«Однажды забытое лицо»

Глава 1. Неправильное-правильное день рождения

***

Тридцать первое мая. Один день до моего дня рождения и четыре до маминого. Это всё неправильно и непривычно. Я должна была сейчас сидеть в комнате и ждать друзей. Нет, спать, чтобы проснуться и получить первые поздравления от семьи. Так было всегда. Привычно и правильно.

Последний майский закат отражается в глади реки. Скоро стемнеет. Выйдут звёзды. Тёплый ветер заменит холодный.

Куда мне идти?

Вокруг звучат голоса людей. Смех детей, громкие разговоры друзей, воркование влюблённых и тихие, едва различимые среди них слова бабушек и дедушек. На деревьях поют птицы. В парке десятки людей. Они не одни. Даже птицы вместе. И я бы могла быть одной из них. А не сидеть на лавочке с наспех собранными вещами.

А не зря ли я вообще ушла из дома?

Я могла стерпеть. Простить. Смолчать. Как всегда поступала раньше. И ничего не разрушилось бы от того, что я была удобной. Всего лишь крупица по сравнению с тем, чем жертвует постоянно мама. Почему именно сейчас я не смогла этого принять? Почему не смогла стерпеть? Почему закричала и бросилась в ответ? Зачем собрала вещи и выбежала из дома, не попрощавшись?

Рука, за которую он схватил, всё ещё болит. Щека горит от пощёчины. А во рту металлический привкус крови из-за разбитой губы.

Ничего особенного. Всё как раньше.

Но почему всё же сейчас? Не год назад, когда всё дошло до больницы. Не когда он бросился на маму с ножом, а сестра маленькая плакала в углу. А сегодня. Когда он просто запретил мне праздновать. Потому что: «Ты ошибка, мразь. Тебя не должно было никогда существовать. Только жизнь мне с твоей матерью сломала. Не смей, слышишь, сволочь, это отмечать». Когда мама снова промолчала. Нади не было дома, а брат был далеко.

Кажется, это было нужно. Не знаю зачем, но необходимо как воздух, как вода и как свет. Это страшно. Больно. Но позволяет дышать.

Ветер становится прохладнее, я сильнее закутываюсь в джинсовку.

Сначала я слышу шорох шагов, а затем то, как рядом садятся.

— Сложно, да? — спрашивает незнакомый девичий голос. Он яркий, звонкий, и ему противоестественно говорить так тихо. Я это знаю, сестра говорит так же. Это настораживает.

Я аккуратно перевожу взгляд на неё.

Русые волосы длинные, до плеч, и прямая чёлка. Карие, я почему-то уверена, обычно яркие весёлые глаза. От глаз идут провисающие алые линии, они напоминают стрелки. Одетая в серый спортивный костюм, девушка выглядит не старше меня.

— А когда-то бывает легко?

Девушка рядом усмехается.

— Ох, если бы, если бы.. Ну ничего, не привыкать, встанем и на этот раз, — улыбается незнакомка, и два чуть больше других зуба выглядывают между её губ. Девушка поворачивает голову в мою сторону. — Я Саша.

Странно, но сейчас я хочу познакомиться с ней. Поговорить. Может, это продлится всего одну ночь. Ну и пусть. Зато мы обе не будем одни. Это почти обмен.

— Лиза. Будем знакомы.

Мы молчим десять минут — ровно столько нужно Саше, чтобы принести из магазина бутылку вина и пачку сигарет.

Я никогда не курила и не пила. Сладкий вкус вина приятно остаётся на языке, а горький дым оседает в лёгких.

— Раз мы с тобой тут сидим, давай расскажем друг другу, из-за чего мы сегодня встретились, — предлагаю я, делая новый глоток прямо из бутылки. Она одна на двоих и стоит между нами, как и пачка сигарет.

— А давай! — весело смеётся Саша. Я была права: её глаза яркие и могут посоревноваться со звёздами, что уже начинают выходить.

Бабушки и дедушки, даже семьи с детьми начинают уходить. Остаются лишь молодые пары и компании друзей. Парк пустеет с наступлением темноты. Один за другим зажигаются фонари.

— Я начну. Я студентка юрфака, и сегодня мой парень изменил мне с моей лучшей подругой. И вот теперь я сижу рядом с тобой на лавочке в парке и пью вино из одной бутылки. Чудесное завершение этого дня! — задорно восклицает Саша и сразу же выпивает вина.

Какая же она сильная. И невероятная. Несмотря на боль, она сейчас сидит рядом со мной и смеётся. Теперь даже стыдно от мысли, что я хотела вернуться домой.

— А я сегодня ушла из дома. За несколько часов до собственного дня рождения. Поругалась до драки с отцом и стала разочарованием матери. О, и мне теперь негде жить. Зато я студентка архитектурного, — я стараюсь говорить так же задорно, как она, но голос мой тише и звучит скорее как попытка сдержать слёзы. Втягиваю в лёгкие дым. Перевожу взгляд на Сашу. Она странным пустым взглядом смотрит на меня и молчит. А потом тоже закуривает.

— Ты можешь остаться у меня. Мне как раз нужно выгнать этого подонка. И место освободится. Хоть какая-то от этого гада помощь, — голос Саши хрипит. — Конечно, если ты не против помочь мне вышвырнуть этого кобеля с его вещами из моей квартиры.

Прекрасно: этой ночью мне не придётся спать в парке на лавочке! Настроение под алкоголем и в приятной компании Саши поднимается. И даже пойти разбираться с парнем-изменщиком становится заманчиво.

— Ох, это большая честь. На разборках с бывшими я ещё не была! — лицо краснеет от жара алкоголя. Холодный воздух обжигает его.

Саша улыбается, а потом заливисто смеётся, поднимая голову к небу.

— Значит, это нужно отметить! Я тоже раньше бывшим вещи из окна не спускала! — Саша встаёт, задорно смотрит на меня, тянет одну руку мне, а второй держит бутылку вина.

Я ни минуты не сомневаюсь перед тем, как взять её тёплую ладонь в свою холодную.

Нам нужно пять минут, чтобы под громкий заливистый смех разделить большой портфель и дорожную сумку. Вызвать такси до Сашиного подъезда. Громко в салоне обсуждать всё, что можно сделать с изменщиком, докуривать сигареты, которым мы, кажется, уже потеряли счёт. Я узнаю, что зовут его Никита. И не могу удержаться от того, чтобы сказать: «Да все Никиты одинаковые, Саш. Мой отец тоже Никита и тоже мудак». Правда, перед этими словами я окончательно допиваю бутылку вина. Саша соглашается, а вот таксист странно на нас косится. «Его тоже зовут Никита», — шепчет мне на ухо Саша, и мы вновь громко смеёмся.

***

Мы громко поём в лифте Gonna Make You Sweat, крепко держась за плечи друг друга. Несём к двери квартиры тяжёлые вещи, и потом Саша не сразу попадает ключом в замок.

Мы падаем прямо на пол от усталости, когда у неё всё же получается её открыть.

Ноги ватные и болят, скулы сводит от смеха. Я даже не рассматриваю квартиру. Лишь смотрю на Сашу, что устало смотрит вокруг. Подползаю ближе и обнимаю за плечи.

— Ты его всё ещё не отпустила, да? — говорю , а самой вопрос кажется глупым.

— Да. Просто я, знаешь, Лиза, не могу понять одного. Почему? — Саша кладёт свою голову мне на плечо. — Всё было хорошо. Мы не ссорились, говорили о совместном будущем. О свадьбе. Он говорил, что любит меня «сильнее всего в жизни», — её голос срывается на шёпот. Нос шмыгает, а потом на мою джинсовку начинают падать её слёзы.

— Он всё перечеркнул. В один день. Все три года... Он врал не только себе, но и мне.

Рука сама тянется к её волосам. Я глажу её по ним, как раньше делал мой брат Данил. Это успокаивало маленькую меня, когда за дверью ругались родители.

— Он виноват. Очень виноват, и ты даже можешь его никогда не прощать, правда, никто не будет тебя заставлять это сделать..

Ты можешь понять, почему он так поступил, но это не изменит содеянного, понимаешь? Не уберёт всех твоих чувств, что ты сейчас испытываешь, Саш... — Я шепчу эти слова ей на ухо, перебирая пряди её волос.

— Тогда давай сейчас выбросим все его вещи? Можно? — Саша спрашивает меня совсем тихо. Прямо как ребёнок, ожидает моего ответа.

— Можно, — на этот раз я протягиваю ей свою руку, и она сжимает мою ладонь.

Грустим мы недолго. Саша достаёт из холодильника новую бутылку вина, разливает по красивым хрустальным бокалам. Мы включаем Yeah Yeah Yeahs. Сбрасываем все вещи Никиты в середину кухни, а заодно и то, что о нём напоминает.

— О, неплохая кофта! — в моих руках бордовая толстовка с вышитыми вручную надписями на английском. Я плохо его знаю и вряд ли даже трезвой смогла бы их понять.

Саша поворачивается.

— Эту я сама вышивала ему на день рождения. — Она поворачивает голову в сторону и взглядом находит ножницы. — Ну, раз создала то и испорчу! — Саша хватает ножницы.Ая бросаю ей толстовку. Она её не ловит, лишь падает следом в гору вещей. А потом начинает с ненавистью резать.

Я подхожу к барной стойке и беру вино.В этот момент я ей точно не нужна.

***

С перерывами на танцы мы заканчиваем часа через три. Всё же спустя три года он крепко пустил корни не только в сердце Саши, но и в её квартире. И это делает его лишь более отвратительным в моих глазах. Как можно предать того, кого ты когда-то любил? Почему нельзя было закончить отношения с Сашей, а потом начинать новые с её подругой? Разве человек, с которым ты был вместе три года, не заслуживает честности? Кажется, я злюсь на Никиту больше, чем теперь сама Саша, которая сейчас кружится по ковру в танце.

Его одежда небрежно нами выбрасывается сначала в старые картонные коробки, а потом выставляется за дверь.

Под конец мы, уставшие, садимся напротив друг друга за стол. Курить уже не хочется. За стёклами балкона розовеет рассвет, смешивается с алыми и оранжевыми оттенками на небе. Он окрашивает всё вокруг в светлые тона. Делает мир похожим на сказочный.

Часы над кроватью Саши показывают пять утра, первое июня.

— С днём рождения тебя, Лиза, — устало улыбается Саша. Откладывает стакан с вином и подходит, чтобы обнять меня.

— С днём рождения меня, — повторяю уже тише я. Тепло другого человека придаёт уверенности, что я не одна.

Глава 2. Всего три фразы.

Уже через неделю в мою жизнь следом за Сашей приходят её друзья Миша и Юля. Скворцовы врываются к нам с Сашей в квартиру. Рыжая и веснушчатая Юля отворяет окна проветриваться

Под этим предлогом и вытаскивает нас на улицу. Она рассказывает нам о том, как недавно прочитала книгу, и в красках описывает, как её раздражали персонажи. «Вот так всегда, Лиза, поговори они вовремя — и нам бы не растягивали это на триста страниц», — громко возмущается голубоглазка, пока шагает по краю дороги.

Уже через час к сестре присоединился высокий широкоплечий, на первый взгляд совершенно недружелюбный из-за грустных светло-водяных глаз Миша. Он начинает говорить о музыке и концертах, что посетил. Я быстро увлекаюсь темой, и мы делимся на пары. Саша и Юля идут вперёди и хохочут над чем-то, а мы с Мишей наперебой говорим о музыке. Оказывается, раньше он писал песни. «Ты просто обязан мне их показать. Ты свободен в следующий понедельник?»

«Да, после трёх. Придётся порыться в старых вещах». И пускай он не улыбается, но глаза, мне кажется, веселеют.

Пока мы вместе идём по улице, прохожие — кто с улыбкой, а кто и с раздражением — смотрят на нас. Под конец вечера уже не ребята веселят, а мы с Сашей оживлённо смеёмся и шутим, корча рожицы и передразнивая персонажей наших сплетен.

Когда вечер заканчивается, мне кажется, что знаю я их не больше и не меньше, а ровно всю жизнь. Настолько знакомо звучат их голоса, будто когда-то я их слышала раньше.

Мы лежим с Сашей на кровати, когда я говорю ей: «Знаешь, а мне нравится такая жизнь».

«Какая такая..? Знаешь, есть у меня правило — жить так, чтобы каждый день был запоминающимся. А не как серые дни. Чтобы потом, старушкой, вспоминать и ни о чём не сожалеть».

«Я говорю о свободе, но и твои слова верны. Давай спать, философ».

***

Спустя три месяца я могу точно сказать: жизнь с Сашей идёт ураганом. Утро всегда наполнено шутками и криками «где расчёска?». Однажды мы так долго не можем её найти, что решаем вовсе никуда не идти. Находим мы её в общем под тумбочкой. На удивление, несмотря на разные привычки, мы не ссоримся. Пока Саша проводит время в душе, я на оставшееся время готовлю ей завтрак. Сама я по утрам не ем. Когда я сплю утром на полчаса больше, чем Саша, она гладит мне одежду, а потом будит. Я совершенно перестала ставить будильники. Намного приятнее просыпаться от её голоса: «Вставай, студент, тебя сожрёт твоя староста»«Тебе позвонила Марго! Тебя точно убьют». Потом мы вместе расходимся на пары в университеты, где проводим разное количество времени. Иногда, когда совпадает количество пар, мы вместе встречаемся на середине пути. Вместе идём в парк, где встретились впервые. А там долго разговариваем обо всём на свете. Если не получается, то по очереди каждая из нас готовит ужин и убирает квартиру. По выходным к нам приходит Юля, и каждую субботу мы устраиваем ночёвку с просмотром фильмов. Иногда Миша в воскресенье вытаскивает нас вместе с его друзьями Лёшей и Витей в клуб.

События сменяют друг друга, не оставляя мне времени на мысли о семье. Я лишь созваниваюсь с сестрой и братом, предупреждая о новом месте жительства. Они переживают. Только показывают это по-разному. Сестра долго расспрашивает меня в первый день. Брат же просит только новый адрес и номер Саши. Они понимают и принимают мой выбор. От этого становится хоть немного легче.

Учёба проходит лучше, чем когда я жила с родителями. Мои отношения с сокурсниками улучшаются, я завожу всё больше новых знакомых и друзей. Мне даже получается перейти на бюджетное обучение. Всё меняется слишком быстро. Крики отца сменяет мой смех с друзьями. Одиночество на учёбе — компания однокурсников. И хотя всё выглядит слишком хорошо, чувство тревоги, что всё это может исчезнуть лишь в одно мгновение, меня не покидает. Я слишком хорошо помню голос мамы: «Никогда не радуйся раньше времени. Всё всегда в один момент может исчезнуть». И он как кислота медленно окружает сердце и мозг. Вызывает мигрень и грудную боль. И я, кажется, даже не хочу ничего с этим делать, ведь это отрезвляет меня. Всё не может быть хорошо просто так.

***

Проснувшись поздним утром, когда Саши уже не было в квартире, я, наверное, на подсознании поняла, насколько паршивым будет день. Слишком громко звучала музыка у соседки сверху. Чересчур горьким был кофе, что я как каждое утро пила из розовой керамической чашки. Голову сдавливало нарастающей болью.

Всё вело к этому телефонному разговору. И соседка, и кофе, и даже проклятая боль в голове — я уверена.

Мамин голос был тих. Он всегда был таким. Сколько помню, она никогда его не повышала, кроме ссор с отцом, и то лишь до моих пяти лет. Потом мама словно потеряла свой голос. Не смеялась и не кричала. Молчаливая, бледная, обёртка от конфетки, только вот сладостью была мама до брака с ним. В шесть я даже спросила её: «Мама, мамочка, почему ты говоришь так тихо? Ты потеряла голос?» Она улыбнулась, присела, чтобы видеть мои глаза, и холодной рукой провела по щеке. У неё всегда были холодные руки. Словно она никак не могла согреться. Или не хотела. Ведь мама никогда не носила тёплую одежду. «Дочка, что ты, он у меня есть. Просто сейчас за меня говорит твой папа». Больше я никогда не спрашивала её об этом. Сейчас даже странно было слушать её слова.

«Лиза, доченька, пожалуйста, хватит показывать свой характер. — мамин голос дрожал. — Возвращайся домой, папа не хотел тебя расстраивать, он переживает. Не находит себе места. Но, родная, ты тоже не должна была так себя вести».

Не хотел расстраивать? Я медленно осела на кровать.

Не хотел расстраивать? Дыхание участилось, следуя за другими словами мамы, которые она говорила. Ох, он просто не хотел! Как же это всё меняет!

Я засмеялась сначала тихо, а потом схватилась за живот и упала спиной на матрас. Телефон был крепко сжат в руке. Наверное, последние фразы я сказала вслух, ведь мама продолжила: «Не смейся так громко, Лиза. Тише. А если нас кто-то услышит? Что же скажут другие люди? Я же тебе говорила, дела семьи должны решаться только дома».

«Мам, он не хотел? Ты... Ты сама-то хоть веришь в то, о чём говоришь? Он бил меня. И, Господи, ладно если бы это был первый раз. Он бил меня. Тебя. Брата. Сестру. Всю нашу жизнь. Только вот за что? — огонь в груди успокаивается, я говорю тише. — Ты правда считаешь, что он не хотел нас расстраивать?»

На другой стороне провода молчали. И этих секунд хватило, чтобы я поверила, что мама поймёт. Так верят дети, что мама их любит и всегда поддержит. Искренне и абсолютно.

«Мы неправильные», — ослабшим голосом сказала мама, и моё сердце пропустило удар. Она... Она же не могла? Да? Правда, не могла же?

Это было даже смешно: её голос появился вновь, когда она начала защищать его. Того, кто отдал ей собственный и спрятал её где-то очень глубоко. И я бы засмеялась, если бы слёзы не текли из глаз. А воздух будто назло давил пластом сверху.

— Ты слишком громкая, не такой мы тебя воспитывали, дочка. Он лечит нас, Лиза. Делает лучше для нас. Старается. А ты, неблагодарная, не ценишь этого. Папа делает всё ради нас. — И мама больше не почти шепчет, а громко сбивчиво тараторит. Будто она убеждает не только меня, но и себя. А если?..

Раз её голос проснулся, сможет ли просветлеть сознание? Сможет ли мама понять всё и уйти? Я же сделаю всё. Пусть только мама скажет. Пусть поймёт. И я пытаюсь.

«Мама, мамочка. Он не лечит нас. Нет неправильных людей. Нас не должны были бить, понимаешь, мамочка? Никого не должны бить». Дышать тяжелее, в глазах шипит. Сердце слышно даже в висках. Я ещё сильнее сжимаю телефон.

Пойми, мама.

Услышь, мамочка.

Мама разбивает меня тремя фразами.

«Лиза, ты не права». Раз. Мама заносит кинжал над моим сердцем.

«Ты никогда не старалась даже понять его». Два. Вонзает его по самую рукоять.

«Нет, понять нас». Три. Проворачивает его, разбивая сердце на ошмётки. Бордовые отвратительные куски, что разбиваются о рёбра. А кровь заполняет всё.

И это мамино «нас» заливает обжигающий яд в моё разбитое сердце. Иначе я не могу объяснить, почему так адски болит в груди, а из глаз рекой текут слёзы. Никогда не было так хреново, даже когда он бил меня. Никогда.

«Лиза, почему ты молчишь? Я лишь сказала правду. Ты поймёшь нас, когда вырастешь».

Нет, мама. Я никогда вас не пойму. Я сделала достаточно, чтобы вас понять. Не получилось. Вы даже не пытались, а я всю свою чёртову жизнь сквозь боль ударов старалась. Больше я не хочу.

Рука, да и голос тоже трясётся, когда я заканчиваю звонок и уже в пустоту квартиры шепчу: «Прощай».

Телефон падает из разжатой руки.

Я молча сглатываю слёзы и смотрю на белый потолок. Прохлада простыни охлаждает кожу. Песня из верхней квартиры перестаёт играть. За окном шумят машины и люди. Где-то там идёт Саша. Она скоро приедет. Не хочется её расстраивать, но сейчас нет ни сил, ни желания подниматься.

— Я полежу и встану. Обещаю, — говорю я кому-то наверху, кто явно придумал этот сюжет жизни. Я правда встану. Назло этому кому-то, матери и отцу. Просто потому что всегда рядом со мной было это «назло». Чтобы сквозь сжатые зубы. Через сломанные рёбра и кости. С болью в сердце и пеленой слёз перед глазами. Но дойти. Иначе нельзя.

Сестра однажды сказала, что в один день из семьи у нас останемся только мы трое.

Жаль, я не знала, что это случится так скоро. Брат, она и я. Да, всё правильно.

Нас всегда было трое. Когда они кричали, мы как испуганные животные жались друг к другу. Сжимались так, будто нас вообще не существовало. Рефлекторно зажимали глаза до тёмных мушек перед глазами, когда кто-то взрывал что-то рядом. И по шагам узнавали, кто идёт — мы. Не они. Поэтому да, трое.

А сейчас я полежу и встану. Просто сейчас нужно выплакать весь яд, что осел в области рёбер. А потом я встану. Правда.

Глава 3.Сказка.

Входная дверь негромко зашумела в прихожей. Зашуршали пакеты. Домой вернулась Саша. Губы дёрнулись в подобии улыбки. Не знаю, от слетевших в никуда нервов или от счастья. Ей потребовалось десять шагов, чтобы войти ко мне в комнату.

— Лиза, представляешь, сегодня такая погода! Мы обязаны выйти из дома! Я купила такую юбку, ммм, — подруга от удовольствия промычала, — подожди, неужели ты спишь?! Соня, вставай! Сколько уже можно спать?

Три быстрых шага, и Саша упала рядом со мной на кровать. Её голос смолк. Саша дотронулась пальцами до моих волос. С нежностью провела по ним.

— Ты же не спишь, да?

Сил говорить не было, я лишь закивала головой, сильнее сжимаясь комочком.

Саша зашуршала одеждой и обняла меня сзади, положив мне голову на плечо.

— Милая, насколько всё плохо? Давай я буду спрашивать, а ты просто кивни. Десять? Двадцать? Пятьдесят? Тысяча?

Я не знаю, где я нашла силы ей ответить.

— Саша, это миллион из ста. — голос хрипел и звучал не сильно лучше, чем у больного ангиной.

— Ты спала, милая?

Я никак не реагирую. Заснуть — значит вернуться в разговор с матерью. Я пыталась, а в результате всё время смотрела в стенку.

— Ясно. Тогда давай только немножко по-другому ляжем? — Саша встаёт, опрокидывается на подушки. Берёт и немного тянет меня ближе к себе. От интереса я даже поднимаю взгляд. Саша укладывает мою голову на подушку у своих ног. Плед, который укрывал кровать, она самым концом, до которого дотянулась, укрыла мои ноги.

— А теперь выбирай: колыбельная или сказка? — Её длинные пальцы продолжали перебирать мои волосы.

Колыбельная? Сказка? Я же не совсем маленькая...

— А можно сказку?

Саша улыбается.

— Тебе, Лиза, всегда можно. Давай, давай, закрывай глазки. — Вторая рука берёт меня за руку и успокаивающе гладит.

Я доверчиво закрываю глаза. Будто и правда она спугнёт этот кошмар, и всё будет хорошо.

— Однажды в далёкой-далёкой стране родилась девушка. Она была выкована словно из хрусталя, настолько невероятно красивой была. Её розовые волосы и алые глаза очаровывали любого. И, кажется, на всей земле не находилось человека, равнодушного к девушке. Но имени у неё не было. И тогда прозвал её народ Любовью.

— Саша, я никогда не слышала эту сказку... Она точно есть?

— Конечно есть, я же тебе её рассказываю. А вообще давай засыпай.

— Многие хотели её заполучить. И короли, и цари, и церковь. Да только она находила лишь тех, кому была нужна, и исцеляла их. Так она и наткнулась на юношу с голубыми волосами и такими же, как у неё, глазами. Спросила Любовь, как его зовут. «Я — Боль». И исцелила она его. Да только так ему было плохо, что Любовь очень долго плакала... И выплакала свои рубиновые глаза. Как узнали все, что девушка больше не может исцелять и видеть, так больше никому она не стала нужна. И бродила одна, пока спустя года не встретила юношу вновь. «Тебя так никто и не взял за руку?» — спросил в изумлении он.

«Нет, никому я не нужна без исцеления», — вздохнула Любовь.

«Тогда я буду вести тебя за руку».

И с тех пор юноша всегда вёл Любовь, рассказывая ей о том, что происходит вокруг.

Голос Саши звучал всё тише и тише, пока не превратился в мелодию. Веки потяжелели, и я зевнула.

— Нам нужно отдохнуть. — Саша провела по моему лбу, убирая прядь.

И я не раздумывая поступила так, как она сказала, — позволила уснуть. Страха больше не было.

***

— Я прекратила общение с родителями. — уже в середине ночи наконец сказала я. Вокруг было темно, и, кроме очертаний кухни в лунном свете, ничего не было видно. Только голоса и звуки.

— Ты встречалась с ними?

— Нет, телефонный разговор. Мать хотела, чтобы я вернулась. Я пыталась объяснить ей, что всё происходящее неправильно. Меня обвинили в том что я не пытаюсь понять их. — вырвался смешок. Теперь всё казалось таким странным. Сирота при живых родителях. Прекрасно. Но и это лучше, чем терпеть всё это ради «правильной» семьи.

— Главное, чтобы тебе было хорошо. — Саша звучала спокойно и, кажется, облегчённо выдохнула.

Мы молчим. За окном гудят машины. На микроволновке ядрёные зелёные цифры показывают время. Три часа ночи. Тишина прохладная и окутывает с головы до пят.

— Я тебе рассказывала, почему в этом городе, кроме Миши и Юли, с тобой у меня никого нет?

— Нет.

— Я уехала из родного города в восемнадцать. Мои родители умерли. Но оставили квартиру, оформленную на меня, в этом городе. Они помнили о моей мечте поступить здесь...Жаль, они так этого и не увидели... Ну так вот. В первый месяц я и встретила этих троих. Юля, Миша и Никита.

— Никита? Тот самый?

— Да. Он. Никита влюбился первый. Ох, поверь, милая, он ухаживал так, что любая бы не устояла. Не подумай, что мне было всё равно на него. Наоборот. Просто мне было не до этого. А потом... Потом я решила ответить. Почему бы и не попробовать? — Саша замолчала и засмеялась. — Вот так всё и началось. Он помог мне их отпустить. Говорил, что теперь он моя семья. Врал. Семья не изменяет. И не предаёт.Семья не бросает... Вот так вот. Ничего интересного, да?

— Не знаю даже. Зачем именно сейчас об этом тебе рассказала... Наверное, так было нужно.

Сердце выравнивает ритм. Я нахожу её руку и кладу на неё свою.

— Тогда мы с тобой две сироты. Одна при живых родителях, вторая при мёртвых.

Саша смеётся громко и поворачивает голову в мою сторону. Очертания её губ меняется. Я уверена, она улыбается.

— Прости, прости, но это так смешно. Какая же интересная эта штука судьба.

— Тогда как тебе, Саша, предложение стать семьёй?.. Что думаешь о младшей сестре? — я замолкаю и даже перестаю дышать. Всё сводится лишь к одному. Что она ответит.

— Всегда мечтала. Я уже могу звать тебя малой и заставлять убирать весь дом?

— Только если будешь водить меня как свой хвостик!

— Договорились, мелкая.

Глава 4. Страх забыть.

Что значит время? Год — это много? Или мало? Год до конца жизни — это мало. Год до конца учёбы — много.Я могу точно сказать год без нее длился почти вечно.

Ровно триста шестьдесят четыре дня с того дня. С момента, когда, проснувшись, на столе рядом с чашкой кофе я увидела лист. Обычный белый, формата А4. Первые строчки я помню наизусть. «Прости. Это не твоя вина». А дальше — дарственная на квартиру. Ох, я помню те слёзы и сдавленный комом в груди голос: «Ты же сама говорила, что семья не уходит... Так зачем же сама так сделала?..»

Я до сих пор не знаю ответа. Просто через два года после нашей встречи, утром пятнадцатого марта, самого дорогого мне человека не было дома. Просто она не вернулась ни через месяц, ни через год. Просто я осталась одна. Впервые после своего восемнадцатого дня рождения. Я искала. Обежала пороги всех друзей и знакомых. Даже Матвей и Варя ничего не знали. Саша не сказала ничего никому. Просто исчезла, будто её никогда и не было в десятке других жизней. Стёрла себя ластиком, но по ошибке оставила след от графита. Но не все хотели его стирать. Я носила его бережно. Оставленные ею вещи были сложены по её полкам. Я их не трогала. Твердила: она вернётся. Просто нужно подождать. Обязательно вернётся. Семья не бросает. Саша ведь сама говорила...

***

Впервые это началось тридцать первого марта. Я перебирала фотографии в альбоме и в один момент увидела Сашу. Одной в квартире стало невыносимо. Душно настолько, что тёплый воздух оседал на стенках лёгких и кожи. Я лишь накинула кожаную куртку и выбежала на улицу. Пока шла в наушниках, в которых будто специально играли песни Ланы Дель Рей, не заметила, как дошла до места, где всё и началось. Лавочка всё ещё стояла там. И люди, как в тот вечер, ходили парами и говорили. А я, как и в тот день, была одна.

Слёзы покатились по щекам лишь тогда, когда уставшее без сна сознание подбросило воспоминание. Саша. Она сидела на лавочке, держала бутылку вина и пила её с горла. Я была рядом и курила. Господи, если ты есть, я бы отдала всё своё счастье, лишь бы вновь встретить Сашу здесь. Выпить с ней дешёвого вина и скурить пачку сигарет на двоих.

Я села на лавочку и всё смотрела на место, где сидела она. А... что... что, если я однажды её забуду? Её лицо, голос, слова? Как же я тогда узнаю её, когда встречу? Руки, вновь ледяные — ведь она их больше не грела, — дрожали.

Ногти впились в ладонь. Боль переключила внимание на себя. Я не забуду. А чтобы точно этого не случилось, буду каждый последний вечер месяца проводить на нашей лавочке. Нет. Я просто не могу забыть свою сестрёнку.

***

Снег хлопьями падал вокруг. Озеро замёрзло, и по нему на коньках катались дети. В разноцветных ярких куртках и шапках с помпонами. Они смеялись и кричали сквозь чужие голоса так, что даже люди на лавочках их слышали.

Два года назад мы с Сашей, Матвеем и Варей так же катались на льду. Я учила друзей кататься на коньках. Саша, падая, хныкала как ребёнок и не хотела вставать. «Зачем вставать, Лизааа? Я же всё равно не научусь?» Даже сейчас я слышала в голове её голос. Я тогда схватила её за ладошки и потащила по льду. Она и кричала от страха, и смеялась. Матвей, кажется, снимал нас. А Варя комментировала детям вокруг: «Если не будете себя хорошо вести, она придёт за вами и будет катать по льду бесконечно!» Ох, после этого они лишь больше захотели повторить. И когда ребята стали кататься и хотя бы не падать на каждом метре, мы катали малышей на льду. Наверное, те дети подросли. Сколько им? Двенадцать, тринадцать?

Впрочем, я больше не ходила на озеро после её ухода. Чередовать учёбу и работу барменом в кофейне было непросто. Сил хватало лишь, чтобы раз в неделю по субботам встречаться с Варей и Матвеем. Из всех ребят, с которыми я раньше общалась, остались лишь они. Наверное, только они смогли принять мой ритуал и то, что виделись мы нечасто. Что исчезли вечеринки и клубы. Нет, мне всё ещё нравились танцы и музыка. Просто не хватало сил.

Две девушки в чёрных куртках, различающиеся лишь шапками. Одна, высокая, была в розовой, вторая — в голубой. Они грели руки бумажными стаканчиками с чаем или кофе, а может, и горячим шоколадом. Девушки остановились рядом со мной и огляделись. Все лавочки были в снегу.

И тогда девушка с розовой шапкой, красными от холода щеками и голубыми глазами нерешительно улыбнулась.

— Девушка, к вам можно подсесть?

— Мы вам не помешаем, правда! — добавила её подруга с карими глазами.

Я улыбнулась и даже рассмеялась.

— Садитесь, буду только рада.

Подруги выдохнули и сели на ту сторону, где раньше сидела Саша. И почему-то, смотря на девушек, я не смогла не сравнить её с ними. Подруга всегда носила светлые куртки или пальто. Полностью отрицала шапки и носила тёплые наушники розового цвета. Когда гуляли, она всегда быстро мёрзла, и чтобы немного дольше гулять, я отдавала ей свой шарф. Пока с одного дня не начала брать для неё ещё один. Кажется, он всё ещё лежит в шкафу.

— Девушка, вы очень красивая. — уже смелее улыбается девушка в голубой шапке. — Простите, но вы кого-то ждёте? Не можете же вы так долго сидеть на лавочке просто так.

Я не успеваю ответить. Её подруга её поддерживает. И тараторит, будто боясь, что забудет слова.

— Если это парень, он не стоит этого! Вы прекрасная. Как же вам идёт ваше шоколадное пальто, а шарфик — просто чудо! Честно, вашим глазам не подходит печаль.

Я улыбаюсь. Девушка взволнована и сжимает свою сумку. Сколько им? Шестнадцать, семнадцать на первый взгляд. Ещё школьницы.

— Почему же именно парня? Я жду свою подругу. Она может прийти, а может и нет, моя дорогая очень непостоянная. Я жду её каждый месяц. А вы выпускницы?

— Да, одиннадцатый класс. — отвечают они в унисон. И мы все втроём хохочем.

— И кем же хотите стать? Мне кажется, моделями. Уж очень вы красивые.

Кареглазая девушка краснеет.

— Я хочу на хореографа. С шести лет занимаюсь танцами.

— А я дизайнером одежды. Если я вас ещё встречу, обязательно подарю своё платье.

— Спасибо, я каждый последний вечер месяца здесь. Уже темнеет, будьте осторожны. Вам вызвать такси? — Я встаю и смотрю на часы. Полдевятого, уже начинает темнеть.

— Нет, спасибо, за нами заедет брат Даши. До свидания. — отвечает будущий хореограф.

— До свидания, больше не грустите!

— До новой встречи. Удачи вам, девочки. Вы совсем справитесь.

Я ухожу от подруг. Вокруг зажигаются фонари и вывески витрин. Пока, Саша, ты же знаешь, что я дождусь тебя?

Глава 5. Ждать.

Тёплый летний дождик капает с неба. Пара передо мной танцует вальс, дети бегают через ручейки, а девочки-подростки кружат друг друга. Парень-гитарист перебирает струны в аккордах, создавая музыку, а девушка рядом с ним поёт. Они молоды, не старше меня. Одеты легко и мокнут под дождём, а оба улыбаются. Девушка в летнем платье и босоножках и в пиджаке с чужого плеча. Её зелёные глаза светятся изнутри, когда в толпе слушающих она находит меня. Парень, русоволосый и сероглазый, в чёрном худи и джинсах.

Если я немного постою так, ничего же не случится? Подожди немножко, Саша, так же, как и я тебя, все эти пять лет.

Всё вокруг живёт сильнее, чем когда-либо раньше. Наша лавочка недалеко. Я вновь сажусь на неё.

Я уверена, Саше бы это понравилось. Подруга бы смеялась и тащила меня за руку танцевать. Я невольно улыбаюсь. Как бы она улыбалась? Каким бы было её лицо? Саша была бы в своей любимой джинсовой юбке и футболке, что утащила у Миши. А лицо? Её зубки непременно выглядывали в улыбке. И пускай Саша это не любила, я считаю эту особенность милой. Какими же были её глаза? Зелёные? Карие? Голубые?

Я застываю.

Неужели я забыла?.. Нет, нет, нет. Это просто оплошность. Ошибка. Я... я... я вспомню! Точно, посмотрю в телефоне. Фотографии должны быть там.

Пальцы судорожно листают фото, а глаза лихорадочно ищут её лицо.

Их нет...

Нет.

Как такое могло произойти? Я... я же не могла не перенести их?.. Или удалить?.. Они же не могли потеряться?

Альбом. Точно, сумка.

Пальцы не сгибаются, когда я беру его.

Я с Сашей на её дне рождения. Её глаза закрыты, она задувает свечи. Вторая страница. Жмурится от солнца в парке. Я листаю их одну за другой: спит, стоит спиной, закрывает лицо от солнца...

Я не смогла. Её лицо начало рушиться.

Зрение расфокусируется.

Сознание судорожно пытается найти решение. Всё не может закончиться так.

— Миша и Юля, — приходит осознание, и я тут же начинаю звонить подруге.

Я же не одна была знакома с ней. Друзья должны помнить. Не могли же мы все забыть их цвет?

Юля берёт сразу.

— Привет, Лиз, ты уже вернулась из парка? Ты рано. — голос искажает трубка, а на фоне её слов звучит музыка. Видимо, Миша записывает новую аранжировку. И как Юля с ним живёт в таком шуме?

— Привет, нет, я ещё здесь. Всё в силе, я приду в одиннадцать к вам. Можешь мне напомнить, а какие глаза были у Саши?

Из трубки минуты пять доносится только Мишин шум. Юля молчит.

— Они же были серыми, да? Подожди, я спрошу у медведя. — раздаётся шум шагов, и она ставит на громкую связь.

— Миш, какого цвета были глаза Саши?

Звуки музыки исчезают.

— Голубые же, Юль. Ты что забыла? А, ты с Лиз говоришь. Она-то точно должна знать. Привет, Лиз, не забудь захватить мою гитару. Я её у тебя оставил.

Я застываю.

— Хорошо, до вечера. — на три каких-то слова уходит вся моя выдержка.

Они тоже. Боже, они тоже забыли.

***

Уже темнело, когда я собираюсь идти домой.

Осенний ветер срывает с деревьев листья.

Завтра на работу, нужно зайти в магазин за продуктами. На неделе больше не будет времени.

И я уже встаю с лавочки, как ко мне подбегает знакомая отчего-то пара.

Парень в спортивном костюме и девушка в светлом платье и пальто.

— Девушка, девушка, прошу, постойте! — незнакомка тяжело дышит. Сердце остановилось. Этот голос был слишком похож на Сашин.

Кроме него и одежды не было ничего общего. Это была не она. Но я больше не смогла идти.

— Алина, опять ты за своё, — выдыхает парень. — Простите мою подругу.

Алина закатывает глаза. Почти так же, как она. Кажется, я начинаю везде искать её.

— Я буду делать то, что считаю нужным. А ты, Матвей, сам согласился. Девушка, я Алина. Это мой друг Матвей. — Алина улыбается. Невероятно — даже улыбка такая же. — Пять лет назад… — и я больше не слышу её. В голове Сашин голос: «Я буду, Лиза, делать всё, что считаю правильным!» Спустя двенадцать лет я забыла, почему она так сказала. Забыла её глаза. Потеряла альбом и вместе с ним её лицо. А теперь, когда почти стёрся голос... Я встретила её.

Алина замирает.

— Алина, можно вас обнять?.. — голос дрожит лишь однажды. Тренировки длиною в годы не прошли даром.

Её друг, чьё имя я не запомнила, странно смотрит. А девушка внимательно вглядывается в мои глаза.

Пока сама не подходит и не обнимает.

Минута. Я считаю секунды и потом отпускаю Алину из объятий.

Нет. Это была не она.

— Извините, вы напомнили мне мою сестру Сашу. Видимо, совсем устала после работы, глаза замылились. Ещё раз простите.

Девушка лишь улыбается, а парень странно смотрит на меня.

Я отхожу к дереву и, кажется, смотрю только на лавочку, с которой ушла.

Кажется, я скоро сойду с ума.

Саша... Ты же вернёшься?

— Вернётся, конечно, Лиза. Просто нужно подождать. Она же не могла тебя забыть. — шепчет в сознании тихий голос.

Да. Он прав. Это же моя Саша, она не может так поступить.