Одуванчики

Когда я был маленьким...

...Солнце светило ярче. Оно было таким жёлтым и большим, каким, кажется, не было и не будет никогда. На него было невозможно смотреть: это сейчас, упираясь плечами в небо, приподнимая глаза в вышину, можно выдержать обжигающий свет в течение секунд двадцати пяти; а раньше, когда до облаков ещё было не дотянуться руками, но так хотелось потрогать их хотя бы одной подушечкой на пальце, на солнце нельзя было сфокусировать взгляда и на жалкие две-три секундочки. Его лучи грели настолько сильно, что даже самый холодный летний день, внезапно накрывавший своим охровым телом пыльные улицы города, казался жарким и томным и плавил мозги.

Воздух тогда был не душной массой, сдавливающей горло в знойные дни, а пряным туманом, пропитанным невоспроизводимой свежестью. И даже несмотря на то, что он был не самого высокого качества и порой отдавал резким запахом канализации, запомнившимся на всю жизнь шутливым ребяческим смехом, ему всё же удавалось окутывать тем великолепным чувством свободы, беззаботности и отрешённости от чуждого тогда и весьма странного Мира Взрослых.

Мы были рады отпускаться в эту хрупкую свободу. Мы с удовольствием забывали обо всём на целые дни, строили планы на три месяца вперёд и с увлечением обсуждали, какие лучше доски прибить к мясистым веткам того раскидистого дерева около школы, чтобы получилась настоящая база: крепкая, надёжная, идеальная.

Не было тогда никаких соблазнов, кроме еды, которую запрещала покупать и есть, тем более грязными руками, мама. Не было тогда никаких ограничений фантазии и творчества, кроме времени, до которого тебя выпускали из четырёх давящих и сковывающих стен, обклеенных жёлтыми обоями с коричневыми полосками, идущими от пола к потолку и обвитыми каким-то странным плющом. Не было тогда чувства вины и ответственности, кроме как за мелкие хулиганства и возвращения домой после назначенного мамой времени.

Не было тогда ничего, кроме солнца, воздуха, земли, бесконечной радости и жизни... Большой, развивающейся, интересной, потрясающей, затягивающей с головой и ногами жизни.

И казалось ещё тогда, что есть они – друзья. Те самые, о которых рассказывал отец, вспоминая свои учебные годы в военном институте. Друзья, одним из которых ты всегда старался быть, постоянно выручая и приходя на помощь, выходя гулять в любое время суток по первому же слову приглашения и выбирая для себя неудобное положение, чтобы другим было хорошо в игре.

В конце концов, всё приходило к своему неизбежному заключению, о неотвратимости которого узнаешь совсем поздно: знойный летний день; с самого утра до самого вечера бродишь в одиночестве; детские площадки, пыльные дороги, дети, играющие друг с другом; на велосипеде или пешком; один; все, кто мог бы выйти и составить тебе компанию, от чего твоя жизнь сразу бы заиграла красками, отказываются, ссылаясь на домашние дела, учёбу, поездки с родителями, планы на вечер... И всё бы было хорошо, если бы только эти "друзья", имя которым знакомые глазу люди, не появлялись на улице после пяти-шести часов, но в других компаниях, шумно проходящих мимо плетущегося тебя.

И после этого нет уже ни планов, ни разговоров о досках и базах на деревьях, ни соблазна купить что-то запрещённое. Оставшееся лето превращается в яростную топь, пожирающую тебя с каждым днём всё больше. В её трясине невыносимо жарко: солнце жжёт так сильно, что от него не скрыться даже в тени. Воздух, нагретый знойными лучами, сдавливает горло, комом проходит в лёгкие, обжигает ноздри. Постепенно чувство свободы, к которой всегда тянулся с особым усилием, меняется на ощущение запертости, пропитанного сверху донизу одиночеством.

Мир Взрослых, от которого удавалось сбегать всё это долгое, но неумолимо стремительное время, наступает на пятки. И с каждым новым днём, месяцем и годом он делает это всё более уверенно.

Весь мир вокруг начинает казаться враждебным – это нагло заставляет думать самостоятельно, учиться принимать решения; это развивает взрослое чувство ответственности, внутреннее «я». В этом, естественно, множество плюсов, ведь такова адаптация человека в обществе. Но когда ты поддаешься этому натиску развития, то сразу же меняешься, сам того не замечая и не понимая...

Приходится быть более скрытным. Взрослые часто не хотят понимать детей, взрослеющих раньше времени: им гораздо удобнее, когда их чадо является ребёнком по всем параметрам. Для кого-то это означает простоту контроля, для других – бесплатную рабочую силу, для третьих – возможность отыграться за своих родителей и своё детство. Из-за разных интересов между взрослыми и их детьми происходят стыки двух миров: окостенелого Мира Взрослых и шатающегося на ногах Мира Взрослеющего ребёнка. Ссоры, крики, недопонимания и прочее – это стоит на пути у ребёнка, который пошёл по дороге раннего развития. Как раз тут скрытность и помогает: если ничего не говорить, не показывать своих чувств, всё держать в себе и справляться самостоятельно, то не будет стыков двух миров, а значит, не будет и конфликтов, приводящих к слезам, боли всех характеров и ненависти.

И вот, изменившись, сам того не поняв, ребёнок взрослеет... Солнце больше не греет так сильно, как было два-три года назад, а холодные дни кажутся серыми, тянущимися и до крика противными: настолько в них тошно. Воздух стал грязным: в нём полно вредных микроорганизмов, от которых чешется нос, текут глаза, хочется кашлять. Постоянно слышен включённый кран: моются руки, но не потому, что мама заставляет, а потому, что появился страх заразиться какой-то болезнью, да и брезгливость берёт верх.

Ребёнок перестал быть маленьким и глупым. Он учёл все свои чувства, которые позволили ему испытать его названные друзья, его родители и родственники. У него развилось мировоззрение, пусть и не окончательное, но уже не пустота под верхушкой черепа. Он стал больше думать о будущем, пытаться найти себя. Он стал закрытым и более чёрствым, позиционируя себя как человека. И этот человек ещё только начинает свой путь, но он уже на несколько голов выше своих сверстников, которые его уже никогда не поймут, ибо он перерос их юмор, их тягу к запрещённому, объекты которой вскоре сменятся на спиртные напитки и табак. Этот человек, обречённый испытывать очаги одиночества до конца своей жизни: оставаясь совершенно один, в плохие дни, после ссор, научился самостоятельности, что помогло ему адаптироваться и отречься от детской глупости.

И теперь, когда он будет вспоминать о тех днях, залитых солнечным светом, о тех пыльных улицах, песок на дорогах которых был горячим, о тех бурных и весёлых разговорах... он будет пытаться забыть это, он будет пытаться забыть себя самого. Ведь ему тогда было плохо: между этими воспоминаниями, а плохо ему было из-за людей в этих самых воспоминаниях.

Когда я был маленьким, солнце светило ярче. От его лучей было приятно прятаться в тени листьев, сидя на толстой ветке покосившегося дерева. С ним было приятно бродить по полям и лесам, изучать узкие тропинки и кататься от города к городу на велосипеде. Оно было моим лучшим и единственным настоящим другом, который не отвернулся от меня ни разу за все годы моей жизни.

Однажды, спустя большое количество детской боли и тоски, я полюбил таскаться везде в одиночку. Я оценил тот шанс, который мне предоставили, и решил воспользоваться им в полном объёме. И это здорово, как оказалось, пусть и несёт с собой тонну существенных минусов, связанных с взрослением и следующим сожалением об утраченном детстве. Но мне бы так хотелось верить, что дети после меня задержутся в своём детстве на подольше; что солнце для них будет ярче гораздо дольше, чем было для меня; что этот мир не сожрет их; что не будут они специально пытаться забыть, а потом жалеть об этом...

Мне бы так хотелось верить... Но с учётом того, как наш мир и дети в нём меняются, верится с трудом.

Остановка идеологий

Михаил проснулся в зашторенной комнате совершенно один. Свет, едва проходивший сквозь толстые шторы тёмно-коричневого цвета, тускло наполнял помещение, от чего в нём было уютно. Мужчина всмотрелся в люстру на потолке, затем перевёл глаза на шкаф слева от него. На верхней полке стояли книги, каждая из которых Михаилу была дороже другой. На полке ниже располагались женские принадлежности: косметика, средства для ухода за кожей и прочее. Ещё на полке ниже мирно стояли фотографии: произвольные и из отпусков. Все снимки были бережно вложено в рамочки и аккуратно расставлены по площади полки: некоторый уголок семейного счастья. Они пестрили улыбками, теплом и семейным согласием.

Протерев глаза двумя пальцами, Михаил поднялся с двуспальной кровати, сев на краю. Он снова взглянул на снимки в рамках, находящихся теперь прямо у него под носом. Немного подержав свой взгляд на фотографиях, он опустил глаза: в них что-то померкло.

Полгода тому назад Михаилу исполнилось тридцать шесть лет – возраст, в котором многие люди расцветают. К этим годам мужчина успел многое сделать: получить высшее образование, окончательно развиться в моральном плане, научиться сдерживать свои эмоции, устроиться на хорошо оплачиваемую работу, пожениться и завести семью. Естественно, было не без косяков: Михаил о многом жалел, и чем взрослее он становился, тем чаще эта жалость появлялась внутри него. «Я не смог найти себя» – снова и снова прокручивал он в своей голове каждое утро.

Всё это были бы мелочи, от которых можно было бы избавиться после похода к психологу или попытки взять себя в руки, если бы не диагноз: не так давно, после странного инцидента на работе, Михаилу поставили ИБС – ишемическую болезнь сердца. Как оказалось, недуг развивался несколько лет и решил дать о себе знать в достаточно неподходящий момент. После утверждения диагноза жизнь Михаила круто изменилась: постоянные походы к врачам, таблетки, лечение. Это ввело его в состоянии моральной усталости и вспышек безэмоциональности, что вскоре уже привело к сбоям и нарушениям курса лечения.

Теперь по утрам, разглядывая фотографии, на которых он был со своей женой чересчур молодой и здоровый, мужчина впадал в ступор и сердечно скучал по тем годам, когда казалось, что до серьёзных болезней и лечения от них ещё очень много времени.

Наконец, оторвав свой прожигающий взгляд от фотографий, Михаил окончательно поднялся с кровати. Резким движением он отодвинул одну штору, затем другую. Яркий солнечный свет заполнил комнату, попав в каждый её уголочек. Зелëно-белые обои поглотили весь уют, царивший в комнате, заменив его на давящую свежесть.

За окном было светло, даже как-то чересчур. Синее небо укрывало всё обозримое пространство.

Михаил почувствовал что-то странное в груди, а после и в голове, из-за чего решил аккуратно пройтись до кухни, чтобы выпить прохладной воды.

Дверь с лёгкостью поддалась ему и открылась практически без какого-либо скрипа, что было для неё странно. Из препятствий остался лишь коридор: белый, с серым линолеумом на полу, тускло освещённый светом из окошка кухни. Был ещё второй, но он сразу же переходил в прихожую. Медленно, но верно, перетаскивая одну ногу за другой, Михаил прошёл по коридору, который находился слева от двери, ведущей в комнату. В этом же коридорчике располагалась ещё одна дверца – в ванную. По щëлочкам между дверью и косяками вокруг неё было заметно, что внутри горит свет; приятно журчала вода: видимо, жена принимала душ с утра пораньше – она любила так делать.

Остановившись, Михаил прислушался. Как маленький сорванец, подсматривающий за девчонкой, он приложил своё ухо к двери, надеясь услышать голос любимой. Но она молчала. Пару месяцев тому назад жена Михаила тоже сильно изменилась: она стала к нему более холодной, её реже волновало его самочувствие; она перестала петь, что напрягало мужчину больше всего. Она пела всегда, но именно сейчас, в такой тяжёлый жизненный момент, перестала.

Возможно, она просто вымоталась со своим мужем. Может быть, стала серьёзнее и ответственнее из-за его лечением. Михаил делал на это ставку и очень сильно боялся потерять свою любимую женщину.

Наконец отстав от двери, мужчина продолжил свой путь. Всё же дойдя до кухни, он взял в руку стакан, мирно стоявший на столе ещё со вчерашнего вечера, наполнил его на весу кипячёной водой из кувшина и, постепенно запрокидывая назад голову, выпил освежающую жидкость залпом.

Стакан опустился на плоскость стола. Солнечный свет приятно проходил сквозь голубой тюль. Утренние лучи, пусть и не такие тёплые, как, скажем, в полдень, согревали участки тела, на которые им удавалось попасть. В ванной перестала бежать вода. Михаил решил остаться на кухне – встретить жену.

Где-то в голове вспыхнул и разросся противный писк. Он был похож на сирену, воющую без конца и края. Мужчина почувствовал что-то неладное: где-то внутри себя.

Дверь ванной отворилась. Михаил не видел этого, но из комнаты вышла молодая на вид девушка с нежной кожей, красивыми и длинными босыми ногами, замотанными в полотенце волосами и длинной футболкой на теле. Футболка кое-где прилипала к мокрым участкам кожи, от чего можно было спокойно любоваться на женскую талию.

Михаил зло оперся о стол и сморщился, как сухой лист осенью. Девушка обошла возвышающееся тело, лишь едва взглянув на него с боку, и принялась складывать в шкафчик над раковиной посуду из сушилки.

Самочувствие мужчины немного ухудшилось: он почувствовал слабость в ногах и лёгкое головокружение. Совершенно неожиданно голову посетила мысль, которой Михаил в миг стал придерживаться: они с женой всю жизнь любили спонтанные идеи, но сейчас это было не про отдых и не про развлечения, это было куда важнее и серьёзнее.

– Ань, – вяло заговорил мужчина, едва приоткрывая рот, – мне что-то нехорошо...

– Выпий таблетку. Она на окне, там. И ложись отдыхать, – девушка ответила очень сухо. Складывалось ощущение, что еë совсем ничего не волновало.

– Да, разумеется, – снова начал Михаил. – Ты не могла бы съездить со мной в храм?

Девушка резко остановилась. Дело было в том, что она не любила всю эту тему: храмы, кресты, иконы... Они с Михаилом были одной веры, но разных её ответвлений. И зачастую то, к чему с детства привык и был приучен Михаил, было чуждо и совсем не симпатизировало Анне. Несмотря на это, они жили крепкой семьёй (до некоторого времени тому назад).

– Миш, ты же знаешь...

– Я помню, что ты всего этого не любишь, – перебил мужчина, – но мне сейчас это важно. Мне нехорошо...

Девушка заметно напряглась.

– Тебе всегда нехорошо... – зло и сквозь зубы произнесла девушка себе под нос.

– Извини, что я у тебя такой... – Михаил не смог подобрать слов.

– Какой? – увлечённо поинтересовалась немного расслабившаяся девушка.

– Тебе это действительно так интересно?

– Начал – договаривай.

– Ань, я тебя умоляю, – Михаил прикрыл глаза и выдохнул, – не стоит использовать мои же фразы против меня.

– А что такого, скажи мне? – девушка взорвалась. Михаил не понял, из-за чего. Она повернулась к нему лицом. В её глазах прослеживалась ненависть. – Почему тебе можно так говорить, а мне – нет? Или это всё из-за твоего диагноза? Ну так давай...

– Ань, перестань...

– Да что перестань? Что?! Сколько можно: мне плохо, плохо, плохо. Мне теперь что за тобой, как собака-поводырь, ходить? Везде и всюду? Да? Я с тобой никуда не поеду! Ты знаешь, как я не люблю всё это... твоё... из твоей религии...

– У нас она одна, потише... – вновь перебил разъяренную девушку абсолютно спокойный мужчина.

– Да замолчи ты! Я никуда не поеду – точка. Если тебе так нужно или так хочется, то езжай сам. Скатертью дорога!

Под эти крики девушка выбежала из кухни и направилась в комнату. Михаил, всё ещё опирающийся на стол, слышал лишь, как хлопнула дверь.

После этих внезапных криков мужчине стало полегче, но он понимал, что это обманка: скоро станет только хуже, просто сейчас у организма сработала защитная реакция на стресс.

Михаил твёрдо решил ехать. Что-то необъяснимое тянуло его туда. Он ощущал непреодолимую нужность в посещении храма.

Кое-как отцепившись от стола, мужчина повернулся и пошёл к двери, ведущей в комнату. Он держался руками за стену, чтобы случайно не упасть.

Дверь была приоткрыта. Видимо, Аня хлопнула с такой силой, что дверь отпружинила от стены. Михаил вошёл внутрь и подошёл к шкафу. На самой нижней полке, которая была закрыта дверцами-ставнями, лежали его вещи. Откинув одну из скрипучих ставней, мужчина достал свои джинсы и ветровку, которую ещё в середине весны решил положить в этот шкаф, а не вешать в коридоре на вешалку.

– Ты все-таки пойдёшь? – спокойно спросила Анна.

– Да, – донеслось из рта мужчины. – Успеть бы только до жары...

– Чудак: летом в джинсах!

На эту подковырку Михаил решил не отвечать.

***

Солнце начинало припекать. В июле жар настигал землю быстрее, чем в любой другой месяц года. Всё вокруг пестрило разными оттенками зелёного, что было приятно глазу. Кое-где на детских площадках уже играли какие-то дети: по одному-два человека. По пыльным и сухим дорогам разъезжали грязные автомобили. А синее небо, под которым сосредоточился этот старый город, состоящий из пятиэтажных советских зданий, казалось бесконечным и глубоким, как океан.

Михаил оставил свою жену дома, не слушая её причитаний, с которыми она провожала его. Было досадно уходить с криками и в ссоре, но мужчина ничего не мог с этим поделать. Он ехал в тесном автобусе, думая, как всё круто изменилось.

Своих бабушек, дедушек, друзей и родителей Михаил пережил. К тридцати шестому году жизни у него осталось лишь два младших брата, с которыми он не то, что не общался, а не имел никаких контактов в принципе, и жена, с которой с недавних пор пошли разлады. Новых друзей нажить не получилось, что привело в конечном счёте к дефициту общения. Сейчас мужчина где-то глубоко в душе испытывал одиночество. После всех услышанных в свой адрес слов, он прекрасно понимал, что остался в этом большим мире совершенно один.

Единственной его отдушиной была солнечная погода. В такие дни было как-то полегче.

Автобус остановился. Михаил протиснулся к выходу и осторожно спустился по ступенькам. Храм был уже как на ладони: осталось только пройти метров двадцать и подняться на холм.

Внутрь активно шли разные люди: женщины, мужчины, бабушки и дедушки. Детей практически не было, а молодых людей так тем более.

Михаил перевёл дыхание и отправился в путь. До цели осталось совсем немного.

Поднимаясь на холм, мужчина рассматривал небольшое кладбище, через которое приходилось идти. Кресты зачастую были деревянные и небольшие.

Солнце палило.

Перед входом в храм Михаил трижды перекрестился и поклонился. На своё удивление он не чувствовал ничего дурного: стоило лишь войти на территорию. Всё как будто прошло, а камней на душе вроде бы и не было.

Осторожно ступая, мужчина вошёл внутрь вместе с остальными людьми. Здесь было тихо, но шумно. Высокие потолки, усеянные изображениями святых, фресками и мозаиками навевали уйму приятных воспоминаний из детства. Запахло свечами и лампадами – этот запах был таким знакомым... Повсюду горели свечи. Верующие люди стояли около икон, молились. Всё жёлтое, золотое, серебряное.

Михаил прошёл в глубь храма. Он не был здесь с далёкого детства. Его охватил стыд: стыд перед Богом за свои поступки.

Мужчина поднял глаза и устремил свой взгляд в самый верх. Внезапно им овладело чувство страха. Оно взялось из ниоткуда и окутало с ног до головы. Михаил опустил глаза и стал резко осматриваться по сторонам. В груди что-то защемило. Боль сосредоточилась сначала слева, а потом распространилась и на правую сторону. С каждой секундой болевые ощущения только нарастали. Мужчина схватился руками за грудь, зажмурился и упал. Тут же на него обратило внимание несколько человек. Они подошли, стали что-то спрашивать, трогать. Но Михаил ничего не слышал и не ощущал. Звон в ушах и боль в груди отрезали его от всего мира. Последнее, что он успел почувствовать, прежде чем куда-то провалиться, – своё учащённое дыхание.

Голова коснулась щекой пола, руки отпали от груди на запястья. Окружённый людьмм, Михаил замер. Кто-то что-то кричал, кто-то пытался помочь, кто-то просто толпился. Но мужчина уже не чувствовал и не знал ничего из происходящего.

Позже врачи констатируют внезапную сердечную смерть, ставшую заключением ИБС. Отсутствие правильного и установленного лечения, стресс, дефицит общения – всё сыграло свою роль и подвело к печальному концу, который можно было бы ещё оттянуть, но увы... Многое происходит в жизни внезапно.

Осьминог

«Так приятно иметь человека, которого любишь ты и который любит тебя. Хорошо обнимать человека, с которым у вас взаимные чувства. В этом есть что-то особенное и неповторимое. Наверное, та теплота, которую ощущает твоё тело во время объятий. Любимый человек всегда будет для тебя самым мягким на свете, даже если он неожиданно станет похож на человека с анорексией. Для настоящей и искренней любви нет никаких условий, рамок. Для неё существует лишь бескрайний горизонт, коснуться которого попросту невозможно. Наверное, поэтому объятия и настолько приятные, что через них выражается пик чувств. Это гораздо приятнее половых утех, воровства и экстремальных ситуаций, из-за которых в крови вырабатывается адреналин. И если говорить откровенно, то самым интимным, что только может быть между людьми, являются крепкие объятия, во время которых два тела сливаются в одно: не на физическом уровне, а на психологическом и моральном – это гораздо сокровеннее».

«Слово за словом из человеческого рта вытягиваются тайные вещи, хранящиеся в далёких закоулках головного мозга. Любая тайна рано или поздно становится явной. Это происходит при разных обстоятельствах: под угрозами, после причинения физической силы или моральной давки, из-за чувства стыда или по доброй воле. Так или иначе, но любые мысли, которые человек скрывает от другого человека, станут второму известны – лишь вопрос времени. Информация может дойти до желающего обладать ею и не от первоносителя. Но в любом случае: как бы что не укрывалось и не пряталось, даже пусть это будет мелочный проступок, всё всё равно станет явным».

«Лес... Смешанный... Сосны, берёзы... Раскидистый дуб справа от тропинки, в чаще... Сосны стоят стеной, скрипят под ветром... Скрип доносится до ушей, забирается внутрь, как многоножка, доползает до барабанных перепонок и массово отражается, передаваясь колебаниями в мозг... Свежо... Откуда-то сверху на тропинку редко падают зелёные листья с засохшим черенком... Где-то высоко в небе тускло, сквозь сероватые облака светит солнце... Его приглушённый свет проходит сквозь ветви и крону и совсем немного доходит его до поверхности земли... Апрель подходит к концу...»

«Жизнь человека похожа на систему координат: каждое событие (x) несёт за собой последствия (y). От этого никуда не деться. К сожалению или к счастью, но всё в мире взаимосвязано. Поэтому следует быть аккуратнее со своими поступками, мыслями и словами. Последствия могут прийти поздно, но обязательно настигнут свою цель».

«Нет! Я не буду грешить! Остань от меня! Нет! Нет!! Выйди! Выйди, прошу! Хватит! Я не хочу иметь с тобой ничего общего! Пудри мозги другим! Уйди! Уйди! Уйди!! Хватит!! Хватит!.. Сколько можно?! Что я сделал, что ты ко мне привязался?! Я не пойду на этот шаг! Я не буду этого делать! Не буду! Не буду!! Отстань!.. Оставь меня в покое...»

«Около открытых окон всегда будет проще дышать. Если только на них не устанавливать сетки. Конечно, они выполняют важные функции: защищают от насекомых, к примеру, но вряд ли у них это получается на ура. Сетки на окнах создают ощущение скованности и искажают мир: через неё он кажется маленьким и серым, жестоким и давящим. Без них же всё гораздо лучше: приятнее смотреть даже на дорожную пыль. Естественно, никто не станет жертвовать своим комфортным сном ради хорошего вида из окна. Но не забывайте, что комары, мухи м прочие назойливые насекомые в любом случае попадут внутрь вашего жилища».

«Прочитать бы сейчас какую-нибудь книгу... Что-то из того, что так давно хотел... Только сначала это что-то нужно приобрести. Денег нет... Как и последние три месяца... Нужно найти новую работу... Экзамены скоро... Тут деньги и книги не помогут... Нет, книги могут помочь, но... Так много всего: и думай, думай, думай... Да, сейчас бы книгу... Просто отвлечься от всего мира, погрузиться в текст, расслабиться... Сон уже тоже не помогает... Вот бы всё поскорее встало на свои места... Тьфу-тьфу-тьфу...»

«Люди – странные звери. То у них ничего нет, и они жалуются; то у них есть всё, а они всë равно чем-то недовольны. Жарко – плохо, прохладно – «простужусь», холодно – отвратительно. Нет ни одного места, ни одного положения, ни одной вещи в мире... человек никогда не будет доволен на все свои сто процентов. Ему всегда будет чего-то не хватать, ему всегда будет что-то не то. И это же не получится исправить. А как? Дай человеку всё, что ему необходимо, и он скажет, что этого либо мало, либо слишком много, либо ему надоело и он хочет в свою начальную точку. Снова тупик! У людей нет внутренней стабильности. С каждым новым поколением это качество всё больше выводится из человека. Им становится тяжелее наедаться как пищей телесной, так и духовной. Отсюда и получается, что чем дальше человечество заходит, тем сложнее ему создать для себя такие условия, в которых оно будет полностью удовлетворено. Так есть ли тогда смысл вообще размышлять на эту тему? И так мыслей в голове полная колода!»

Будьте аккуратны

Сырые ноябрьские вечера порождают в душе тоску и разочарование. Вы можете убедиться в этом и сами, благодаря себе, если в один такой день прислушаетесь к собственным ощущениям и присмотритесь к своему поведению. Некоторые, все-таки присмотревшись, могут сказать что-то вроде: «Тоска – это не так уж и страшно. Пройдёт. Бывают чувства и потяжелее!» В этом, конечно, они будут правы. Но давайте не будем забывать, что одно чувство может порождать другое, второе – третье, третье – четвёртое, и так далее. Если вы не верите, то можете подойти к любому человеку, стоящему на железнодорожном пешеходном переходе и смотрящем куда-то в даль, на рельсы. Нет? Если всë же осмелитесь подойти и побеспокоить, то задайте такому человеку один вопрос: «Действительно считаешь, что всё так тяжело?» Скорее всего человек посмотрит на вас пустым взглядом, задержит его на вашей физиономии на какое-то недлительное время и отвернется, так ничего и не сказав. При такой реакции на ваш вопрос следует молча продолжить свой путь: незнакомец не посчитал вас тем человеком, которому можно было бы высказать хотя бы часть того, что заставляет его стоять на краю моста, у самых перил, и всматриваться в холодную даль, судорожно ожидая нового поезда.

Если же человек, которому вы задали свой вопрос, соизволит сказать несколько слов, то встаньте рядом с ним, облокотитесь на перила, и попробуйте расспросить его, но ненавязчиво, аккуратно и не резкими вопросами. Наберитесь терпения: он сам разговорится; ему просто нужно понять, что его наконец слушают. Для вас просто выслушать труда не составит, а человек получит облегчение и в какой-то мере избавится от мыслей в своей голове...

Да, зачастую у людей, прибывающих в подобном положении на железнодорожном мосту, чересчур много мыслей в голове. И случается такое с людьми разных возрастов: всё зависит от жизненного момента, после которого человек начинает взрослеть.

Похожее, к сожалению, коснулось и одного молодого парнишки. Не будем вдаваться в предысторию. Вместо этого лучше примем всё так, как оно есть: без лишних вопросов, возражений и смеха.

В течение трёх последних дней молодой человек приходил на железнодорожный мост ближе к вечеру, чтобы хотя бы здесь отдохнуть душой. В его жизни происходило множество изменений, которые переживались достаточно сложно. Моральное состояние парня оставляло желать лучшего: всего за восемьдесят с лишним часов он испытал столько всего, что сам успел уверовать в мысль о моральном выгорании (всё действительно происходило слишком быстро).

Сегодняшний день не стал исключением: ситуации и слова из ртов "любимых" людей били по щекам и мозгу будь здоров. И лишь вечерняя прохлада осени успокаивала разыгравшийся за день душевный пожар.

Парень стоял около серо-красных перил с облупившейся во многих местах краской. Справа от него, за плечом, почти полностью скрылось за линию горизонта, нарушаемую многочисленными крышами возвышающихся над землёй многоэтажных домов, солнце. Кусочек его, ещё видневшийся из-за линии, переливался алыми, оранжевыми и жёлтыми оттенками. Со стороны железнодорожных путей дул, остужая скулы, слабый ветер.

Время от времени под мостом проходили поезда: товарные составы, электрички, пассажирские... Парень, каждый раз замирая, с холодным удивлением наблюдал за их движением. Было в этом что-то своё: что-то неповторимое и едва уловимое...

В промежутках между шумными поездами голова молодого человека разрывалась. Так было всегда: в первые двадцать-тридцать минут нахождения на мосту голова пустовала – отдыхала, но следовало прогреметь стуку колёс по рельсам, как она тут же набухала от копошащихся в ней тараканах-мыслях. К подобным "мозговым штурмам" парень привык очень давно (что не удивительно для старшеклассника, будущее которого зависит от него самого и может пройти в армии из-за любой ошибки). И всё бы было ничего, если бы не одна гнойная мысль, поселившаяся где-то в затылочной части черепа со вчерашнего вечера.

«А что... если прыгну? Ну... что? Кому какое дело будет? Просто возьму – перелезу. Пойдёт поезд, а я прыгну – и всё. Больше ведь ничего не будет... А боль перетерплю – всё равно всё быстро закончится... Если прыгну...» – абсолютно серьёзно думал молодой человек.

Всю свою сознательную жизнь он презирал тех, кто совершал суицид или хотя бы думал о нем, а возникновение мыслей о самоубийстве в своей голове считал недопустимым. Но сейчас, опершись на перила, в полумраке, рассматривая железнодорожные пути в свете фонарей, он всерьёз рассуждал над тем, что будет, если прыгнуть прямо сейчас.

В какое-то мгновение он начал представлять этот момент: как перелезет через перила, встанет на самом краю и спрыгнет... Эта картина плавно перешла в рассуждение о том, как будут вести себя люди, любимые им, когда узнают о случившемся. Наверняка ведь кто-то даже сможет сойти с ума – да?

Эти страшные мысли обволакивала. Но страшными они были не из-за того смысла, какой несли в себе... Самым страшным во всём этом было то, что мысль о самоубийстве рассматривалась молодым человеком с полной серьёзностью.

Это чувство, когда ты стоишь на краю и с холодным, пустым, безэмоциональным взглядом смотришь в даль, а в твоей голове витает идея покончить с собой... Память о нём останется с тобой на всю жизнь, если ты сможешь себя пересилить и не поддашься на уговоры в своей голове.

Молодой человек, о котором мы говорили последние несколько минут, смог быстро опомниться и прийти в себя. Сложно передать словами, как ему стало жутко от того, над чем он только что размышлял. Не обращая больше внимания на свои мысли, парень оглянулся: солнца уже не было видно, а зарево таяло прямо на глазах. Тут же он и заметил, что успело похолодать. Откуда-то сверху раздался знакомый женский голос: объявили о приближающемся поезде. Молодой человек засунул руки в карманы, посмотрел ещё раз на железнодорожные пути и перила, на которые только что опирался, и, не дожидаясь поезда, пошёл к спуску с моста.

Попробуйте помочь человеку, если видите, что ему плохо. Многим из нас не хватает банального общения и понимания. Но тем не менее с помощью ...

Миниатюра

Утро.

Весна.

Девять часов шестнадцать минут.

Всю ночь лил дождь. Весьма вероятно, что до часов двенадцати будет пасмурно.

Потолок всё так же язвенно молчал. Сколько бы глаза не прожигали его, он так ни разу и не ответил взаимностью.

Стараясь не шуметь, парень повернул голову: она упала правой щекой на твердую подушку. Рядом с ним под тёплым одеялом дышали. Вздохи были тихими, нежными, приятными. Привстав с кровати, молодой человек оперся на правый локоть и свободной рукой убрал уголок одеяла. Под ним мило сопела красивая девушка: потрясающая, самая лучшая и неповторимая...

Он смотрел на нее так, как будто видел впервые в жизни.

Неожиданно всё внимание перешло на движение под одеялом – ножки зашевелились. Быстро смекнув, парень лег на свое место и повернулся на правый бок, сложив руки под щекой. Девушка начала аккуратно переворачиваться вслед за ним, прямо во сне. Она грациозно легла напротив своего молодого человека, положив одну руку около груди, а вторую засунув под мужское плечо.

Возможно, что она уже и не спала вовсе, ибо прослеживались движения пальцев, кистей и плеч. Но он знал, что она иногда дергалась, когда ей что-то снилось, поэтому лишь улыбался при каждом мелком движении: его это умиляло.

Девушка схватилась за мужское плечо, затем вытащила ладошку, потерла её торцевой частью в области левого глаза и перелегла на спину, не меняя положения ног. Теперь нежные женские ручки не касались молодого человека, но его это ничуть не расстраивало.

Он пожирал её своим взглядом... Красивое и ухоженное личико, шикарные растрепанные и запутанные русые волосы, аккуратные бровки, идеальные мягкие губки, элегантные реснички, нежные щечки, миниатюрный носик – всё это казалось сказочным и невозможным... Парень не мог поверить, что это чудо принадлежит ему.

Веки зашевелились: под ними резко передвигались глазные яблоки. Бровки стали изредка дергаться. Теперь было точно ясно: девушке что-то снится.

Молодой человек снова приподнялся. Увидев, что из-под одеяла высовываются наружу две хорошенькие босые ножки, он взял своё и прикрыл им любимую соню чуть ниже груди. Теперь всё будет в тепле!

После манипуляций с одеялом парень поднялся с кровати и встал на ноги. Он ещё раз посмотрел на свое прелестное чудо: оно уже лежала неподвижно. Было слышно лишь осторожное дыхание: приятное и завораживающее.

Перед тем, как выйти из комнаты, молодой человек успел поймать себя на мысли, что счастлив. Действительно счастлив, абсолютно искренне. И счастье это заключалось в самом маленьком: в тихом и завораживающем дыхании его маленькой принцессы.

Тюль

Тёплый, солнечный августовский день. Компания девочек, убежав под утро из своих домов, направляется к шумной речке через широкое поле: босиком, держа обувь в руках, по траве, достающей до груди. Они звонко смеются, земля щекочет им стопы. Зелёное поле быстро заканчивается. Нужно спуститься вниз, с холма, чтобы оказаться на небольшом песчаном островке, выходящем прямо к воде. Девчонки резво спускаются, держась за тонкие ветки и толстые стволы деревьев, мирно растущих на склоне. Чуть ли не падая со смеху, добираются до ровной площадки и с разбега, прямо в одежде, бросив куда-то в сторону обувку, чтобы её случайно не унесло течением, прыгают в бурлящую реку. Брызги, смех, улыбки на лицах! Детское счастье, которому нет предела.

Девочка по имени Аня со смешным прозвищем Огонëк, которое дали ей подружки за рыжие кудрявые волосы, выплывает из толщи реки на обволакивающий освежающий воздух и начинает брызгаться во все стороны, обливая остальных. В ответ на этот жест веселья девочки начинают барахтаться: брызгают уже не только Аню, но и друг друга. Полная неразбериха! Кто кого? Неожиданно Аня морщится от попавшей в глаз большой капли и моргает.

Закончился одиннадцатый год обучения в местной школе. Ане посчастливилось завершить эту эпопею всего лишь с одной тройкой в аттестате. Девочка она была не глупая, а очень даже смышлёная, но учителя чересчур сильно валили своих учеников, что и способствовало загубленным оценкам. Только Аню это ничуть не расстроило.

На выпускном девушка держалась достойно: ровная спина, гордая походка, искренняя улыбка. А после мероприятия она убежала в лес с парнем, который ей очень нравился.

И вот спустя какое-то время, вдоволь насмеявшись, они засмотрелись друг на друга. Аня утопала в его глазах, вспоминая рассказы девочек о своих первых поцелуях: уже все её подружки к своим семнадцати годам успели нацеловаться и пройти через несколько отношений. И только «непреступная Огонëк» держала своё сердце под замком. Но вот, кажется, эти оковы рушатся. Прямо сейчас, именно здесь всё и случится. Девушка начинает тянуться к лицу парня, едва приподнимая свои руки с колен, на что он отвечает взаимностью. Расстояние между ними сокращается... Губы осторожно касаются друг дружки: так нелепо и неумело. Он целует её, прикусывая верхнюю губку своими. Аня закрывает глаза от удовольствия и нежности и забывается.

Выбраться из посёлка городского типа в современный город и удержаться на новом месте – достаточно сложная задача, с которой справится далеко не каждый. Но Анне это удалось: она попала в институт, об учёбе в котором мечтала с седьмого класса, и закончила его отличницей, чего не удалось сделать в школе; она нашла чудесную квартиру под съем, устроилась на хорошо оплачиваемую работу и даже завела себе кошку, которой дорожила. Единственное, чего Ане не доставало в жизни, так это любви и ласки. С молодым человеком в семнадцать лет не сложилось: через месяц после их первого поцелуя он изменил сразу с двумя девушками. С тех пор Анна относилась к мужчинам с осторожностью и никого не подпускала к себе слишком близко: на всякий случай.

Но в двадцать пять лет случился неожиданный жизненный поворот, которого девушка сильно боялась: она влюбилась сама. В кареглазого, высокого, с хорошим телосложением и приятным тембром голоса, с отличным чувством юмора и головой на плечах. Анна теряла дар речи каждый раз, когда видела его. Вскоре от влюблённости у неё помутился разум: она твёрдо решила, что парень будет её. И это действительно случилось: они начали встречаться, после съехались и жили душа в душу. Этот жизненный этап у Ани в голове был затуманен счастьем.

К сожалению, время имеет возможность утекать. Замечательные мгновения с любимым и любящим мужем в один прекрасный день прекратились. Это случилось неожиданно: мужчина возвращался домой после суток; было темно, лил дождь; на перекрёстке в его машину (с левой стороны) на полной скорости влетел камаз, водитель которого уснул за рулём; шансов выжить не было; покойника собирали по частям в самом прямом смысле этого слова. Анна засыпала с мыслью, что утром или посреди ночи проснётся в объятиях любимого человека, но очнулась вдовой с четырëхгодовалым ребёнком на руках. Двенадцать лет семейного счастья завершились колоссальным горем, края которому не было предела.

Выпускной у девятых классов. Сын Анны, слушая рассказы матери о не окупившихся усилиях в старшей школе, решил поступать в колледж, боясь загубленного аттестата в одиннадцатом классе. Мать, вытирая редкие слезинки на своих глазах, смотрела на своего сына с надеждой, что горесть жизни обойдёт его стороной и что он не станет причиной чьего-либо горя. Она часто моргала, стараясь скрыть боль, сочащуюся из неё вместе со слезами.

Время шло всё быстрее. Оно улетало куда-то вниз по спирали. Его было не догнать.

Бóльшая часть жизни теперь позади, но семьдесят два – это ещё не приговор.

За прошедшие двадцать три года жизнь женщины по имени Анна с детским прозвищем Огонëк, которое осталось лишь в запыленных воспоминаниях где-то в глубине памяти, изменилась в лучшую сторону: тоска по мужу не прошла, но зато наконец нашла свой край боль от утраты; сын выучился, отслужил, удачно женился и купил матери дом; появилось трое внуков: сейчас самому старшему пятнадцать, среднему – девять, а младшенькой – три. Бабушка Аня снова стала счастливой, как это было в недавней молодости.

Тëплый, солнечный августовский день. Сидя в беседке, дыша свежим воздухом, женщина преклонного возраста ловкими движениями пальцев зашивает старый тюль, потрёпанный накануне непослушной кошкой. В её голове одно за другим всплывают воспоминания, а перед глазами вырисовываются картинки: бегут с подружками к озеру; учатся; сдают экзамены; время прощаться – нужно поступать в высшие учебные заведения; муж первый раз поздравляет с днём рождения; рождается сын... Всё это и ещё многое другое как будто бы только вчера было, но нет: всё это произошло очень давно, этим событиям много лет. Лицо женщины собрано и выражает сосредоточенность. На её переносице блестят тонкие очки с коричневыми душками. Она уже не выносит для себя никаких умозаключений, а просто наслаждается каждым новым днём, хотя по её физиономии это часто сложно сказать.

Из дома, расположенного вплотную к беседке, босиком выбегает девятилетний мальчишка – внук бабушки Анны – Борька. Он с улыбкой подбегает к занятой женщине, обходит стол и садится рядом, за женской спиной.

– Бабуль, – хитрым тоном начинает диалог Борька, – а пойдём чай пить? Твой, дачный, с мяткой...

Анна приостановила свою работу и взглянула на сорванца из-за плеча.

– Ну, пойдём, – ответила она с такой же хитростью, едва потрясывая головой и приподнимая подбородок.

– Бабуль, – мальчик потупился, – а ты расскажешь чего-нибудь?

– Чего чего-нибудь? – женщина положила руки на колени, сжав тюль суховатыми пальцами, и повернулась к своему внуку.

– Ну... – мальчишка замялся. – Историй своих... Как, например, вы с подружками из дома на речку бегали... Или как ты с Петькой «Футболистом» дралась в третьем классе... Или...

– Расскажу, расскажу, – перебила Анна разыгравшуюся речь мальчика.

И тут же она вернулась к тюлю, тихо сопящему у неё на коленях. В голову ударило, словно молотком: где-то между извилистых нервов родилась мысль, которую было необходимо высказать, причём как можно скорее.

– Борька! – остановила бабушка мальчика, уже забегавшего внутрь дома. – Иди-ка сюда...

Мальчуган послушно повернул назад и через две секунды уже стоял напротив женщины.

– Ты вот хотел историй?

– Хотел, бабушка! – мигом сообразил Борька.

– Тогда слушай... – Анна приподняла одной рукой край тюля. – Видишь этот тюль? Смотри: какой он тонкий! Такой щуплый-щуплый, да настолько, что через него аж палец можно просунуть. Так вот, Боречка, – она аккуратно взяла его свободной рукой за плечо, – бабушка твоя многое в жизни повидала. Ты можешь это прекрасно видеть по моим историям. И всё, что было мной испытано, что сейчас приходит в мою старую голову в виде воспоминаний, позволяет мне не быть такой тощей, как это жалкий пыльный тюль. Давай и ты мне пообещаешь, что будешь жить так, чтобы в старости, когда ты посмотришь на такой тюль и вспомнишь меня, ты мог бы себе сказать: я прожил такую чудесную жизнь, я пережил столько всего, я так много сделал, что ни о чем не жалею!.. Хорошо? – женщина немного наклонила голову влево, всматриваясь в лицо мальчика. На её глазах выступили слезы.

– Хорошо, бабушка... – скомканно ответил Борька.

Анна больше не произнесла ни слова. Она лишь искренне улыбнулась, надеясь, что внук действительно её понял. В сердце что-то защемило, но женщина не обратила на это внимания. Когда Борька покинул поле её видимости, она принялась заканчивать своё дело, продолжая вспоминать прожитую жизнь и пытаясь найти ответ на недавний вопрос, громко и негласно прозвучавший в её голове: есть ли мне, тонкому тюлю, о чем жалеть в этой жизни?

Поле

Ваня поломал настольную лампу. Это вышло случайным образом: лампа была уже старой и хлипкой; её шнур, который еле-еле держался проводками в своëм гнезде, был воткнут в удлинитель, который мальчик, зацепившись за него, потянул ногой. Как можно было догадаться, потянув удлинитель, Ваня вырвал шнур из нижней части лампы, благодаря которой она всё это время устойчиво стояла. Шнур был вырван со всеми корнями, что отвечало на вопрос о починке предмета моментальным и жёстким «не выйдет».

Разумеется, мальчик сильно испугался. Он боялся реакции родителей и очень не хотел получать по своей пятой точке. Однако Ваня быстро себя успокоил. Как не крути, а лампа была уже чересчур старой: ей пользовались около пятнадцати лет, а ему всего девять. Так что, рассуждая с оптимистической стороны, ситуация была не такой уж и плачевной. Скорее наоборот, она давала повод обновить детали интерьера.

С этими мыслями Ваня спокойно дожил до вечера. Когда его отец вернулся с дневной смены, мальчик честно во всём признался, но получил в свой адрес оскорбления и крики вместо надуманного гуманного разговора. В итоге в качестве наказания родители забрали у него мобильник и запретили выходить на прогулки в ближайшие три дня. Ване казалось, что с ним поступают несправедливо.

Вернувшись в комнату, мальчик упал на кровать и уткнулся лицом в подушку. После этого чувство несправедливости увеличилось, а из глаз потекли слезы. Дело же было в одной старой лампе... «Ну неужели она им дороже меня?» – думал про себя Ваня.

Он плакал около получаса, бесконечно прокручивая слова, полученные в свой адрес. От них внутри что-то сжималось и вызывало новые потоки слëз.

Когда мальчику удалось успокоиться, он вдруг заметил, что лежит в тëмной комнате. На улице давным-давно стемнело: ещё до того, как отец вернулся домой со смены. Ваня сильно переживал, а потом сердился, вот и не заметил этого.

Он лежал неподвижно, на правом боку, смотря в окно. За стеклом ничего не было видно, кроме мрачных верхушек деревьев без листьев, ползущих в небо, как плющ по стене. Они царапали и протыкали его своими ветвями. Ваня смотрел на эту картину с ужасом. Ему не нравились эти деревья: они выглядели подозрительно. Поэтому мальчик перевёл свой взгляд на небо. Оно было чёрным, как смоль. Эта тьма казалось бесконечной. Она затягивала в себя, окутывала с ног до головы. Из неё веяло каким-то странным холодом. «Тогда понятно, почему они царапают его...» – заключил мальчик.

Посмотрев в окно ещё какое-то время, он перевернулся. Его взгляд упал на лампу, всё так же смирно стоявшую на своём месте.

Ваня перевернулся снова, рассердившись. «Уж лучше холодное небо, чем эта лампа. Пусть затягивает меня – мне не страшно!» Но в окно мальчик смотреть побоялся: теперь он смотрел на край своей кровати. Тем не менее, но в его поле зрения так или иначе попадал подоконник.

Испугавшись давления со стороны окна, которое Ваня почувствовал после своих мыслей и которое нарастало с каждой секундой, мальчик зажмурил глаза, схватил одеяло и укрылся по самые уши. «Здесь меня не достанет...»

Незаметно для себя Ваня погрузился в глубокий, но короткий сон. Ему приснилось жёлтое поле, синее небо с редкими белыми облаками и он сам, бегущий куда-то в даль через траву, достававшую до шеи. Он бежал свободно и безнаказанно; чувствовал, как ему легко и хорошо. Но нога в один прекрасный момент зацепилась за что-то большое, и мальчик упал. Однако приземлился он не на землю, а на нечто мягкое и липкое, которое тут же засосало его с головой, после чего он выпал в чёрное небо, которому говорил поглотить себя. И всё осталось позади него: поле, солнце, синева, свобода, дом... Теперь его окружала бескрайняя и холодная тьма, пожиравшая его разум.

Мальчик проснулся в холодном поту. Впервые за долгое время ему приснилось что-то ужасное. Он перевернулся на другой бок, исключая любые зрительные контакты с тем, что поджидало его за окном. Спиной, конечно, тоже было опасно лежать, но зато он хотя бы ничего не видел.

Случайным образом Ваня посмотрел на лампу и задумался: «Если она теперь не работает, то она мёртвая... Значит, её засосало чёрное небо?» Эта странная мысль въелась в голову и уши.

Мальчик лежал, скрутившись в калачик. Он смотрел на собственные колени и думал о чём-то серьёзном.

«Мы ведь все... как эта лампа: мы то включаемся и ярко светим в наши хорошие дни, то не горим и ждём, когда нас включат, чтобы засветить, когда день выдаётся плохим... Белые полосы и чёрные... А если умрëм, то уже не сможем засветить когда-либо... Тогда получается, что все мы всю жизнь проводим в жёлтом поле, а когда приходит конец этой жизни, то оступаемся и падаем в чёрное небо, быстро поглощающее нас. А если я случайно вырвал эти проводки, что привело к смерти... Я тогда убийца? А если так, то такое же может произойти и со мной? Я тоже могу... умереть... из-за какой-то случайности... или по чьей-то вине? А что тогда скажут папа с мамой?»

Ваня захотел пойти в родительскую комнату, но не решился. Эти мысли остались с ним до самого утра и после преследовали какое-то время, каждый раз нагоняя страх. Вспоминая свои размышления, он вдавался в новые, которые гнили в нём, отравляя весь организм. Мальчик впервые сдержал что-то в своей голове, закрывшись от родителей, которых очень сильно любил. А сломанная лампа так и осталась стоять на его столе, напоминая о проступке. Её мёртвое тело решили не заменять и не выбрасывать, а оставить на потеху, чтобы мальчик Ваня впредь был аккуратнее.

Восьмое июля

Начиная с десятилетнего возраста, Коля практически ежедневно получал в свой адрес оскорбительные слова и фразы от собственных родителей. Нельзя сказать, что они его совсем не любили. Но одновременно с этим язык не поворачивается назвать их отношение к ребёнку своеобразным проявлением любви. Мальчик этого тëплого чувства точно не ощущал.

Каждый день Коли проходил, как в тюремном заключении. Если удавалось отпроситься погулять с друзьями или просто поболтаться по городу и его окрестностям в одиночку, то мальчик был чуть ли не счастливее самого оптимистичного и радостного человека на планете. А так как таких дней было весьма мало, Коля вëл личный дневник, который старательно прятал от своих назойливых родителей.

Среди бумажных страниц дневника мальчик оставлял небольшие записи: они были разбросаны в хаотичном порядке и расположены в основном около корешка тетради. В этих записях Коля старался сжато изложить свои ощущения и эмоции, которые он испытал за стенами квартиры.

Сложно сказать, почему родители так по-свински относились к своему ребёнку. Ведь до какого-то момента всё было прекрасно: это была самая обыкновенная семья с хорошим достатком и примерным поведением. Но однажды во взрослых людях что-то щёлкнуло и невинный мальчик оказался заперт в квартире.

Конечно, Коля радовался, когда наступал новый учебный год. Это было для него время небольшого отдыха: до часу или двух дня он находился за пределами своего "дома" и поддерживал живое общение. Но эта радость быстро сменялась осознанием пугающей вещи: после учебного дня родители становятся ещё злее и грубее. Складывалось впечатление, что они вовсе не хотели, чтобы их ребёнок выходил на улицу и общался с кем-либо. Возможно, именно от этого они и бесились.

Как только Коле удавалось выйти из дома, он старался максимально оттянуть момент возвращения. Однако после школы это было сложно устроить. Родители ждали его в назначенное время и при опоздании хотя бы на минуту очень сильно ругали, а иногда даже применяли физическую силу. Поэтому во время учебного года Коля пытался не опаздывать домой из-за попыток растянуть обратный путь.

Но помимо учебного года существовали ещё каникулы. Это время для мальчика было самым страшным и ненавистным. Особенно таковыми были три месяца жаркого и пленительного лета. Дни каникул были похожи на каторгу: издевательства, ругань, заточение. Летом Коля мог часами смотреть в окно на детей, играющих во дворе, пока его не замечал кто-нибудь из родителей и не всыпал по мягкому месту первым попавшимся под руку предметом.

Так мальчик проводил год за годом, страдая на каникулах и отдыхая по пол дня во время учёбы. За пять лет Коля от такой жизни устал, хотя в какой-то мере успел привыкнуть к подобному отношению к себе. Он уже и перестал надеяться, что когда-нибудь всё вернётся на круги своя и будет как раньше. Но как было раньше? Что было раньше? Раньше было как-то по-другому? Мальчик этого уже не помнил. Он даже понемногу переставал верить, что всё может быть как-то иначе.

Коля уже не думал об избавлении. Он больше не тянулся к чему-то новому и перестал чем-либо интересоваться. К своим пятнадцати годам он уже жил без огня в душе. Его глаза напоминали два зеркала: старых, пустых, серых, без надежды и будущего. Он сильно закрылся в себе, из-за чего потерял друзей и лишился всякого общения. Его голова была пуста и спокойна. В ней таилась лишь одна мысль: завтра будет хуже.

***

Ещё одно лето, проводить которое Коля был вынужден в четырёх стенах, наблюдая за весёлыми детьми во дворе. В этот раз июнь выдался чересчур жарким: термометры показывали отметку свыше 30° по Цельсию. Температура то поднималась на пять градусов, то опускалась на два, а квартира проветривалась весьма плохо, поэтому напоминала парник.

Из-за жары, от которой родители Коли усердно пытались спастись всеми доступными способами, у всех помутился разум. Этот июнь показался мальчику самым худшим за всю его жизнь. Он услышал и ощутил на себе настолько много плохих вещей, что плакал через каждую ночь по несколько часов без остановки.

Июль принёс с собой прохладный ветер и понизил отметки термометров до стабильных 22–24° по Цельсию. Начиная с третьего числа второго месяца лета, родители Коли внезапно подобрели... Они стали относиться к мальчику более тепло и заботливо. На их лицах он видел улыбки, слышал в свой адрес мягкие слова и ласкательные формы своего имени. Коля не мог поверить своим ушам и глазам: это были не его родители.

Конечно, такое резкое смягчение не могло продолжаться долго. Уже седьмого числа того же месяца вечером родители Коли сильно выругались на мальчика из-за небольшого пыльного участка на шкафу в его комнате. То, что было сказано в тот вечер, сильно ударило его по голове. Он несколько раз услышал жестокие фразы, раздирающие сердце своими наточенными когтями: «Зачем мы только родили тебя?!», «Ты просто бесполезный нахлебник!», «Лучше бы ты не рождался!», «Кость в горле!», «Самый уставший здесь, что ли?!»

В ночь с седьмого на восьмое июля Коле в голову пришла отвратительная мысль, за реализацию которой он взялся немедленно. Красный от слез, всхлипывая, он впервые за очень долгое время загорелся какой-то идеей, что придавало ему новые силы.

***

Утро восьмого числа для матери Коли началось с синего неба и яркого солнца, согревающего землю. Такая погода ей нравилась: она поднимала настроение.

Пытаясь не разбудить мужа, женщина вышла из комнаты и направилась к санузлу. По дороге к заветной цели она мельком выглянула в проём кухни и громко закричала.

От криков в родительской комнате проснулся мужчина. Он вскочил с постели и с грохотом помчался на крик. С возгласом «Что случилось?!» мужчина подбежал к санузлу и увидел около него свою жену, сидящую на полу, поджав колени к подбородку. Из её глаз текли слезы, сами глаза были выпучены. Женщина словно вжалась в пол и в стену за собой и тряслась, бормоча что-то неразборчивое. Мужчина попытался вытащить из неё хотя бы одно словно, но после безуспешных попыток сдался.

В порыве гнева он нанёс удар кулаком по стене и обратил своё внимание на дверной проём, ведущий в кухню. Переведя взгляд на трясущуюся жену, он понял, что она таращится пустым взглядом именно туда.

Решив, что их сын что-то вытворил в ответ на вчерашнюю ругань, мужчина сжал кулаки, готовясь применить физическую силу, и грозно направился внутрь кухонного пространства.

Там он лично лицезрел картину, которую сейчас предпочёл бы забыть, как страшный сон. Под потолком, на люстре молча висело тело мальчика. Оно висело так же спокойно, как и он вчера принимал все слова своих родителей.

Мужчина замер. Он смотрел на тело своего сына и не мог поверить, что это не просто глупый розыгрыш или чертовски правдоподобный сон. Он попытался оглядеться, чтобы перевести дух и не впасть в истерику, как его жена, и в этот момент заметил исписанный лист бумаги на столе. Аккуратным движением мужчина взял его в руки и обнаружил, что текст на листе написан почерком сына (это было логично, но в состоянии шока человек туго соображает):

«Дорогие папа и мама, вчера вы сказали мне, что я зря родился. Вы повторили это много раз: «Лучше бы ты не рождался!» Я ни в чем вас не виню и прекрасно понимаю, почему вы так говорите. Наверное, я был плохим ребёнком и отвратительным сыном. Простите меня за это. Так совпало, что именно сегодня, восьмого июля, в нашей стране отмечается праздник «Любви, семьи и верности». Исходя из ваших желаний, которые вы озвучили мне вчера, я решил сделать вам небольшой подарок. Я буду надеяться и верить, что он вам понравится. Мне очень не хочется вас расстраивать, а особенно сильно. Мне было тяжело сделать петлю из простыней и наволочек, поэтому надеюсь, что вы оцените мой подарок по достоинству.

Люблю вас, мои родители. Верю, что теперь у вас всё будет хорошо. И простите меня за всё. Я правда старался быть хорошим для вас. До новых встреч».

Медиатор

Несложно уничтожить человека в моральном плане. Достаточно лишь подсылать к нему людей, с которыми он будет заводить дружеские или любовные отношения. Этим людям важно хорошо втереться в доверие, а после, в самый неожиданный момент, предать и бросить. Да, такой способ чересчур кропотлив и тратит много времени, но спустя несколько лет, пройдя сквозь череду предательств и обрушений, человек сломается. Он может не показать этого внешне, может скрывать от всех свою боль, может сгорать в собственном разочаровании... Но рано или поздно вы заметите, что с объектом вашего наблюдения что-то не так: более хмурый или менее общительный, потерял какие-то повадки или приобрёл новые странные привычки и так далее. Эти мелкие изменения будут намекать на удачное развитие событий вашего плана.

Однако перед выбором цели следует учитывать, что все люди разные: у кого-то внутренний стержень будет настолько твёрд и гибок, что его не сломает даже крышка гроба, придавливающая солнечное сплетение к позвоночнику. В таком случае человека лучше оставить в покое, ибо своей стойкостью он скорее заставит сломаться вас. В современном мире таких людей осталось не так уж много: бóльшая часть нашего общества на данный момент представляет из себя «смазливых нытиков», чей разум способен думать только об алкоголе, интиме и дыме. Таких людей сломать труда не составит: надави пару раз с разных сторон и оболочка лопнет (как с прыщом на лице).

И всё же иногда попадаются люди, стойкость и выдержка которых заставляет задуматься: а что я в этой жизни делаю неправильно? И не обязательно идти на изощрённые методы типа такого, о котором мы говорили буквально только что, чтобы задаться этим вопросом и погрузиться в раздумия о жизни и её бренности. Будьте гуманнее! У вас всё равно не выйдет сделать того, что было мною описано... А где вы возьмете столько людей (от пяти до десяти человек минимум), согласных помочь вам? То-то и оно. Поэтому подумайте о гуманности.

Конечно, провести чёткую границу, разделив людей на стойких и слабых, вряд ли получится. Существует множество исключений; есть множество людей, которые одновременно и стойкие, и слабые. Подобные личности терпят всё, во что их макает общество, а по ночам рыдают в своей кровати, что-то бубня себе под нос. Такие люди обычно самые отзывчивые и добрые в отношении.

А ещё есть Тимур Абрамов – это вообще отдельная тема для совершенно отдельного разговора, который сегодня как раз и состоится.

Тимур никогда ни чем не выделялся. Всю свою сознательную жизнь он был обычным человеком со средним складом ума, но без вредных привычек и жажды пошлости. Он много общался и очень любил это дело. Говорить ему было просто необходимо: хотя бы с кем-то, хотя бы чуть-чуть, поэтому в дни, когда он был вынужден оставаться наедине с самим собой, ему приходилось тяжко.

Будучи зависимым от диалога, мальчик располагал открытой душой, добрыми намерениями ко всему живому и живой совестью. Это помогало ему заводить новые знакомства, но одновременно являлось его главной слабостью: из-за своей доброты и простоты Тимур часто попадал в ситуации, в которых им нагло пользовались направо и налево. В конце концов, вся его жизнь свелась к постоянному использованию и манипулированию.

Но самое страшное было не то, что люди бессовестно пользовались открытым мальчиком, а то, что Тимур это прекрасно видел и осознавал. Он абсолютно спокойно принимал тот факт, что для каждого своего "друга" и знакомого он являлся просто удобной в использовании биомассой. Естественно, ему это не импонировало, но он ничего не хотел с этим делать: диалог был для него гораздо важнее, чем собственная честь и благополучие.

Так мальчик и рос: в постоянной атмосфере ненадёжности и обществе манипуляторов. После того, как Тимуру исполнилось шестнадцать лет, его родители начали бить тревогу: им начало казаться, что их дитя очень закрытое и импульсивное. На деле всё было не совсем так: Тимур стал более закрытым – это правда, но он никогда не был импульсивным человеком и не смог в него превратиться. Однако родители видели другую сторону медали, которую придумали сами себе, из-за чего в дальнейшем между ними и их сыном пошли серьёзные разногласия.

Закончив школу в семнадцать с половиной лет, Тимур поступил в достаточно неплохой институт и переехал в другой город. Там он вошёл в новую жизнь, в которой одиночество накрыло его с головой. Парень учился до трёх-четырёх часов вечера, после выходил на рабочие смены по графику «два через один» до двенадцати ночи, а отработав, когда возвращался домой, часто долго не мог уснуть. Ему не давала покоя мысль, что он до сих пор является игрушкой для всех окружающих его людей. Уже поменялись и город, и люди, и место учёбы, и даже появилась работа, а всё равно его использовал каждый, кому только было не лень. Размышления на эту мысль преследовали Тимура: они всплывали в голове всякий раз, когда он оставался один.

И правда, что было с этим мальчиком? Почему ему досталась такая учесть? Истинного ответа на эти вопросы никто никому не даст. Но Тимур для себя оправдание все-таки нашёл.

После окончания первого курса парень почувствовал сильное желание развиваться в музыкальном плане. Он купил себе в музыкальном магазине хорошую акустическую гитару из клëна вместе со всеми дополняющими: каподастр, медиаторы, дополнительный набор струн, и стал жадно учиться игре, да так, что овладел инструментом буквально за полтора месяца. Когда Тимур начинал играть, он чувствовал небывалое облегчение, как будто одиночества в его жизни никогда и не было, как будто он и вовсе не знаком с зависимостью от диалога. И именно это толкало его вперёд, позволяло развиваться.

Однажды, взяв в один прекрасный вечер гитару и свой любимый медиатор, Тимур неожиданно попал в бурю размышлений: он вспомнил множество моментов из своей жизни; подумал насчёт отношений, в которых ещё ни разу не был; вспомнил насчёт друзей, которыми так и не обзавёлся. Мысли напустили тоску, а тоска захватила с собой уже позаботое чувство лишённости, брошенности и одиночества. Тогда-то парень и нашёл ответы на свои вопросы: он просто начал играть на гитаре. Медиатор нежно скользил по струнам, не создавая лишних скрипучих звуков. Парень зажимал аккорд за аккордом, с лёгкостью ставил баррэ и перебрасывал пальцы с лада на лад. И случайно в своей голове он на удочку спокойствия поймал мысль, от которой тут же перестал играть. Сидя в пустой квартире и рассматривая в своей правой руке тонкий медиатор, Тимур с кем-то заговорил: «Видишь его? Он тонкий и слабый и сам из себя почти ничего не представляет. Любой, как и я, может взять его в свои руки и начать создавать музыку. Играть им на своём инструмента, пока он не может делать этого самостоятельно. Так я ему идентичен. Мною так же, как и им, всю жизнь кто-то играет на своём музыкальном инструменте. То один, то другой... А сам я играть не могу, ведь какой там играть, ты только посмотри, какой он тонкий и беспомощный!.. Но он ведь наверняка не может жить без музыки, ибо создан для неё, создан, чтобы её творить. Поэтому с лёгкостью и отдаётся в чужие руки в любое время, так как сам играть не в силах... Вот и получается, что мы с ним, пусть и такие разные, но созданы для одного и того же...»

И Тимур замолчал. Практически навсегда. Он понял, что его тяга к диалогу жила в нём всё это время не просто так: должны быть в нашем мире удобные люди, которыми будут пользоваться. Иначе ведь не будет никакой музыки, а с ней и гармонии. И Тимур это понял, и перестал общаться: стал слишком закрытым и недоверчивым, хотя и продолжал оставаться всё таким же отзывчивым маленьким мальчиком, готовым на всё ради того, чтобы поговорить.

В нашем мире живёт колоссальное число людей, все они делятся на условные классы и виды, но среди них обязательно должна быть хотя бы пара миллионов Тимуров Абрамовых, выполняющих отдельную миссию, свою собственную.

Миг

– Алло, Матвей?

– Да, сестрица, привет! По какому поводу звонишь?

– Матвей... Мама умерла.

Мужчина застыл на одном месте, смотря в небо. Улыбка медленно слезла с его лица, как воск стекает с горящей свечи. Глаза уставились в пустоту, левое колено начало едва сокращаться подобно ритму сердца. Из-под глазных яблок выползли слезы.

На миг он перестал что-либо слышать. В ушах появился противный писк и нагоняющий жути звон от тишины, внезапно сковавшей уши. Всё вокруг словно исчезло, провалилось под землю, испарилось, расплавилось, растворилось.

Матвей уловил какие-то обрывки фраз из динамика мобильного телефона, но вместо ответа на скомканные слова молча завершил звонок и опустил мобильник в карман джинсов. Апрель этого года выдался холодным, но ещё более ледяным его сделали отвратительные внезапные новости, разделившие жизнь мужчины на солнечное до и серое, липкое после.

Правая рука застряла в кармане вместе с мобильником, в то время как левая не знала, куда себя деть: она просто висела, едва растопырив пальцы. Матвей стоял ровно, как бетонный столб на обочине, цепляясь пустым взглядом за синее небо с частыми бело-серыми кучевыми облаками. Мама в детстве говорила ему, что после смерти люди попадают на небо: там им хорошо и спокойно. Эта мысль пронеслась в голове голосом матери, и мужчина заплакал: крупными, частыми слезами. Они скатывались по его щекам и падали на рубашку и асфальтный тротуар, оставляя мокрые следы. Впервые в жизни Матвей осознал, что теперь он не услышит голоса матери в живую. Ещё двадцать лет назад, когда он только переезжал в другой город: поступать после одиннадцатого класса, ему казалось это не таким страшным, ибо он забыл, что родители не могут быть вечными. А сейчас к нему пришло осознание ошибки, которую он совершил. И теперь, когда его слезы стали течь сильнее и составили целые ручейки на щеках и подбородке, Матвей боялся, что забудет голос любимой мамы.

Несмотря на свою загруженность на работе и собственную семью, мужчина старался ездить к маме как можно чаще: раз в месяц или в полтора. Чем старше он становился, тем сильнее его тянуло к ней: он хотел говорить, делиться и рассказывать обо всём, о чем только можно и нельзя, лишь бы мама его слушала. А мама слушала всегда, и отвечала всегда, и принимала всегда, и прощала, и была рядом, и любила... На следующей неделе Матвей взял себе три выходных: он собирался съездить к матери вместе со своей семьёй.

Мужчина опустил глаза и случайно заметил лавочку, стоявшую в метре от него. Скованным шагом Матвей добрался до неё, медленно сел и снова посмотрел на небо. Писк и звон стали проходить: их разгонял голос матери в воспоминаниях, которых мужчина пытался отыскать как можно больше.

Облака медленно плыли по небу, создавая красивые узоры и фигуры, обливаемые жёлтым солнечным светом. «Где-то ты там, мамочка...» – думал про себя Матвей между поисками воспоминаний с дорогим материнским голосом.

Внутри, как и снаружи, царила пустота. Не было ничего, кроме исполинского сожаления об опоздании к матери. Матвей корил себя, ненавидел, ругал. Он не хотел верить, что теперь ему не услышать... Слезы пошли градом, и мужчина склонился к самым коленям, прикрыв лицо ладонями. Всё его тело изредко потряхивало от рыданий, пока из-за ладоней слышались редкие всхлипы.

В голове теперь было пусто. Лишь облик матери перед глазами ни чем не смывался. Тот самый облик, который будет с тобой до конца твоих дней, который будет успокаивать и поддерживать; облик, благодаря которому ты до сих пор стоишь на ногах, благодаря которому ты знаешь, что плохо, а что хорошо, благодаря которому ты можешь чувствовать себя живым; облик, голос которого забудется, но тепло которого будет греть тебя ежесекундно каждый раз, когда ты будешь вспоминать и молиться. И этот облик – величайшее, что может воссоздать человеческий разум.

Матвей плакал без умолку, вспоминая всё больше и жалея всё сильнее, пока наконец не начал бормотать себе под нос: «Мама, мамочка... Подожди... не уходи, прошу тебя...» И от этих слов ему становилось ещё больнее. Мужчина даже не успел понять, откуда взялась эта боль, заполнившая всю пустоту одной волной. А она давила со всех сторон, сводя с ума и подгоняя Матвея к истерике.

Он так и просидел на лавочке до самого вечера, выкручиваясь и рыдая от боли. А кое-как добравшись до дома, прорыдал бóльшую часть ночи, но уже в тёплых и нежных объятиях своей жены, которая тоже плакала, но не сильно, чтобы не отвлекать своего любимого мужа.

***

Позвоните своей матери. Пожалуйста.