще одну дерзкую авантюру: он написал этот самый роковой, «закатный» роман…

Хотя самого Булгакова можно без натяжки называть приспособленцем, он, будучи русским человеком других приспособленцев недолюбливал и всячески клеймил их во всех своих известных произведениях, включая снискавшую одиозную славу пьесу «Батум» — по сути откровенный гимн нонконформизму юного Кобы. На первый взгляд «Мастер и Маргарита» продолжает эту тенденцию, однако при более пристальном рассмотрении роман открывается как декларация полного и достаточно неблаговидного соглашательства. Есть правда один небольшой, но определяющий всё нюанс: важно понимать перед какой силой стоит безоговорочно капитулировать, а на какую жалко тратить своё великолепное презрение.

Разумеется, упорно транслируемое моим давним приятелем Димой Быковым мнение, будто роман писался для одного читателя — полнейшая ахинея. Однако, это вовсе не означает, что среди всего прочего текст не содержит себе послания даже не для кремлевского горца, который весь из себя сталин-сталин-сталин, а для легиона мелких деспотов, раболепно копирующих предполагаемые паттерны поведения своего мифологизированного лидера. Надобно сказать, что послание это весьма неприятно, как и для его адресатов, так и для нас с вами. Булгаков приводит в пример начальникам своего литературного сатану, отличающегося не только бескомпромиссной беспощадностью, но и изощрённым дьявольским умом, которого реальные начальники, по мнению автора напрочь лишены. Впрочем, не исключаю вариант, что Булгаков, будучи по природе человеком поразительно умным, что-то знал о внешнем управлении страной. Ну или, во всяком случае, о чем-то подобном догадывался. Некоторые исследователи, в частности писатель Варламов, полемизируя с Димой Быковым и Чудаковой утверждают, что прототипом Воланда стал английский посол Буллит[5]. Эта трактовка крайне поверхностна и нуждается в коррективах, однако она не лишена внутренней логики.

Но, рассуждая так, мы можем ошибаться. Весьма вероятно, что ни о какой большой игре наш писатель был ни сном, ни духом. Просто в его голове крепко засела некая избитая формулировка, нечто вроде знаменитого высказывания очередного фейкового Бисмарка:

Россия — это страна, которая управляется непосредственно высшими силами, иначе никак невозможно объяснить столь продолжительное и успешное её существование, —

Не важно, что ничего подобного Железный канцлер не говорил. И не мог сказать, потому что был человеком неглупым. Имеет значение лишь то, что подобные высказывания прочно застревают в головах, подобно пуле, выпущенной неумелым самоубийцей, которая не достигает цели, но наоборот: портит остаток и без того совершенно невыносимой жизни[6]. Возможно именно высшие силы Булгаков и имел ввиду, когда писал свой роман. И вполне естественно, такой страной как советская империя мог управлять только недобрый разум. Поэтому доктор Воланд — ровно тот, за кого пытается себя выдавать. Ну или не совсем тот. Есть версия, что это эдакий Хлестаков инфернального мира, пребывающий в город незадолго до явления настоящего ревизора. Правда, неугомонные носители духовных скреп, пытаются обратить наше внимание на тот факт, что сатана (или самозванец, изображающий такового) вместе со свитой покидают Москву накануне Пасхи. Это могло бы вселить в нас некоторую надежду, если бы Булгаков не показал достаточно наглядно и тонко, что надеяться наивным богомольцам в общем-то не на что. А главное: не на кого. Если бы вместо Христа вслед за самозванцами явился бы реальный багровый зверь с рогами, какой-то ничтожный повод для оптимизма еще оставался бы. Потому что ад — это место, где должны действовать хоть какие-то законы. Пусть несоразмерно жестокие, пусть навязывающие едва ли выносимые модели социального взаимодействия, но тем не менее постижимые. Но «Мастер и Маргарита» — это книга о тотальной коррупции в советском аду. Беда не в том, что бал здесь правят хапуги, садисты и палачи, а в том, что места реальных кровопийц и ворюг занимают лица, не способные толком даже воровать или мучить. Это патовая ситуация, в которой могут выжить только махровые приспособленцы. То есть люди, которых нормальный человек, вроде того же Булгакова, не просто презирает. Он испытывает к ним непреодолимое отвращение, доходящее до рвотных спазмов, до безумия.

Наш писатель был человеком с необыкновенно устойчивой психикой. Возможно именно это в итоге и доконало его, поскольку сохранять осознанность в описываемом нами кошмаре достаточно сложно. Тем не менее, он не просто выжил, он оставил нам наиболее достоверное документальное свидетельство о своей эпохи, многочисленные литературные произведения, включая не к ночи вышеупомянутую пьесу «Батум», а также оперное либретто «Черное море»[7].

Но последний, закатный роман не является подобным свидетельством. Это манифест, выдвигающий внешнему миру условия на которых автор готов полностью капитулировать. Возможно, мы никогда этого не узнаем, текст вообще писался в профилактических целях: судя по всему Булгаков до последнего надеялся, что до самого страшного не дойдёт. И не дошло ведь: он умер, так и не предъявив свой последний шедевр миру. Однако же, после его смерти вдова проявила фантастическую активность, в результате чего, двадцать шесть лет спустя роман всё-таки увидел свет, пусть и в изуродованном виде. Даже если бы еще через несколько лет не издали полный вариант, этого вполне хватило бы для того, чтобы превратить каждого из нас в бомбу с тикающим внутри таймером, готовым сработать в самый неожиданный момент. Мир, каким мы его знали между гибелью нашей Россией и публикацией кончился. Реальность превратилась в текст. Текст описывает изощрённый и многослойный литературный ад, из преисподней которого невозможно выбраться. Можно, конечно, сойти с ума, создать очередную версию данного шедевра, и тем самым облегчить немного свою участь. Можно попытаться жить как Булгаков, продолжая делать вид, что нормальный долитературный мир никуда не делся. Но с развитием новых технологий, боюсь, что эта возможность окончательно схлопнется.

В этом романе совсем нет Бога. Тот, кого изображают под видом Спасителя человечества, показан как полоумный идиот, лишенный какого бы то ни было права воздействовать на свою собственную судьбу, не говоря уже о судьбах окружающих. Тот, кого автор презентует как гениального художника, страдает тяжелой и запущенной формой психического расстройства. Надобно заметить, Булгаков как медик прекрасно описал симптомы. Безумие не является следствием судьбы мастера, он заболел задолго до того, как начал писать свой собственный проклятый роман, а возможно именно болезнь была причиной его появления. Не могу не отдать должного великолепной злой иронии автора: чтобы не сойти с ума, он пишет роман о человеке, который пишет роман, потому что сошел с ума. Собственно, это всё что нам необходимо знать о «Мастере и Маргарите».

Есть правда две категории лиц, на которых не действует общее заклятье. Это законченные злодеи и сотрудники разнообразных спецслужб, от Афрания из пилатовских глав, до свиты самого научного консультанта. Чтобы сохранить себя в преображенных авторским воображением советских реалиях, нужно превратиться в отпетого негодяя, исключающего всяческие муки совести из поведенческих сценариев. Пятый прокуратор Иудеи всадник Пилат дал слабину и тотчас поплыл: превратился в аморфный медузообразный кисель. А сотрудники НКВД и гости на ежегодном балу сатаны чувствуют себя превосходно.

Правда, сотрудника органов тоже, как известно, можно разъяснить. Вплоть до пули в затылок. Только ведь, смерти нет.

Как гласит современная народная мудрость: лица, которые некрасиво вели себя в этой жизни, в следующей опять попадают в Российскую Федерацию.

[1] Нет, молодой человек, я вовсе не считаю Сталина или кого-то еще представителями другого биологического вида. Это всего лишь метафора. Хотя согласитесь, что это многое бы объясняло.

[2] На данную тему возможно рассуждать практически бесконечно, но в данный момент это не входит в нашу задачу.

[3] Так эти горе-исследователи совершенно безосновательно называют нашего автора, отождествляя его с его героем.

[4] По злой иронии именно эта фраза сыграла определённую роль в формировании обсуждаемого нами ныне злосчастного романа.

[5] Китаев допускает здесь досадную неточность, а именно: Уильям Буллит был послом Соединенных Штатов с 1933 по 1936 год.

[6] Я много литературы перечитал на данную тему. Если надумаете сводить счёты с жизнью, ни в коем случае не вздумайте стрелять себе в голову, мой молодой друг. Промахнётесь на какой-то сантиметр и последствия окажутся непоправимы. И вообще, не рекомендую пользоваться ни огнестрелом, ни бритвой. Хороший яд — вот оптимальное решение вопроса. Правда где его отыскать, хороший яд? Вместо цианида вам могут подсунуть какую-нибудь гадость, которая ничем не лучше неуклюжей пули. Не говоря уже об эффекте плацебо. Впрочем, плацебо является лишь временной, преодолимой проблемой. Если, конечно, счёт не идёт на минуты. В общем, чтобы избежать неприятностей, рекомендую найти препарат заранее. Это единственный способ всегда сохранять контроль над ситуацией…

[7] Сейчас широко обсуждают версию об авторстве «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка», котя современная когорта латунских, арестовичей и ариманов всячески пытается маргинализировать данную тему. Но мы с вами не будем касаться этой проблемы, для этого необходим отдельный разговор.

8

Китаев замолчал. В наполнившей палату вязкой и темной тишине стало слышно, как Иван скребёт по стене ногтями. Алексей Кириллович лег на кровать и повернулся на бок, спиной к собеседнику.

Пауза длилась пока за окном не засветили желтый фонарь.

— Уфф! — сказал Вакулин, проводя обеими руками по лицу. — Ну круто вы закрутили. Я от волнения все подушечки пальцев сбил.

— У вас кровь на лбу, — не оборачиваясь сказал Китаев.

Иван встал, подошел к умывальнику в углу и попытался разглядеть своё лицо в стекле мутного зеркала. Поначалу был различим только смутный силуэт и лихорадочно блестящие белки глаз. Но совершенно определённо, из зеркала на Ванюшу глядел совершенно другой, малознакомый человек.

— Как думаете, — сказал Вакулин, оборачиваясь к бесформенному контуру Китаева на кровати, — я это я, или меня уже того: отрихтовали?

— Не пугайте меня, мой юный друг. Если всё настолько серьёзно, слова ваши свидетельствуют о тяжелом личностном расстройстве. Как у несчастного мастера, который воображал себя Понтием Пилатом. И Иешуа Га-Ноцри, по совместительству. А я побаиваюсь сумасшедших.

— Могли бы не ёрничать! Нет, если что я в полном порядке.

— Вы не можете быть в порядке, — возразил Китаев. — За последние двадцать четыре часа вы столкнулись с реальностью, объяснить которую, прибегая к знакомым категориям практически невозможно. От такого только у конченного психопата не слетит кукуха!

— Во-первых, — сказал Иван, снова разглядывая своё темное отражение, которое понемногу начинало принимать человеческие черты, — мы здесь с вами уже третий день. Меня в четверг приняли, а сегодня ночь с субботы на воскресенье. Как раз Пасха, то есть из вашего рассказа следует, что всё плохое позади.

— Погодите, еще не полночь. Ну, а если серьёзно: вы ведь не полагаете, что столкнулись в Чертаново с нечистой силой?

— Это вторая неточность, на которую я хотел вам указать. Ни с кем я у этого долбаного пруда не сталкивался. Кроме пары старых знакомых. Я ведь на этого Ёжеча почти полтора года отработал. От звонка, и до звонка.

Китаев обернулся на другой бок и приподнялся на локте.

— Та-ак, — протянул он. — Продолжайте.

— Да я вам, наверное, уже по четвёртому разу рассказываю, — воскликнул Ванюша. Голос его дрожал от внезапно прорвавшейся обиды. Он был зол, в первую очередь на самого себя, потому что не мог простить себя за совершенную беспомощность, потом на целый свет и уже напоследок на Китаева, который оказался человеком в очередной раз обманувшим его ожидания, — вы же и вчера, и позавчера так внимательно слушали, я еще подумал: ни разу такого не было, чтобы люди не перебивали, лапшу свою на уши не вешали. Наверное, он заснул. Но вы не спали, Китаев. Вы вопросы наводящие задавали, да какие вопросы… Можно сказать, вы из меня мою же историю как волшебную ниточку вытянули, распустили, скатали в аккуратный клубочек, а потом заново связали. Вы же жизнь мою распавшуюся во едино собрали.

— Это навыки профессионального редактора, не более того. Я не говорил вам, что в одной из своих прошлых жизней работал главным редактором в одном патриотическом журнале?

— Не говорили. Вы вообще о себе практически ничего не рассказывали.

— Извините, но это тоже профессиональное. Я ведь здесь из-за того же человека, из-за которого и вы тут оказались. Его заинтересовали мои многочисленные профессиональные навыки.

— Из-за Зорана Ёжеча?!

— Нет, из-за Понтия Пилата! — желчно усмехнулся Китаев, — простите, Ваня, но вы болтаете много лишнего. Человек в вашем положении должен очень осторожно подбирать слова. И никогда не произносить некоторых имён.

— Понимаю… — кивнул Иван после некоторой задержки и непроизвольно начал шарить по углам в поисках камер. — Думаете они…

— …наблюдают за нами?! Вряд ли. У них есть устройства, анализирующие нашу мозговую активность и дающие полный исчерпывающий отчет. Одна маленькая программка заменяет собой целый штат оперативников. Ну, понятно, надо чтобы это кто-то читал. Принимал решения. Такого алгоритму не доверят: иначе алгоритм Бог весть что может о себе вообразить. Они ведь не безумцы, Ваня. В отличие от нас. Мы просто не вписались в новый виток развития социальных технологий. Поэтому, как бракованный материал подлежим переработке.

— Тогда зачем…?!

— Нужно вести себя сдержанно? Не знаю. Мне хотелось бы до последнего оставаться человеком. А человек молчит. Так, во всяком случае, его характеризует латинская максима.

— Но ведь нельзя так просто сдаваться! Нужно пытаться их остановить?

— Кого? — горько усмехнулся Китаев, — каким образом? Думаете я не пытался? Хотя, вам я тут не советчик. Вы еще молодой, у вас может что-то получиться.

— Думаете?

— Честно? Нет. Но останавливать вас бесполезно. Сам остановитесь, когда поймёте с чем связались. Если не будет поздно.

Он замолчал. Глаза Ивана привыкли к недостатку света, ему наконец удалось разглядеть отражение, на лбу которого отчётливо проступали три темные полосы.

— Вы правы, — сказал Ванюша, — пальцы кровоточат.

Он открыл кран и стал умываться.

— Дам только один совет, — сказал Китаев, когда Иван закончил, — как бы оно не повернулось: в первую очередь берегите себя. Если будете поставлены перед выбором: попытаться спасти мир или спасаться самому, не раздумывая уносите ноги. Если не поздно.

— Человек, который привёз меня сюда… Он обещал поддержку, если начну сотрудничать.

— В первую очередь я не стал бы полагаться на слова таких людей. Знаете, зачем вы здесь?

— Догадываюсь…

— Чтобы оказывать на меня давление. Не думал не гадал, что окажусь в подобной ситуации… Вокруг меня как будто бы вертятся судьбы мира.

— Что им всем от вас надо?

— Знаете, это долгий разговор. Давайте отложим его до более подходящего случая.

Китаев попытался лёжа снять с себя халат, потом потянулся за простынёй, развернул её, накрылся и снова отвернулся к стене.

— Не хотите говорить о себе? — спросил настойчивый Иван.

— Не сегодня. Давайте спать, Ваня. Доктор говорит, что я не должен перетруждаться.

Вакулин послушно вернулся к своей постели, лёг.

— Алексей, — спросил он через какое-то время, — вы не спите?

— Что вам надо?

— Этот человек… Николай Николаевич… Полагаете ему нельзя доверять?

— В вашем положении я бы не доверял никому.

— А вам?

— Мне в первую очередь. Ваня, я правда устал. Давайте не сейчас.

Вакулин обижено шмыгнул носом и закрыл глаза.

Больше они не говорили.

9

Разбудили его чьи-то голоса. Говорили тихо, как будто опасаясь чего-то непоправимого.

— Поймите, только я могу вас защитить… Я устроил вам этот санаторий, откуда вас трудно будет достать. Разве что только… если они зашлют сюда своего эмиссара под видом больного. А персонал проверенный: все эти верочки, настеньки и вплоть до главного врача работают на меня. Не на меня лично, но на нашу организацию. Здесь мы поправляем здоровье.

— Умно. Если вдруг мне повезёт выбраться из переделки живым, это должно компрометировать меня.

— Не говорите ерунды! Никто, совершенно никто не покушается на вашу жизнь. И тем и другим вы нужны живым, причем в здравом уме.

— Их интересует мой мозг, но не я. Если бы у них была возможность сохранить мозг, избавившись от тела, они непременно бы ею воспользовались. Хотя… они ведь так это и делают. Вы полагаете, лежать в коме и наблюдать за своим клоном со стороны лучшая участь, чем простая проверенная многотысячелетним опытом верная смерть? Они ведь не оставят всё как есть?

Проскурин (первый голос очевидно принадлежал ему) не отвечал.

— Вот видите… Вы даже не пытаетесь мне врать.

— Я обещаю сделать всё, чтобы сохранить за вами свободу выбора. Кроме того, когда мы закроем этих мерзавцев…

— Если вам удастся совершить захват «Неокортекса…»

— Речь не идёт о захвате. Преступники должны получить по заслугам.

— Если бы все преступники получали по заслугам, мы бы давно жили в национальном государстве, а не в этой гибридной симуляции. Но, даже если предположить, что отдельные преступники получат по заслугам, вы, или ваше руководство вряд ли этим ограничитесь. «Неокортекс» в умелых руках способен дать ничем не ограниченную власть над электоратом. Вы не можете этого не понимать, поэтому не упустите своей возможности.

Проскурин долго молчал.

— Почему вы так нас ненавидите? — спросил он, только когда понял, что Китаев не намерен продолжать, — я не спрашиваю: за что, заметьте.

— Я был одним из вас. Представляю на что вы способны. И не собираюсь дважды вступать в одну и ту же реку.

— Какие еще реки!? — рассердился Проскурин, — какие еще берега кисельные!? Не были вы одним из нас, никогда. И понятия не имеете о том самоотречении, из которого состоит наша служба. Если вы перекладывали с места на место бумажки в засекреченном отделе…!

— Если вы заговорили о жертвенности, — не дослушал Китаев, — то бишь о самоотречении, то могу твёрдо заявить, что ни от кого и не от чего впредь отрекаться не намерен. Русские и так достаточно насамоотрекались. И в ХХ веке, и в нынешнем…

— Какие русские, какая жертвенность?! Слушайте Китаев, вы вроде бы производите впечатление неглупого образованного человека. А послушать вас… Мы же не на митинге.

— Ваше руководство закрыло нам эту замечательную возможность. Люди от души постарались.

— Не валяйте дурака! Я понимаю: вы обозлены, потому что ваша замечательная карьера рухнула. Вы ведь грезили о лаврах народного трибуна… Только знаете, Китаев: каждый человек хорош на своём месте. Я на своём, вы на своём…

— Ага. Поэтому меня и упекли в эту психушку.

— Есть жалобы на персонал? С вами плохо обращаются? Против вас применяют может быть шоковую терапию.

— Книжек не дают и телефон отбирают.

— Потерпите. Это для вашей…

— Для моего же блага. Знакомо.

— …для вашей безопасности. У вас же есть ноутбук соседа. Кстати, как вам мой подарок: пацанчик, по-моему, подаёт надежды.

— Его сломают. Не вы, так другие.

— Я не стану. Не мой метод. Предпочитаю работать с людьми, имеющими искренние и твёрдые убеждения.

— …с такими как я.

— Он не такой как вы.

— Да, твердых и искренних убеждений я у него не заметил.

— Ну это дело наживное. Поработаете с ним недельку–другую, запоёт он с энтузиазмом под вашу дудку.

— Я не располагаю таким количеством времени. Как мне кажется, счёт идёт на часы.

Вакулину до сих пор казалось, что это сон. Это и было похоже на сон: он долго лежал, не позволяя себе ворочаться, чтобы не потревожить соседа. Потом начал со скуки считать чертей: он почему-то всегда предпочитал чертей слонам или овцам. Черти ведь намного забавнее, у Ивана они представлялись маленькими, мохнатыми необыкновенно юркими и совсем лишенными инфернального послевкусия. Как в мультике: рогатые милые зверушки, отдалённо напомнившие обычных советских школьников.

Теперь он приоткрыл глаза и увидел присевшего на край стула Проскурина: в белом халате поверх багрового худи.

— Вы мне это бросьте, — сказал Проскурин человеку на соседней кровати и погрозил пальцем.

Нет, это больше не напоминало сон.

— Мне кажется, всё закончится еще до утра.

— Вас, конечно, могут навестить… Будут запугивать, или сулить золотые горы. Но этим дело и ограничится. В персонале я уверен.

— Спасибо за заботу.

— Пока не за что. Или я могу отвезти вас в другое место, если вы готовы немедленно дать показания.

— Знаете, полковник… А мне начинает нравиться Радловский. По крайней мере он русский человек. И пытается сделать всё по уму. В предлагаемых обстоятельствах. Почти как этот балбес.

…Нет, я не балбес, подумал Иван, догадываясь что сосед показывает в его сторону.

— Почему вы пытаетесь повесить всех собак именно на Радловского, а не на того же…

— …потому что на Зорана у меня ничего нет. Потому что не Зоран устранил Гуннара Мяаэ, единственного законного наследника, который мог претендовать на контрольный пакет акций KSV! Потому что после его смерти Радловскому расчищен путь к креслу генерального директора.

— Я слышал, его не избрали на последнем заседании Совета…

— Вы поразительно информированы, особенно для человека, не имеющего связи с внешним миром. Но это лишь вопрос времени. У Зорана нет шансов. Он исчерпал все возможные рычаги давления.

— Если вы закроете Радловского, шансы у него не просто появятся.

— Поймите, Китаев, я не собираюсь останавливаться, пока не разворошу всё это осиное гнездо. Пока я чего-то стою, граждан Российской Федерации не будут превращать в зомби!

— Вам это прекрасно удаётся и так, без всякого применения высоких технологий. Что ж, полковник, спасибо за заботу. Но мой ответ остаётся прежним…

Иван продолжал тихо лежать с закрытыми глазами, а когда снова открыл их, на месте Проскурина сидел уже совершенно другой человек.

10

Лицо нового посетителя показалось Ванюше знакомым. Это был худощавый юноша с острыми скулами и длинными до плеч смолянисто-чёрными волосами, в больничной одежде. Очевидно его определили в соседнюю палату.

— Вот значит под каким видом он послал вас уговаривать меня, Александр Илларионович, — говорил Китаев, — что ж, надо отдать господину Радловскому должное. У него специфическое чувство юмора.

— Мне ничего не говорит внешность этого молодого человека. Как и того, под видом которого я некоторое время находился в Крыму.

— Ну разумеется…

— Более того, мне не давали никакого особого задания. Просто попросили встретиться с вами…

— Умно… — сказал Китаев и поцокал языком. — То есть, я хотел сказать… ладно, неважно.

— Вы были знакомы с этим юношей? — спросил ночной посетитель. — Насколько я понимаю, его нет в живых…

— Его никогда не существовало. Это фантом, симуляция, воспоминания. У нового главы «Неокортекса» есть странное навязчивое пристрастие: создавать чучела своих бывших друзей. Это затратно и совершенно неоправданно, поскольку прототип нельзя использовать без образца достаточно продолжительное время. Машины сходят с ума.

— Вы поразительно информированы, — заметил гость.

— Вам никто, наверное, не сказал, но некоторое время назад я добровольно принимал участие в этом дьявольском эксперименте. Однажды, года два назад ко мне обратился за консультацией некто Карл Мяаэ. Он был мозгом всей этой авантюры. Я с радостью согласился поработать на него в качестве политтехнолога. Меня всегда интересовал спектр проблем, связанный с внедрением искусственного интеллекта. Это до сих пор входит в круг моих интересов.

— Вы разошлись в этических вопросах? — спросил юноша, изогнув левую бровь.

— Если считать этическим вопрос собственного выживания, а также участия в эксперименте моих близких, то можно сказать, что так. Хотя, буду честен с вами, пока они не попытались создать мой прототип, их деятельность не вызывала во мне никакого морального протеста.

Китаев замолчал. Юноша низко опустил голову. Очевидно он ждал продолжения.

— Я не думал, что доживу до этого момента, — продолжил Китаев. — Вам должно быть еще тяжелее смириться с мыслью, что эпоха людей внезапно закончилась. Хотя нельзя сказать, что нас к этому не готовили.

— Я не считаю, что на человеке пора ставить крест, — возразил посетитель и посмотрел на Китаева.

— Вы пытаетесь отрицать очевидное. Пока я работал с Карлом, я тоже наивно полагал, что меня это не коснётся. Как видите, они не делают исключения ни для кого.

— Меня заверяли…

— Что это ваша единственная миссия?! Окститесь, Мурашевский, вы же всё-таки настоящий гуманитарий, а не поверхностный болтун. Вы должны довольно чётко себе представлять на что способны люди, а на что они не способны…

Юноша нетерпеливо передёрнул плечами.

— В самое ближайшее время уникальных прототипов введут в массовое производство. Это вопрос пары лет, а вполне может быть, что счёт идёт на месяцы или даже дни. Не исключено, что это происходит прямо сейчас. Люди исчезнут. Их место займут такие вот манекены, как этот несчастный, которым теперь пользуетесь вы! Правда я по привычке продолжаю надеяться, что не увижу этого. Но моя надежда мало чем подкреплена.

— Никогда не надо сдаваться… — сказал гость.

— Странно, что это говорите мне вы, Мурашевский. Я же ковырялся в ваших мозгах и твёрдо могу утверждать, что вы предвидели нечто подобное. Хотя и воплощали свои прозрения в смутных поэтических образах…

— Поэзии лучше удаётся понимать мир, нежели сухому выхолощенному рассудку…

— Да-да, можете не объяснять, я тоже пишу иногда стихи… Нет, Александр Илларионович. Здесь я с вами категорически не согласен. Никаких функций, кроме психотерапевтических, поэзия не несёт.

Некоторое время оба молчали.

— Знаете, этот молодой человек в тело которого вас обрядили, тоже был поэтом, — сказал Китаев. — И как большинство поэтов плохо кончил. Иногда мне кажется, что у вселенной есть чувство юмора. Правда это весьма специфический юмор.

— Это человеческое, — возразил юноша. — Человек преображает всё, к чему прикасается. Мир без людей был бы бесчеловечен.

— Будет, — пообещал Китаев, — возможно вы даже застанете.

— Это абсурд.

— С человеческой точки зрения, несомненно. Только те кто переживёт переход в сингулярность уже не будут людьми. Не расстраивайтесь, в человеке нет ровно ничего, о чём нам следует жалеть. Кроме нас самих.

Посетитель не отвечал.

— Такое ощущение, что это не вы, а я пытаюсь вас перевербовать, — усмехнулся Китаев. Он лёг и уже знакомым Ивану движением потянул на себя простыню.

— Взгляните на моего соседа по палате, — предложил он гостю. — Ванюша, славный экземпляр для которого переход в новое состояние произошел совершенно безболезненно. Мы с вами просто обременены ненужным жизненным опытом, Мурашевский. Разве великие мистики не призывали отречься от того культурного багажа, который мы считаем человеком? Может быть на самом деле человек — это синергия биологического организма и машины?

Юноша обернулся и некоторое время разглядывал Вакулина с отстранённым брезгливым любопытством. Иван сжался.

Что он такое говорит?! — думал Ванюша, — неужели меня уже того?! Не может быть!

— Извините, но мне нужно отдыхать, — сказал Китаев. — Нейросеть неутомима, бренное же тело немощно.

Юноша встал.

— Я зайду позже, — пообещал он. — Вы меня несколько озадачили, Алексей Кириллович. Нужно переварить наш разговор.

— Прощайте, — сказал Китаев. Постарайтесь заключить с ними наиболее выгодную для себя сделку. Не надейтесь, что всё образуется само собой…

Они снова остались вдвоём.

Лежа на спине, Иван в сотый и в тысячный раз прокручивал в голове услышанное. Нет, не может быть, чтобы… Я бы почувствовал. Прототипы ведь не нуждаются в пище или во сне… или нуждаются?! Должен же быть какой-то маркер, позволяющий определить реальное положение вещей… Что если вскрыть себе вены на запястье?! Должна потечь кровь. Или они научились имитировать любое физиологическое проявление?! Нет, с венами не вариант: скрутят, переведут в психиатричку, а там ты совершенно беззащитен перед от произвола медиков. Или если попытаться пробить стену?! По идее прототип должен обладать неимоверным запасом прочности. В прошлом году, я слышал, Радловский нечаянно сломал одну куклу, обладавшую потрясающим натуралистическим свойством с человеком… Они тогда еще не догадались использовать эффект Чернова! Вот оно! Отражение в зеркале! И вообще, у Чернова должны быть слепые зоны: не может никакая иллюзия достигать полноты. Да что я мучаюсь: нужно утром спросить обо всём Китаева, напрямую. Хотя: зачем ждать утра?!

— Алексей Кириллович! — шепотом позвал Ванюша. — Китаев, вы спите?

Никто не отвечал.

Наверное заснул… А может быть просто делает вид, не желает общаться?! Надо бы проверить.

Ванюша резко сел на кровати и открыл глаза. В палате кроме него не было никого. Сквозь опущенные шторы проникал серый утренний свет. Постель Китаева была смята, а простыня валялась на полу, как сброшенный саван, из которого словно бабочка из кокона восстал воскрешенный.

11

— Я дома! — сказал Ёжеч, ставя на столик у дверей английский дорожный саквояж.

Никто не отозвался. Ёжеч достал из кармана ключи, запер входную дверь и переобулся в мягкие комнатные тапочки. Потом из выдвижного ящика он достал лакомство для собаки, сложил губы трубочкой и тихо свистнул. Если у вас успело сложиться не вполне корректное впечатление, будто всё, к чему прикасался или что делал Зоран Ёжеч выходило замечательно, у вас может вызывать досадное недоумение ничтожный, но неоспоримый факт: свистеть он не умел, от слова совсем. Это, однако, не помешало. Из дальнего конца коридора, жизнерадостно и совсем негромко пыхтя, навстречу хозяину вышел огромный кудлатый пёс.

Он несколько раз ткнулся носом в тыльную сторону ладони. Ёжеч потрепал собаку по холке, после чего они вместе проследовали в гостиную, где человек уселся в удобное кресло у кем-то разожженного камина, а пёс, получив из рук хозяина угощение улёгся у его ног. Старуха, очевидно, еще спала. Она никогда не вставала до возвращения своего прототипа. Ёжеч смотрел на желтоватые языки пламени, слушал умиротворяющий треск поленьев. Рука его монотонно трепала собаку по загривку. Он ждал. Последние двадцать лет его жизни состояли из череды терпеливых ожиданий. Это если по человеческим меркам.

Минут через двадцать ключ снова повернулся в замке, Татьяна Дмитриевна вошла в квартиру, сняла туфли на высоких каблуках и босиком проследовала в ванную. Перед тем, как упаковаться в солярную камеру, она обычно принимала душ и чистила зубы. Муж оригинала старался делать всё, для того чтобы их пути внутри дома никогда не пересекались. Он считал, что даже один вожделенный взгляд на превосходно сработанную копию может расцениваться как измена по отношению к совершенно поблекшему оригиналу. Вместе они появлялись только на публичных приёмах, на которых положение обязывало бывать с супругой. При случайной же встрече в офисе Ёжеч, как правило, старался не поднимать голову и проходил мимо.

Сегодня Татьяна впервые нарушила эту конвенцию. Закончив гигиенические процедуры, она появилась в дверном проёме бесстыдно нагая: сердце Ёжеча бешено заколотилось и кровь прилила к лицу. Да и не только к лицу, не будем прибегать к эвфемизмам. Женщина это заметила: на лице её промелькнула самодовольная усмешка. Ей нравилось волновать и сводить с ума. Даже прототипы пачками сохли по ней, не говоря о простых смертных. Реальная Таня никогда не обладала подобным даром…

— Я сделала всё, как ты просил, — сказала Татьяна Дмитриевна, мгновенно превращаясь в холодное и бесчувственное изваяние. — До следующего заседания совета у тебя развязаны руки.

Зоран не отвечал.

— Надеюсь, ты тоже будешь верен данному тобою слову, — сказала женщина. — Я хочу развода. Напоминаю, что в противном случае у меня есть в запасе резервы, позволяющие если не окончательно испортить, то значительно усложнить твою и без того непростую жизнь.

Ёжеч оставался неподвижным. Перед уходом, проклятая кукла совершила напоследок еще одну совершенно не лезущую ни в какие рамки бестактность: быстро на цыпочках прокралась к креслу, наклонилась над ним и чмокнула в щеку. Зоран дёрнулся: кровь опять приливала к разным местам и сердце стучало.

— Можно подумать, что у тебя есть сердце, — набегу проговорила Татьяна, покидая комнату, — спокойной ночи!

Есть ли у него сердце? Ёжеч не знал ответа на этот вопрос: он был превосходным организатором сложных процессов, но совершенно не разбирался в технических вопросах. Судя по реакции на раздражитель, сердце было, и оно вело себя как внутренний орган совершенно молодого человека: совершенно неприлично для того, кто по человеческим меркам давно перевалил за девятый десяток и неуклонно приближался к круглой дате. Оставаясь при этом всё еще человеком, потому что характеристикам прототипов никак не соответствовал. А может быть давно соответствовал, просто техники и врачи упорно продолжали скрывать от него неприятную правду. Подыгрывая, потому что Ёжеч сам ничего подобного не желал о себе принимать?

Дверца солярия хлопнула: это означало, что взбунтовавшаяся кукла наконец-то угомонилась и не будет беспокоить их с Танюшей до следующего утра. А если повезёт, и ему удастся ускользнуть раньше, они вообще не встретятся до самого… Им незачем встречаться: она же ясно дала понять, что собирается начать всё с чистого листа. После разгрома оппозиции в компании…

Дверь приоткрылась. Зоран неосторожно поднял голову: думал, что это жена встала, но нет — это снова была она. Что она себе позволяет?

— Бабушку, когда всё закончится, можешь оставить себе. Мне она не очень нужна! — повела Татьяна Дмитриевна ведьмовской бровью, сверкнула карим глазом и исчезла: на этот раз окончательно.

Разумеется, мы останемся вместе. Вместе навсегда, как иначе? Однако же, она это себе представляет: будет блудить по своим ночным шабашам, а мою Танюшу эти дьявольские сновидения смутят и окончательно перепугают? Надо будет обговорить условия так называемого развода.

— Ничего, переживу как-нибудь! — раздался веселый голос Татьяны Дмитриевны со стороны двери, ведущей в спальню. Очевидно, эта ведьма на сегодня поставила себе цель взбесить его, вывести из себя. Сжав кулаки Ёжеч встал, готовый броситься ей навстречу.

Всё раздражение его тотчас как рукой сняло: в дверном проёме маячила фигура оригинала — настоящей Тани, застенчивой старушки с тихой улыбкой, тонкой трясущейся шеей и слезящимися глазами. Седые волосы падали нерасчёсанными патлами на лоб, она беззвучно смеялась. Чистая душа всегда бескорыстно радующаяся его возвращениям.

— Зорик, это ты? Мне сейчас снился еще один странный сон.

— Пойдём, — сказал муж, аккуратно придерживая Танечку за талию, тебе надо одеться…

Босая, в ночной рубашке едва скрывающей мосластые худые коленки, она послушно проследовала за ним на тоненьких спичечных ножках. Она готова за него на край света, в воду и в огонь, думал Ёжеч, тысячу раз доказывала это жизнью и реальным примером: вместе прошли сквозь игольные уши и медные трубы. И хотя я по праву являюсь тем, кто я есть, без неё я вряд ли смог бы осуществиться: человеку как он необходим партнёр, которому можно безоглядно доверять. И она стала таким партнёром, пускай и не сразу. Пускай ему, словно выполняя пошаговую инструкцию, раз за разом шлифовать её, ломать об колено, чтобы избавиться от того высокомерного гонора, которым дышит её омоложенная копия. Как же всё-таки хороша девка, а может стоит пару раз тряхнуть стариной, перестать корчить из себя святошу? В конце концов, Танюша ничего не поймёт, хотя всё узнает: увидит еще один странный сон о том, как мы молодые предаёмся тому, чего не могли позволить себе в настоящей молодости?!

Тут Танечка неожиданно высвободилась и совершенно замогильным голосом сказала:

— Я всё понимаю. Скажи только: зачем было приводить её сюда?

— Кого?! — Ёжеч растерялся.

— Ту женщину. Я всё знаю. Тебе это необходимо, ты мужчина…

— Ты всё перепутала. Наверное, это Груня, домработница. Работала в клининговой фирме, ну а я подумал: тебе ведь нужна компания. Нанял её на постоянной основе.

Ёжеч говорил неправду: никакая компания Танечке была не нужна. Она всё тяжелее сходилась с людьми, в последнее время вообще перестала запоминать новые лица. Техники и врачи предупреждали: если болезнь будет прогрессировать с такой скоростью, скоро вообще вряд ли возможна окажется связь с прототипом. Необходимо ввести старушку в терапевтическую кому и продолжить общаться с нею через Татьяну Дмитриевну. Но Ёжеч не желал принимать этого. Вот и донежелался.

— Это не Груня, — сказала старуха. — Груню я помню. Я сама принимала её на работу в семьдесят девятом.

— Ты всё путаешь, — сказал Зоран, — бережно беря жену за плечи и усаживая на край кровати, — скажи: а не хочешь ли ты стаканчик горячего чая?

— Я помню. Хотя знаешь, давай и её уволим? Никакая домработница нам не нужна. Я прекрасно могу сама о тебе позаботиться.

— Не можешь, милая, — муж бережно взял её руки в свои и присел перед нею на корточки. — Ты больна. Мы уже обсуждали это на днях.

— Я всё помню. Я пока не сошла с ума.

Зоран печально усмехнулся.

— Расскажи мне о ней…

— О ком? О Груне? Она прекрасно справляется с домом, а главное её достоинство: никогда не попадается на глаза и не открывает рот, пока с нею первым не заговоришь.

— При чём здесь какая-то Груня?! Груня уходит, мы же уже решили…

— Извини, но домработница необходима. Знаешь, чего мне стоило найти на эту роль человека со славянской внешностью?

— Раньше ты не был расистом… Никогда за тобой подобного не замечала.

— Милая, это другое. Ты же не выходишь годами из дома, ничего не замечаешь. Мир изменился. Москва уже не та…

— Чему удивляться, если мы были первыми, кто положил начало этим изменениям. Пока ты не заставил меня уволиться и сидеть дома…

В глазах жены промелькнуло что-то от прежней Татьяны… Что-то недоброе, пугающее, непокорное. У нынешней Танечки было одно неоспоримое достоинство: она стала старушкой покладистой. Совсем не то, что прототип.

— Тебе совершенно не обязательно запираться в четырёх стенах. Я могу попросить Груню, она будет выводить тебя на прогулки.

— Я не нуждаюсь в сопровождающих! Я не сумасшедшая! — Танечка заметалась, пытаясь высвободиться, но Ёжеч крепко держал её за запястья, — …пусти! Пусти! Почему ты ведёшь себя так, будто бы я слабоумная?!

— Это неправда, — сказал Ёжеч. — Я веду себя так, будто ты всё еще остаёшься в здравом уме. Знаешь почему? Потому что я люблю тебя.

— Ты неспособен на любовь, — сказала старушка давно забытым голосом, — ты просто берёшь всё, что захочешь.

— Так поступает любой нормальный человек. Если у него есть средства.

— Люди так не поступают. Потому что у них нет средств.

Зоран промолчал. Это пройдёт, думал он, завтра она проснётся и не вспомнит. Просто еще один временной срез обнажился.

— Это не симптомы болезни, — сказала Танечка. — Мне помогли. Привели меня в дееспособное состояние. Так, что если ты хочешь сохранить то, чего никогда не было между нами, говори всё как есть…

— …я никогда!

— …никогда не лгал, потому что на это не было нужды? Потому что через пятнадцать–двадцать минут я забуду всё, что было сказано? Так вот, в этот раз я ничего не забуду. Так что, придётся лгать, если по-прежнему желаешь отпираться. Только ложь здесь не поможет. Та Татьяна, которую ты уничтожил, превратил в беспомощное трясущиеся существо, была женщиной дьявольски умной. И чертовски проницательной.

— Современные богословы говорят, что падшие духи не отличаются особым умом, — ни к селу ни к городу брякнул муж. — Они просто мастерски отводят глаза. Это как с эффектом Чернова: человек видит только то, что предпочитает видеть, а не то что есть. А предпочтет он то, что решат за него маркетологи.

— Не пытайся заговаривать мне зубы. Кто она?

— Не понимаю о чем ты.

— Хорошо, я тебе помогу: Татьяна Дмитриевна Ларина — выпускающий редактор твоего телеканала. Которая почему-то поселилась в нашей квартире. Она твоя любовница?

Зоран выпустил запястья жены и молча развел руками. Воспользовавшись этим, Танюша извернулась, протиснулась между его коленом и краем постели, после чего молча проследовала в ближайшую ванную. Она почти не тряслась, только сильно волочила правую ногу. Ёжечу ничего не оставалось, как идти за ней.

— Ну так вот, — сказала Танюша, распахнув крышку солярия, так что Татьяна Дмитриевна предстала перед ними в полной своей красе, — ты же обещал мне никогда не делать этого. Ты спишь с ней?

— Даже если бы я попытался, — сказал Зоран, — она бы мне не позволила. Пока я женат на тебе. Ты же знаешь: у неё весьма старомодные моральные представления.

— По крайней мере ей удалось сохранить девичью фамилию, — хмыкнула старуха. — В отличие от меня. Что даёт повод сомневаться, что мы, люди, так уж совершенны.

— Я не нарушал своего обещания, — сказал Зоран, — я никогда не говорил, что не стану изготавливать прототип. Я дал слово, что пока ты жива, эта вещь никогда не заменит тебя. А после твоей смерти… Ты же знаешь, нам пока так и не удалось создать прототип способный существовать в автономных условиях.

— Благодаря мне вы сильно в этом направлении продвинулись.

— Пожалуй. Только всё это иллюзия. Да, некоторые современные прототипы совершают действия, которые можно считать косвенными проявлениями свободы воли. Или самоосознания. Только вот мы до сих пор не знаем, что такое самосознание, или та же свобода воли. Обладает ли ими образец. Или всё детерминировано.

— Я хочу, чтобы ты наконец отпустил меня, — сказала Танюша. — Заодно и проверим, сохранит ли она самосознание и свободу воли после моего ухода.

— Мы обсудим это в более подходящее время, — пообещал Зоран.

— Не будет никакого другого времени, — сказала Танюша и посмотрела мужу в глаза спокойно и твёрдо. — Я умру до того, как снова забуду кто я на самом деле. Я могла бы вообще не дожидаться тебя. Она рекомендовала не делать мне этого: не прощаться с тобой. Но я решила, что это будет как-то не по-людски.

Она молча развернулась и пошла обратно через спальню в гостиную. Правая нога больше не волочилась, и вообще Таня как будто помолодела лет на двадцать и выглядела как женщина предпенсионного возраста, не пользующаяся услугами визажистов и косметологов.

Зоран спешно проследовал за ней.

Она развернулась на середине комнаты и посмотрела ему в глаза. В левой руке у нее оказался стакан с водой, в правой — горсть таблеток, которые она отправила себе в рот. Прежде чем Зоран бросился на нее, Танюша успела всё проглотить и запить водой.

Стакан отлетел в сторону и разбился в мелкие осколки. Зоран повалил Таню на пол, пытаясь засунуть ей пальцы в рот, чтобы вызвать рвотный рефлекс. Она оказалась на удивление сильной и сопротивлялась с остервенением.

Потом он пытался позвонить в скорую, но понял, что им удалось каким-то образом заблокировать его симкарту.

Потом они сидели на полу он, прислонившись к креслу, она — к дивану и долго смотрели друг на друга.

12

— Пора прощаться, — сказала Танюша, — знаешь: хоть я никогда тебя не любила, я благодарна за многое, что ты для меня сделал. Хотя есть вещи, которые я не могу простить. Даже теперь, занося ногу над могилой и уже готовой сделать последний шаг.

— Ты всегда была невообразимо упряма, — сказал Зоран, с трудом переводя дыхание.

— Тебе просто не следовало заставлять меня делать то, чего я делать не хотела. Не всякую женщину можно подчинить своей воле.

— Знаю. Я честно пытался. Иногда мне казалось, что у меня почти получается.

— У тебя обязательно получилось бы. Если бы ты оказался более терпелив.

От бледного лица Зорана отлила кровь.

— Терпелив? — прошептал он, едва шевеля тонкими сизыми губами, — я сорок лет ждал, когда ты полюбишь …полюбишь меня! Не какого-нибудь выдуманного персонажа.Ведь я тоже был когда-то человеком, состоящим из боли и бессмысленного стремления!

— Я любила тебя. По-своему. Но ты хотел слишком многого. Ты ведь сам говорил: у таких как мы не может быть душевной близости.

— Говорил. После того, как ты предала меня.

— Я никогда не изменяла тебе. Несмотря на твою патологическую ревность, которая ежедневно провоцировала меня на это!

Зорана бил озноб. Он плакал.

— Я ведь был человеком. Может не очень хорошим, может с неясными этическими принципами, идущими иногда вразрез с лицемерными нормами общественной морали. Я просто умел ставить цели и добиваться их…

— …почти всегда. Только со мною как-то не срослось.

— …ты превратила меня в свирепое чудовище.

— …я выплакала все глаза.

— …я просто не мог этого выносить! Хотел видеть тебя счастливой.

— … а я стала ведьмой. Тебе не нужна была такая жена, поэтому ты заменил меня резиновой куклой.

— Неправда. Прошло много лет с того момента, когда я понял: у нас ничего не получится. У меня не получилось, и я совсем опустил руки.

— Могло бы получиться, если бы ты принимал меня той, кто я есть. Я же принимала тебя со всеми скелетами в шкафу, с ясным осознанием того, что ты убил Женю и свёл с ума Володеньку. Моя сестра…

— …вот кто не заслуживает прощения. Гремучая змея, настоящая гадина, питающаяся чужим отчаянием!

— …её жизнь ты тоже разрушил. А я поверила тебе, продолжала жить дальше, как будто ничего этого не было. Была тебе верна.

Зоран отполз назад и попытался подняться, опираясь на подлокотник, но порезал руку осколком стекла. Заструилась кровь.

Всё-таки человек, подумал он, отрешенно разглядывая свою ладонь. Полез здоровой рукой в карман за чистым носовым платком и обмотал им кисть.

— Он умер! — сквозь зубы бросил он в сторону Танечки. Твой любовник. Сегодня утром мне доложили.

— Он не был моим любовником, — возразила она. Ни тогда, ни сейчас в твоих ревнивых грёзах. Эта женщина выглядит как я, ведёт себя как я, но я не несу никакой ответственности за её поступки. К тому же, тот мужчина, который выглядит и ведёт себя как Женя ни под каким углом не может им быть. Это даже не Володя, которого ты тоже…

— Заткнись! — рявкнул муж, — я сейчас вообще не о них. Алексей умер. Китаев. И да, если кто-то убил его, то этот кто-то был я.

— Лёша, — тихо вскрикнула Танечка. На глазах её выступили настоящие, не стариковские слёзы.

— Если я на кого-то намеренно и неуклонно обращал свой гнев, то это был он. В молодости всё было иначе. Ни Евгений, ни Владимир на самом деле не вставали у меня на пути. Но Алексей. Наш брак длился уже достаточно долго и ничего не предвещало твоего предательства. И тут этот мальчишка. Мальчишка фук. Фук, ничтожество.

— Ты сильно ошибаешься на наш счёт. Я всегда была тебе верна.

— Конечно. Просто тебе нравилось гулять по весенней Москве с отвратительными мимозами в руках, выставлять свои ноги на обозрение всяких бездельников.

— Любой женщине необходимо иногда чувствовать себя желанной…

— Конечно. И в конце концов нашелся такой, который оценил.

— Ты ошибаешься. Да, у нас возникла сильная эмоциональная связь. Но у этой мимолётной страсти не могло быть никаких шансов. Мне было ведь почти сорок, ему всего двадцать.

— Никогда не понимал Москву с её кошмарной застройкой, — проворчал Зоран как будто в сторону. Мне всегда больше нравился Рим.

— К тому же, в то время ты совершенно утратил интерес ко мне. Как к женщине. Так мне, во всяком случае, казалось.

— Тебя всегда коробила эта сторона нашего альянса. Всякий раз как я нежно прикасался к тебе, ты вздрагивала, как от удара плетью.

— С Алексеем нам было о чем поговорить. Мы ходили в кино, гуляли взявшись за руки по Воробьёвым горам. Это всё. С ним я забывала о том, что жизнь прошла. Казалось, мы ровесники.

— Когда, спустя много лет, я создал твоего прототипа, — сказал Зоран, — это решение далось мне нелегко, но ты была больна и уже никого не узнавала. Карл сказал: еще немного, и сделать это будет невозможно. Я просто хотел попрощаться. И знаешь, что сделала она, едва мы предоставили ей свободу действий? Она разыскала его. Вместе они провели больше месяца. Они сбежали от всех в Средиземноморский круиз. А тебе стало легче. Болезнь как будто отступила совсем. И ты была в превосходном настроении: постоянно смеялась, шутила. Я подумал: может всё обойдётся? Но не обошлось. Они вернулись в Москву. Китаев ясно дал понять, что у него своя жизнь: семья, писательская карьера, общественная деятельность. А ты не сразу, но начала угасать. Медленно и мучительно. Та, другая Татьяна пережила этот разрыв как-то поразительно безмятежно. И тогда я принял единственно правильное решение. Я поклялся превратить его жизнь в самый настоящий ад. Я делал это день за днём, месяц за месяцем, медленно и планомерно. Роботам некуда торопиться. А я собирался сделать из него самого настоящего робота. Не прототипа. Не человека, введённого в кому, превращенного в овоща, но при этом сохраняющего иллюзию свободы воли. Бездушную куклу, полностью подчиненную непосредственно мне. Потом я, наверное, вернул бы ему частичную возможность принятия решений. Возможно даже подарил бы Татьяну Дмитриевну. При этом отобрав всё, на что он её пытался променять. Но он опять обманул меня. Он просто сдох в ту минуту, когда его тело и душа практически были в моих руках.

Теперь Таня плакала навзрыд не скрываясь. Лицо её было перемазано тушью, как в тот день, когда они с Китаевым впервые расстались и она возвращалась на ночном трамвае домой. А за окном лил дождь. Зоран сложил зонт и сел в вагон на одной рандомно выбранной остановке. Таня увидела его, подняла к лицу руку в черной полупрозрачной перчатке и улыбнулась. Как же она была хороша в этом подлинном страдании. Он понял, что всегда больше любил не её, а эту её неизживаемую боль.

— Скоро мы будем вместе, — сказала она. — Яд уже начал действовать.

— Не хочу огорчать тебя, — сказал Зоран, вставая на ноги, — но он вряд ли попадёт хотя бы в ад. После смерти ничего нет. По крайней мере, для таких как этот тип. Ведь он сознательно выбрал небытие, чтобы избежать сюрпризов. Понимал ведь, мерзавец, что я попытаюсь достать его даже с того света.

— Я предусмотрела это, — ответила Танечка, вскакивая с невероятным для старухи проворством. — Поэтому, я иду следом за ним. А бессмертную свою душу оставляю в безвозмездное пользование Татьяне Дмитриевне. На благо у нас одно сердце и одна душа на двоих…

Зоран улыбался.

— Еще один нюанс, — сказал он. — Я недавно раскусил ваш коварный план, поэтому позаботился и подменил таблетки. Сейчас подъедет машина и тебя доставят в заведение, где о тебе смогут заботиться двадцать четыре часа в сутки. Это не обычная клиника с тюремным распорядком, скорее место напоминает дачу. А я буду навещать тебя часто. И прогнать меня ты уже не сможешь.

Здесь прогремел выстрел. Зоран не слышал его, потому что оказался оглушен, но он видел округлённые глаза жены, полные гибельного восторга. А еще он увидел, как из его груди вылетела пуля, прошедшая насквозь.

Он обернулся и успел понять, что ствол в руке Татьяны Дмитриевны направлен теперь прямо в голову жены. Он метнулся вбок, заслоняя её от выстрела и подумал, что сердца ему всё-таки не оставили. Иначе бы он давно уже оказался недееспособен.

Татьяна, в синем халате, наброшенном на плечи и нисколько не предназначенном скрывать наготу, выпустила в него всю обойму. А Танечка сзади, нанесла удар массивным предметом по голове. Скорее всего это была бронзовая статуэтка Дон Кихота…

Когда он открыл глаза, квартира гудела чужими голосами и была наполнена оперативниками. Полковник Проскурин вызывал по трубе бригаду парамедиков и техников.

— Привет шеф, — обернулся он, обнаружив что Ёжеч пришел в себя. — Операция прошла успешно. Сейчас вас подвезут в центр и там немного подлатают. Завтра сможете доложить начальству, что мы переходим к заключительному этапу.

— Сделайте это за меня, — попросил Ёжеч. — Спасибо за отличную работу.

— Благодарю за оказанное доверие, шеф, — осклабился Проскурин, — служу России.

— Оставьте, — отмахнулся Ёжеч, — что с женщинами?

— Обе задержаны.

— Мою жену отвезти в санаторий, вторую отпустить.

Лицо Проскурина вытянулось.

— Вы точно уверены?

— Уверен, — кивнул Ёжеч, — она еще не отыграла свою миссию…

13

На следующий день Фома Геннадьевич Байтов проснулся в своей квартире в Инкермане в положенный срок. Собственно, разбудил его звонок в мессенджере. Звонил Проскурин.

— Здравствуй, Фома Геннадьевич. Как там тебе отдыхается без нас?

Отдыхалось старику превосходно. Вчера они отлично посидели с друзьями на квартире у одного из товарищей, завтра собирались жарить шашлыки на побережье.

— Будь там поосторожней, — покачал головой полковник, — не забывай соблюдать социальную дистанцию.

На это замечание приосанившийся Фома провел пятернёй по голому черепу и отвечал, что беспокоиться не о чем: все члены комьюнити давно переболели модной заразой, кто в лёгкой форме, а кто бессимптомно. Сам Фома Геннадьевич сидел дома дня три, потому что испытывал легкое головокружение и першение в горле. А после сдал анализ и у него обнаружились антитела. В общем, жизнь бывает прекрасна, особенно когда она оборачивается к нам своей светлой стороной. Но для этого необходимо регулярно проделывать определённую работу. Например, дед Фомы дожил до девяносто восьми лет. А всё потому, что когда он вернулся с войны в сорок шестом, он привёз с собой сорокаминутный комплекс китайских упражнений для лиц преклонного возраста. На протяжении последующих пятидесяти лет он делал эту гимнастику каждое утро. И вообще старался побольше двигаться. Эта китайская гимнастика, между прочим, совершенно не известна современным сторонникам здорового образа жизни, потому что люди падки на у-шу и прочую полумистическую пофигень и совершенно игнорируют чёткие и бесхитростные формы.

— …но тебе, полковник, я могу показать, — закруглил словоохотливый старик свой рассказ, — тебя ведь можно поздравить с очередной звёздочкой? Проставляться будешь? А не желаешь ли смотаться на недельку сюда, к нам?

Судя по разговору, Фома давно был с Проскуриным на короткой ноге…

— Очень много работы, — покачал головой полковник, — я, собственно, звоню, чтобы попросить тебя об одолжении.

Фома Геннадьевич настороженно нахмурился.

— …о небольшом одолжении, — спешно поправился Проскурин, — с одной стороны, ты, конечно, человек великого долга, и не мне тебе напоминать, что бывших чекистов не бывает… Но с другой, мы слишком часто злоупотребляли твоей безотказностью. Так что береги себя, набирайся сил. Обратно в Москву ехать не нужно.

Фома немного расслабился.

— Попрошу тебя о сущей мелочи… Через двадцать минут хоровой кружок для ветеранов «Неокортекса-минус». Для тех, что были с нами с самого начала. Проведёшь его за меня?

Фома сдержанно кивнул, после некоторой паузы. Решения он принимал мгновенно, просто это был как раз тот случай, когда необходимо было показать свою значимость.

— Вот и ладненько, — кивнул с экрана планшета Проскурин, потирая свои юркие ручки, — ссылку на конференцию в зуме я тебе скину…

И, не прощаясь отключился, а Фома Геннадьевич занялся приготовлением завтрака. Есть ему, честно говоря, совершенно не хотелось, но процесс приготовления пищи всегда доставлял массу позитивных эмоций. Еще интереснее было с алкоголем. Фома мог выпить много, совершенно при этом не пьянея. Однажды, много лет назад он работал под прикрытием в одном южном городе. По роду деятельности необходимо было непрерывно квасить, и Фома изготовил себе специальную грелку, в которую сливал спиртное из своего стакана, всякий раз, когда внеочередной собутыльник отворачивался. Эх, золотое было времечко, именно тогда ему в первый раз пришла в голову идея после выхода в отставку переехать жить куда-нибудь к морю. Жаль, что планам этим так долго не удавалось осуществиться, настали странные времена: сперва перестройка, потом святые девяностые, а после вообще казалось, что нужно зарабатывать деньги до самой гробовой доски. И ведь как-то получалось их заколачивать!

Так вот, к чему это вдруг пришло к нам на память? С некоторых пор Фома ощущает, что изнутри у него точно такая грелка. И, тем не менее, без выпивки хороший разговор всё равно не ладится.

Он разложил на небольшом жостовском подносике сухофрукты и бутерброды, поставил посередине чашку с капучино: любой барриста позавидует элегантной пеночке, уселся к монитору. До предстоящего стрима оставалось еще минут пятнадцать, и Фома включил музыкальный ролик на ютубе: песни его второй неожиданной молодости. Группа «Аукцион» с её неизменным хитом дорога:

Меня держала за ноги земля, Голая тяжелая земля, Медленно любила переже-

-вывая.

Ровно за две минуты до официального начала стрима, Фома развернул окошко конференции и ввёл пароль. В чате зума было уже полным-полно народа: все галдели, причём каждый о своём, никому даже в голову не приходила святая необходимость помолчать и послушать товарища. С некоторым удивлением для себя, Фома отметил, что в чате ветеранов теперь активно представлена молодая поросль, причем не только сотрудники компании, но и статусные её клиенты, такие как Сергей Любимцев. Тех, с кем они бок о бок притирались все эти прекрасные и долгие годы почти не осталось: наверное ушли, незаметно покинули нас… А куда ушли, если «…минус» гарантирует немыслимо долгое и активное долголетие для всех, кто готов сохранять лояльность? Наверное туда же, куда отпустили самого Фому: это конечно не рай, но на гарантированное место в реальном раю своё нынешнее положение Фома Байтов ни за что бы не променял. И разве могли простые советские люди в самом невероятном сне предположить, что партия и правительство сумеют реализовать такое, причем еще при их жизни?!

Только плохо, что эту планету оставляем мы непонятно на кого. Все эти люди, соединённые мировой паутиной здесь и сейчас, совершенно не отдают себе отчёта в святости момента. Они превращают хоровой кружок в базар, не понимая, что их допустили до святилища, куда совсем недавно путь простому советскому человеку был закрыт. Раньше сюда ломились исключительно через чёрный ход, да и то вряд ли кому удавалось прорваться. Мы, во всяком случае, ничего не слыхали о таких! Оно и понятно: оказавшись на очередных сборах волшебного хора, человечек весь из себя делал вид, что он-то находится здесь по праву. А теперь правила зачисления в тайную группу сделали нарочито демократичными, отсюда прорывается постоянно наше бытовое неумение себя вести. Ну ничего, сейчас мы это поправим.

Фома Геннадьевич удобно раскинулся в кресле и сделал первый аккорд на клавиатуре: для начала отрубил всем рядовым участникам звук. Гул стал намного тише, но не исчез совсем: у кого-то из хористов было право частичного модерирования.

— Прошу внимания! — имитируя интонацию искушенного регента откашлялся в микрофон Фома, — Николай Николаевич настоятельно просил меня заменить его на сегодняшнем заседании вашего кружка. Думаю, нет нужды в особом представлении, потому что большинство из вас и так меня знает. Меня зовут Фома Байтов, и я стою у истоков существования нашей организации на постсоветском пространстве. На протяжении последних тридцати лет выполнял самые причудливые задания руководства, ни одной из миссий не провалил. Собственно, многие из вас, нашедшие в «…минусе» потерянную Родину, сами по себе являются свидетельством небывалого успеха моей карьеры.

В две тысячи пятнадцатом году был отпущен на заслуженный отдых. Активно наслаждался покоем в одном из пригородов города-героя Севастополя. В две тысячи восемнадцатом произошло недоразумение, из-за которого меня повторно мобилизовали. Повторно отпущен на пенсию несколько недель назад и продолжаю активно наслаждаться. Те, из вас, с кем мы ни разу не пересекались, могут поприветствовать меня после завершения основного мероприятия. А теперь, по моему сигналу дружно запеваем!

Фома выдохнул, провел рукой по лысине от лба к затылку, громко крякнул и…

…в руке его аватара появилась светящаяся, как джедайский меч, волшебная палочка. Зелёный маленький человечек взмахнул ею, и нестройный поначалу хор затянул знакомое: славное море, священный Байкал.

К третьему куплету подтянулись те, кто не попадал в ноты. Люди пели и пели, с нарастающим одушевлением, а Фома из своего кресла смотрел на них с неожиданной отрешенностью: он с благодарностью подумал о том, что разработчики ограничили продолжительность конференции сорока пяти минутами. Иначе людям, почти не сохранившим в своих прототипах ничего человеческого, было бы довольно сложно остановиться.

Он почесал шею, перевёл виртуального изумрудного регента в автоматический режим и свернул окошко.

Потом вернулся в ютюб, где продолжил вечер воспоминаний о легендарных хитах русского рока песней Цоя про перемены.