Однажды на Пасху

Глава 1

ОДНАЖДЫ НА ПАСХУ

РАССКАЗ

– Однажды на Пасху я вдруг понял, что не хочу больше служить Богу…

Старик хрипло вздохнул, закашлялся и, повернувшись на бок, выплюнул сгусток крови.

– Я вдруг осознал, что больше не чувствую пасхальной радости, не чувствую Бога в своём сердце, вообще не чувствую ничего, кроме усталости и скуки. И я понял, что больше не хочу быть священником.

Старик замолчал, закрыв глаза, на его морщинистом лбу выступили крупные капли пота. Сидевшая у его ложа девушка встала, намочила полотенце под позеленевшим медным краном с холодной водой, выжала его в раковину с облупившейся по краям эмалью и вытерла пот с горячего лба старика, аккуратно обтерев и всё лицо прохладной влажной тканью.

– Как тебя зовут? – открыв глаза, спустя некоторое время спросил старик.

– Соня, – ответила девушка из темноты комнатушки, освещаемой лишь тусклым ночником в изголовье старикова ложа.

– Соня? София? Софья? – приподнял брови старик, приоткрыв пошире глаза и пытаясь разглядеть в темноте лицо говорившей с ним девушки.

– Соня, – ответила из темноты девушка, – просто Соня.

– Соня… – вздохнул старик и вновь закашлялся, сплюнув кровавую слюну. – Я даже подумал, а вдруг ты русская… Софья…

– Я не русская, – ответила девушка из темноты, – я латина.

– Ты христианка, католичка? – спросил старик.

– Я не знаю, – ответила девушка, – я никогда не ходила в церковь.

– Но ты хоть крещёная? – вновь спросил старик. – Разве родители не сказали тебе об этом?

– У меня нет родителей, я выросла в приюте, – ответила девушка, – я не знаю, крещёная я или нет.

– Но разве здесь все приюты находятся не при христианских церквях или монастырях? – удивился старик. – В них ведь, кажется, крестят всех воспитанников, и сирот тоже.

– Я родилась не здесь, – ответила девушка, – и мой приют находится тоже не в этой стране.

– Тогда понятно… – вздохнул старик. – А где ты родилась?

– Я не хочу об этом говорить, – ответила девушка, – у меня есть для этого причины.

…………………………………………………

У неё, действительно, были причины не распространяться о своём детстве и стране, где оно прошло, а, точнее сказать, прокатилось лязгающей танковой гусеницей по душе героини настоящего рассказа. Мы тоже не будем называть ту страну, скажем только, что это до сих пор одна из беднейших и криминализированных стран Латинской Америки.

Родившаяся недоношенной от четырнадцатилетней матери, понуждаемой отчимом заниматься проституцией даже на последних месяцах беременности, наша героиня была подброшена к дверям государственного детского дома, столь ужасного, что им пугали даже детей, живущих вместе со своими матерями в пенитенциарных заведениях этой страны.

Весь ад, в котором девочка жила с младенчества, включавший в себя голод, отвратительные условия, насилие со стороны взрослых и сверстников, побудил девятилетнюю Катарину, как её назвали при оформлении в детском учреждении, бежать из этого кошмарного места.

Прибившись к одной из шаек беспризорников, назвав себя новым именем Соня, наша героиня начала жизнь уличного ребёнка, подобно бесчисленному множеству таких же лишённых детства детей Южной Америки.

Соня воровала, попрошайничала, отчаянно дралась с такими же как она беспризорниками из конкурирующих за «хлебные места» подростковых шаек, продавала туристам всякую дрянь из подпольных мастерских с окраин города, избегая только торговли наркотиками и собственным телом.

Наркотиков она стала чураться, увидев однажды, как взрослые татуированные с ног до головы дядьки расстреляли посреди улицы трёх подростков из соседней беспризорнической банды за какие-то дела, связанные с продажей наркоты. Их истекающие кровью, подёргивающиеся в агонии юные тела навсегда запечатлелись в памяти Сони, цепко ассоциируясь с наркотическим бизнесом.

А к своему телу, после жестокого изнасилования её в двенадцатилетнем возрасте тремя пьяными моряками на пляже недалеко от припортового кабака, Соня не допускала прикоснуться даже ребятам из своей шайки, хотя свободные сексуальные отношения между разнополыми членами подростковой беспризорнической общины были там нормой.

Малейшую попытку посягнуть на свою телесную неприкосновенность девочка пресекала с бешеной энергией кошки, защищающей собственного котёнка, используя для этого кулаки, ногти, зубы, да и всё что попадётся под руку, от камня до бутылочного горлышка или узкого выкидного ножа, который она, как и многие беспризорники, всегда носила с собой.

В пятнадцатилетнем возрасте она впервые попалась на краже дорогого фотоаппарата у европейской туристки, в полиции её жестоко избили, затем повесили на неё ещё несколько подобных нераскрытых краж. В результате Соня получила свой первый тюремный срок и отсидела в тюрьме два с половиной года, выйдя после этого на свободу ещё более ожесточённой и озлобленной на весь мир.

По наводке сокамерницы она попыталась устроиться в рекомендованную ею полулегальную клининговую фирму, оказавшуюся посредником по переброске нелегальных эмигрантов в более благополучные североамериканские края и попутно снабжавшую современных работорговцев живым товаром.

Звериным нюхом почуяв опасность во время разговора с улыбчивым «менеджером» с татуированной черепами шеей, настойчиво предлагавшим ей отправку в «земной рай» для работы там горничной в богатых американских семьях, Соня ретировалась из этой мутной конторы, неосторожно обмолвившись о проживании в доме сестры направившей её в эту клоаку сокамерницы.

Ночью в сараюшку, стоявшую слегка на отшибе во дворе приютившей Соню торговки с рыбного рынка Луизы, вломились двое молодых бандитов, попытавшихся скрутить спавшую там девушку и запихнуть её в кузов стоявшего у ворот минивэна.

В итоге один из нападавших отделался потерей глаза и разрезанным по диагонали лицом, другой переселился в мир иной с несколькими дырками от выкидного ножа в животе и перерезанной шейной артерией. Привычка спать вполуха и держать под рукой оружие для самозащиты не подвела девушку, которая покинула забрызганную кровью сараюшку с ползающим по ней и орущим одноглазым парнем, хладнокровно подобрав с пола выпавший из-за его пояса пистолет и забрав из заднего кармана убитого ею бандита портмоне.

Понимая, что в этом городе, и даже регионе, ей больше не жить, Соня той же ночью покинула город и на перекладных добралась до небольшого приморского городка, в котором жил и промышлял контрабандой один из её бывших приятелей по беспризорнической шайке, которого звали Серхио.

Серхио выкупил у бывшей подруги её «трофейный» пистолет и с помощью своего компаньона по бизнесу переправил девушку морским путём в соседнюю страну, ненамного менее бедную и криминализированную, чем историческая родина Сони.

Там с помощью знакомых Серхио, за деньги из портмоне убитого ею бандита и полученные от продажи пистолета, Соня сделала себе документы на другую фамилию и по ним перебралась в следующую страну, ближе к экватору, поселившись в маленьком приморском городке и устроившись работать в небольшой ресторан посудомойкой.

Владелец ресторана, пожилой сеньор Антонио, совмещавший обязанности владельца ресторана с обязанностями шеф-повара, разглядел в смуглой молчаливой девушке с острыми настороженными глазами что-то особенное и ненавязчиво взял её под своё покровительство. Возможно, эта девушка напоминала ему его собственную дочь, уехавшую некогда в США за лучшей жизнью, и умершую там от передоза.

Сеньор Антонио разрешил Соне поселиться за символическую плату в небольшом домике, расположенном в принадлежащем ему саду неподалёку от ресторана и, наблюдая, как добросовестно и ловко она управляется с посудой, начал потихоньку приобщать её и к поварскому ремеслу, поручая ей то почистить лук, то выпотрошить рыбу, то разжечь угли на гриле.

Он никогда не спрашивал Соню о её прошлом, чувствуя, что за плечами этой приезжей девушки, замкнутой и настороженной, наверняка есть какая-то непростая история жизни. Впрочем, у кого она простая?

Несмотря на то, что городок, в котором Соня обрела себе пристанище, был небольшим, он был достаточно популярен у сёрферов и любителей дайвинга, поскольку рельеф морского дна в этом месте и находящиеся недалеко от берега коралловые рифы, богатые разнообразными морскими обитателями, привлекали сюда желающих поймать хорошую волну или поплавать рядом с разноцветными рыбками, покормить их с руки и поснимать на фото и видео.

Туристический сезон здесь длился практически круглый год, за счёт чего все прибрежные небольшие отели, дайвинг-центры и рестораны были обеспечены клиентами и благоденствовали.

Ресторан сеньора Антонио, называвшийся «Кальмар и Ракушка», также был вполне благополучным местом, популярным не только среди приезжих любителей приморской кухни, но и среди местных жителей.

Доктор из небольшой частной клиники, начальник полиции, являвшийся сеньору Антонио кумом, владелец автосервиса и станции зарядки аквалангов кислородно-азотной смесью, почтальон и падре из маленькой католической церкви на холме над городком – все предпочитали столоваться у сеньора Антонио, отдавая дань почтения его кулинарным талантам.

Вторым поваром ресторана был огромный темнокожий Пабло, шутливо называемый всеми Паблито (маленький Пабло), чьи кальмары, осьминоги и лобстеры на гриле были самыми известными блюдами ресторана. Пабло был страшен лицом, безгранично добродушен, и силён как африканский слон.

В коридоре ресторана около умывальников висела большая фотография в рамке под стеклом, на которой ещё молодой Пабло держит на одной руке стул, подхватив его подобно подносу под сиденье, а на стуле сидит молодая смеющаяся официантка, тем же жестом держащая на руке поднос с кувшином сангрии.

Эта официантка по имени Роза стала впоследствии женой темнокожего гиганта, родила ему шестерых детей, располнела и, оставив работу на столах, лишь в моменты наибольшего наплыва посетителей приходила на кухню к мужу нарезать салаты, чистить рыбу и овощи, помогая поварам в их напряжённой работе.

Пабло и Роза тоже доброжелательно отнеслись к новой посудомойке Соне, Пабло вытаскивал за неё в конце рабочего дня тяжёлые мешки с мусором к стоящим на улице контейнерам, а Роза в периоды своего появления на кухне каждый раз старалась подкормить измождённую, как ей казалось, девушку чем-нибудь вкусненьким.

Соня ценила столь непривычное для неё отношение к себе и со своей стороны старалась отрабатывать его своим добросовестным трудом.

…………………………………………………

Когда-то, ещё до появления девушки в городке, на веранду ресторана сеньора Антонио по вечерам частенько заходил весёлый старик Игнасио со своим видавшим виды аккордеоном, завершая в «Кальмаре и ракушке» свой традиционный обход прибрежных ресторанов с гастрольным исполнением мелодий всех народов, чьи представители в тот момент оказывались перед ним.

Репертуар его был необычайно широк, от «бэсаме мучо» и «соле мио» до мелодий из «Шербургских зонтиков» или немецких маршей тридцатых годов двадцатого века. Порой на берегу раздавались даже «Катюша» или «Очи чёрные», и, заслышав их на набережной, сеньор Антонио говорил Пабло:

– Свари на завтра яйца и морковь – в городе русские, возможно, завтра будут у нас, надо чтобы в меню был русский салат «оливье».

А потом весёлый старик Игнасио умер, его аккордеон поставили на тумбочку в углу одного из ресторанов, как элемент декора, а над ним повесили фото Игнасио, играющего на нём. Любому из посетителей разрешалось поиграть на нём для остальных, но такое бывало крайне редко.

Какое-то время на набережной больше не звучала живая музыка.

А потом в городке появился Старик.

Он появился словно из ниоткуда, поселился в стоявшем за городской свалкой старом трейлере Хуана-бродяги, незадолго до этого пропавшего из городка, ранними утрами любил гулять вдоль моря, заложив руки за спину, затем брался подметать и выносить мусор или делать ещё какую-нибудь простую грязную работу в отелях или ресторанах, фактически за еду.

Заработав пару монет или получив какие-нибудь продукты за работу, Старик удалялся в свой трейлер и не появлялся в городке до вечера, когда по обычаю выходил на набережную и неторопливо прогуливался, ни с кем не разговаривая и только слушая шум прибоя.

Ещё его можно было встретить на автозаправке, под навесом около стиральных машин, в которых можно было за несколько монет постирать и высушить бельё, и которыми с удовольствием пользовались многие автопутешественники на «караванах» – разного возраста и укомплектованности автодомах на колёсах.

Старик регулярно стирал в этих машинах свою старую, обтрёпанную одежду. Никто никогда не видел его грязным.

Как-то раз во время одной из своих вечерних прогулок у моря он остановился около подростков, оккупировавших одну из лавочек на набережной и мучительно подбиравших на дешёвой акустической гитаре аккорды какого-то известного только им музыкального произведения.

Старик остановился возле лавочки с мальчишками, прислушался и сказал:

– Ваша гитара расстроена, дайте её мне, я настрою гитару как надо.

Паренёк, терзавший музыкальный инструмент, улыбнулся и протянул гитару Старику:

– Возьмите гитару себе, мы нашли её около помойки, а из нас всё равно никто не умеет на ней играть!

Старик взял в руки гитару, оглядел её, затем присел на освобождённое для него на лавочке место, покрутил колки, настраивая гитару, затем взял несколько аккордов – гитара зазвучала глубоко и благородно.

Старик улыбнулся.

Затем взял ещё несколько аккордов, пробежался по струнам перебором и заиграл что-то в духе фламенко. Подростки, окружившие Старика, восторженно переглядывались, улыбались и хлопали друг друга по плечам.

– Вау, классно! – сказал один из них. – А ещё что-нибудь сыграйте, известное!

Старик поднял на него улыбающиеся глаза, несколько раз сжал и разжал пальцы левой руки и кивнул головой:

– Хорошо! Вот это известное.

И вдруг по набережной тихонько заструилась нежная, порой замирающая мелодия. Струны, то одна за другой, то по две или три вместе, осторожно начали рассказ о чём-то неизвестном, но явственно важном и непростом, о чём-то грустном и в тоже время жизнеутверждающем.

Стоявшие вокруг музыканта мальчишки замерли: они ещё никогда не слышали такой музыки вживую. Около них стали останавливаться гуляющие по набережной туристы, они прислушивались и замирали. Гитара звучала, словно человеческий голос, льющийся из глубины переполняемой эмоциями души.

Когда музыка перестала звучать, стоявшие полукругом туристы зааплодировали, а один из них, пожилой англичанин, раздвинув плотно стоявших людей, подошёл к Старику, поискал глазами гитарный чехол или бумажный стаканчик, обычно выставляемый уличными музыкантами для сбора денег, и, не найдя, положил купюру прямо в нагрудный карман выцветшей старой джинсовой рубашки Старика.

– Благодарю вас, – сказал он, – кроме Пейджа ещё никто так не сыграл «Лестницу в небо», по крайней мере, я не слышал.

Один из мальчишек вытряхнул из большого картонного стакана с логотипом известного газированного напитка остатки жидкости и, поставив стакан на лавочку рядом со Стариком, объявил:

– Уважаемые сеньоры и сеньориты! Вашу благодарность за музыку можете класть сюда!

Через мгновенье в стаканчике зазвенели монеты.

С того вечера Старику больше не приходилось подметать мостовую у ресторанов или вытаскивать мешки с мусором из отелей в контейнеры ради того, чтобы получить тарелку еды или несколько монет, или чтобы купить себе самое необходимое для жизни.

Теперь Старик приходил по вечерам на набережную с гитарой, садился на лавочку около какого-нибудь из ресторанов, владельцы которых заранее приглашали старого музыканта поиграть около их заведения ради привлечения посетителей, в качестве гонорара выдавая ему небольшую сумму денег, а заодно и кормя ужином.

Деньги Старик не любил, хотя он и не отказывался брать предлагаемое ему, чтобы не обидеть дающего, и дать ему возможность проявить свою благодарность за полученные от музыки эмоции.

Но он оставлял себе лишь небольшую часть от заработанных музыкой средств, тратя остальное на угощение многочисленной местной детворы, которая обожала его за это и сбегалась к нему, лишь только Старик приходил на набережную.

Он устраивался на какой-нибудь скамейке, снимал с плеча матерчатую сумку и доставал из неё горсть конфет, шоколадных яиц, сникерсов, жвачек и прочих вожделенных детворой сладостей и начинал раздавать эти гостинцы, предварительно прося одариваемого что-нибудь спеть, сплясать или прочитать стишок.

Детям нравились эти импровизированные концерты, участниками которых они становились, они радостно хлопали каждому выступившему и получившему сладкую награду, а Старик смеялся вместе с ними и тоже аплодировал маленьким артистам, поддерживая в них творческий энтузиазм.

Глядя на это, местные жители качали головами и говорили между собой:

– Этот Старик или сумасшедший или святой, но скорее святой. Откуда он?

…………………………………………………

Родился Старик, названный при рождении Владимиром, в маленьком городке на юге России, недалеко от моря, в семье учительницы музыки и морского офицера, который, впрочем, оставил семью, когда нашему герою было ещё только шесть лет, и с тех пор мать воспитывала его сама, отказавшись и от алиментов и от возможности вновь устроить свою личную жизнь.

Мать учила своего сына играть на фортепиано, читать хорошие литературные произведения, уважать старших и быть ответственным за свои слова и обещания. К шестнадцати годам он уже окончил музыкальную школу сразу по двум классам, фортепиано и гитары, и, окончив среднюю школу, выбирал между поступлением в музыкальное училище или в педагогический институт на факультет русского языка и литературы.

Но жизнь неожиданно совершила резкий поворот: мать нашего героя заболела раком, ей пришлось оставить работу, а Владимиру забыть про поступление в институт и устраиваться на работу, чтобы обеспечивать самого себя и тяжелобольную мать.

Он устроился в местный Дом Культуры пианистом-аккомпаниатором хореографической студии и по совместительству дворником в том же самом Доме Культуры. Его зарплаты с трудом, но хватало для содержания самого себя и больной матери, получавшей грошовую пенсию по инвалидности.

Владимир был хорошим, благодарным сыном – он работал, готовил еду, убирался в доме, ходил в магазины, ухаживал за лежачей больной матерью, пока она через полтора года не умерла у него на руках.

Похоронив мать, он отправился служить в армию, которая, впрочем, не стала для него серьёзным испытанием, так как он попал в музыкальный взвод и, быстро освоив ещё и пару духовых инструментов, всё время службы провёл в репетициях, гарнизонных парадах и концертах в Доме Офицеров.

В армии Владимир уверовал в Бога и начал читать Евангелие.

Мы не будем описывать событие, послужившее толчком для обращения младшего сержанта к православной вере, – это тема для отдельного повествования. Скажем только, что это событие дало возможность нашему герою приобрести личный опыт спасения от большой беды посредством молитвы к Богу, ответившему на эту молитву реальным чудом.

Следствием этого опыта стало то, что демобилизованный Владимир поступил вместо педагогического или музыкального ВУЗа в Московскую Духовную Семинарию.

Есть поговорка: «Если Бог даст, то и в окно подаст. А не даст, так сам не возьмёшь». Видно, Богу было угодно, чтобы недавно уверовавший, ещё толком ничего не знающий о церковной жизни демобилизованный младший сержант Владимир был с первого захода принят в семинарию, хотя нередко и мужчины с многолетним опытом алтарного или клиросного служения бывают приняты туда не сразу.

Возможно, его поступление было результатом влияния на приёмную комиссию известного архимандрита, регента главного семинарского хора, «положившего глаз» на профессионального музыканта, да ещё и обладающего сильным баритоном красивого тембра, востребованным в церковных хорах.

Владимир начал познавать семинарско-церковную жизнь, слушать лекции, трудиться на «послушаниях», дежурить по общежитию, петь в главном семинарском хоре на репетициях и во время богослужений. Привыкший к армейской казарменной дисциплине бывший младший сержант легко вошёл в ритм полумонашеской семинарской жизни, чувствовал себя в ней, как рыба в воде, и наслаждался открывавшимся ему удивительным миром церковного богословия и благоговейных богослужений.

Знаменитый в церковных кругах архимандрит-регент, чувствуя в нём родственную музыкальную душу, уделял Владимиру особое внимание, натаскивая его на руководство хоровым пением, и через полгода после поступления в семинарию тот уже «регентовал» – дирижировал малыми составами семинарских хоров на будничных вечернях и литургиях.

Приходилось ему управлять и смешанным составом церковного хора, составлявшимся из студентов семинарии и девушек из регентского класса, специально созданного при духовных школах, чтобы семинаристам, живущим почти безвыходно на казарменном положении, было из кого выбирать себе будущих священнических жён, именуемых в народе «матушками», способных стать помощницами будущим пастырям и в совершении богослужений.

Семинарский фольклор так и окрестил этих православных соискательниц церковно-семейного счастья аббревиатурой ХБМ – «Хочу Быть Матушкой»!

Именно в этом смешанном хору, учась уже на третьем курсе, Владимир заприметил высокую скромную девушку с большими карими глазами и толстой длинной косой тёмно-каштановых волос, певшую во вторых сопрано. Звали её Ангелина.

Девушка не отвергала знаки внимания, оказываемые ей Владимиром, периодически одаривая его улыбкой и ободряющим взглядом из под густых ресниц, но… в конце учебного года вышла замуж за другого семинариста, сына известного столичного настоятеля одного из богатейших приходов Москвы, и которого, вскоре после бракосочетания и священнической хиротонии, его влиятельный отец ввёл в клир своего храма, тем самым проложив сыну дорогу к успешной карьере и материальному благополучию.

Владимир даже не ожидал, насколько он будет расстроен таким неожиданным для него крушением собственных матримониальных планов, он ощущал своё сердце разбитым, сильно страдал от преследовавшего его в мыслях образа Ангелины, и только основательная исповедь у одного из монастырских духовников дала ему некоторое утешение.

А через полгода, в середине четвёртого, выпускного курса, Владимир, не особо задумываясь, скоропалительно обвенчался с девицей Марией, учащейся иконописной школы при монастыре, был рукоположен в семинарском Покровском храме во диакона, а через два дня во пресвитера, переведён на заочное отделение и направлен архиерейским указом на священническое служение в небольшое село на краю соседней с московской области.

Прибыв на место служения, молодые супруги с энтузиазмом взялись налаживать приходскую жизнь, изрядно расстроенную при предыдущем настоятеле, запрессованном советской властью и крепко выпивающим стареньким батюшкой, по немощи добровольно вышедшим за штат и уехавшим доживать свой век к младшей дочери, одинокой пенсионерке, куда-то в деревню под Краснодаром.

Молодой инициативный священник вдохнул в затухающий сельский приход новую жизнь, кроме воскресений начал служить литургии по субботам и всем малым церковным праздникам в память святых, службы в честь которых обычно не совершаются в большинстве одноштатных (имеющих одного священника) сельских храмов.

Приход ожил, на богослужения стало приходить больше людей, в организованной отцом Владимиром при церкви детской воскресной школе собралось десятка полтора местных детей, с удовольствием приходивших в домик при церкви, где молодой батюшка рассказывал им интересные истории про Бога, разучивал с ними под аккомпанемент гитары весёлые песенки про Рождество, а его жена, называемая всеми матушкой, поила их чаем с вкусным печеньем, которое она сама выпекала в большой церковной духовке, используемой для выпечки просфор.

Мария оказалась верной и трудолюбивой помощницей молодого священника. И в храме, и в небольшом домике, выделенном для жилья настоятелю, она старалась наводить красоту и порядок, следить за тем, чтобы и церковные облачения, и домашняя одежда были вовремя постираны и наглажены, на столе у батюшки всегда был вкусный горячий обед, и сам батюшка был приласкан и поддержан добрым словом и нежным поцелуем.

С каждым днём начавшиеся без особых чувств семейные взаимоотношения в священнической семье росли и укреплялись, супруги всё более проникались друг к другу взаимными чувствами, и атмосфера в доме всё более приближалась к тому состоянию, которое именуют словом идиллия.

После первых прожитых в браке четырёх лет отец Владимир и матушка Мария подлинно стали тем, что называется «супруги» – термин, в переводе с церковно-славянского языка означающий «упряжка», – они стали соработниками, соратниками и единомышленниками в непростом служении Богу и людям.

Омрачалась их жизнь только отсутствием собственных детей, появления которых супруги желали и ждали с одинаковой трепетной надеждой, которая не угасала, несмотря на проходящее в бесплодном ожидании время. В конце пятого года совместной супружеской жизни отец Владимир и матушка Мария всё же решили обследоваться в медицинском учреждении, чтобы выяснить причины собственной бездетности и понять перспективы в этом вопросе.

Приговор врачей после различных исследований и обследований обоих супругов был неутешительным. Не вдаваясь в подробности диагноза, его смысл был однозначным: матушка Мария никогда не сможет зачать, выносить и родить ребёнка, тогда как отец Владимир был вполне способен стать отцом собственных детей.

Это известие настолько подкосило супругу священника, что она потеряла свою всегдашнюю весёлость и ласковость, стала чаще молиться в одиночестве на коленях перед чтимой храмовой иконой Богородицы, именуемой «Отрада и Утешение», всё чаще её глаза становились влажными и покрасневшими от слёз.

Отец Владимир старался, как мог, утешать свою возлюбленную супругу, баловать её скромными милыми подарками, уделять ей больше своего времени, прежде почти всецело расходуемого на прихожан, намекал о готовности усыновить сиротку из детского дома.

Матушка Мария улыбалась сквозь слёзы, благодарила своего дорогого мужа, но… очевидно, её грусть и чувство вины перед батюшкой, которому она оказалась неспособной подарить радость отцовства, поспособствовали развитию в её теле болезненного состояния, выстрелившего в какой-то момент неоперабельной злокачественной опухолью.

Похоронив любимую супругу за алтарём храма, отец Владимир в свои неполные тридцать лет оказался перед дилеммой, перед которой в конце двадцатого века, к сожалению, оказывалось всё больше священников, потерявших своих супруг по причине их смерти или по причине оставления этими самыми супругами своих мужей-священников и разводящимися с ними как с не оправдавшими запросов и чаяний современных поповских жён.

Отцу Владимиру предстояло решить, готов ли он взять на себя обет безбрачия и отказаться от возможных в будущем радостей семейной супружеской жизни ради служения во святом алтаре у престола Господнего, или оставить священство, жениться повторно, и стать простым младшим клириком церкви – петь на клиросе, управлять хором, преподавать в воскресной школе или в какой-нибудь православной гимназии.

Благочинный округа, в котором находился приход отца Владимира, матёрый старый протоиерей, много повидавший на своём веку за сорок лет священнического служения, понаблюдав около полугода за молодым вдовцом, организовал ему перевод из сельского храма в кафедральный городской собор, где, встроив его в чреду (график) служения так, что служить ему приходилось почти без выходных, добавил ему ещё и нагрузку в виде катехизации приходящих креститься и преподавания Закона Божьего в вечерней воскресной школе для взрослых.

Не желавший поначалу расставаться со ставшим ему уже родным сельским приходом, с собранной им за годы служения приходской общиной, всё более становившейся христианской духовной семьёй, а также оставлять дорогую матушкину могилку, отец Владимир поначалу было воспротивился переводу, но быстро смирился. Он призвал к смирению прихожан, напомнив всем, что без воли Божьей и лист с дерева не упадёт, а тем более и священнику не заменят место служения, переехал в город в съёмную квартиру недалеко от собора и приступил к служению на новом месте.

Мудрый отеческий подход отца благочинного сработал – вдовый священник настолько впрягся в служение утром и вечером в чреду, соборные службы по выходным и праздникам, исполнение многочисленных приходских треб (заказных священнодействий – крестин, венчаний и т.п.), преподавание в воскресной школе для взрослых и катехизацию готовящихся ко Крещению, что на уныние или депрессию у него не оставалось ни сил, ни времени.

Отец Владимир «пахал» на ниве Господней, и Господь явственно укреплял Своего труженика.

– Ну вот, – улыбался ему благочинный, – а в своей деревне ты, отец, поди уже бы и спился от тоски! Но не расслабляйся, отец, бди: поп-работяга искушений никогда не избежит, бесы будут мстить.

И искушение пришло.

На третьем году служения отца Владимира в соборе, вскоре после получения им на Пасху архиерейской награды в виде камилавки (цилиндрического головного убора из фиолетового бархата), в вечернюю воскресную школу для взрослых, которую еженедельно проводил при соборе наш герой, пришла новая ученица по имени Карина.

Ей было немногим за двадцать, но выглядела она старше своих лет, точнее, более зрелой в своей осознанной женской неотразимости. Гремучая смесь кровей армянина и понтийской гречанки, обладательница густой копны иссиня-чёрных волос, такого же цвета ресниц и почти сросшихся на переносице бровей, слегка выпуклых бездонных чёрных глаз, безвозвратно всасывающих в себя подобно космическим чёрным дырам, натуральных по-африкански полных губ, утончённого овала смуглого лица и по-спортивному подтянутой, совершенной фигуры, первым же своим появлением в аудитории воскресной школы внесла смятение в душу молодого вдовца.

Карина, несмотря на свою сногсшибательную эротичную внешность и привычку жить под восхищёнными взглядами вожделеющих её мужчин, в тоже время была человеком эмоционально и интеллектуально развитым, ищущим подлинной внутренней гармонии и смысла своей земной временной жизни.

Побарахтавшись в юности в различных эзотерических книжках, поиграв в йогиню и почти одолев «Бхагават гиту», Карина неожиданно для себя обнаружила подсознательную тягу к христианству в его православной ипостаси, вероятно, по молитвам её благочестивых греческих и армянских христианских предков.

Открыв для себя красоту Евангелия, умилившись его божественным учением о Любви, девушка решила разобраться с православным вероучением как можно лучше и, узнав что при кафедральном соборе по воскресным вечерам проходят занятия воскресной школы для взрослых, более напоминающие по форме дружеское общение или духовные беседы, она пришла на очередное занятие и попросила принять её в группу учащихся.

Искра, а точнее, разряд молнии, сверкнувший между ней и высоким молодым священником-преподавателем при первом же взгляде друг на друга, потряс обоих и мгновенно унёс покой и мирное устроение из их сердец.

«Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…» – пел когда-то знаменитый певец Леонид Утёсов, и это был тот самый случай, когда любовь действительно нагрянула как гром, как ураган, как торнадо, сносящий всё на своём пути.

Они гуляли держась за руки по вечерней набережной, безлюдной и слабо освещённой редкими не выбитыми фонарями, по старому городскому парку, уходя в его дальние тенистые аллеи, они сидели на скамейке у старого заросшего пруда в том же парке, она – положив ему голову на плечо, он – бережно приобняв её.

Они ни разу не поцеловались, оба интуитивно понимая, что первый же поцелуй станет прыжком в пропасть, из которой уже не будет возврата, что он кардинально изменит их жизни, и главным последствием станет потеря отцом Владимиром права служения у святого Престола, потому что священникам не положено жениться во второй раз.

Второбрачие священника автоматически сопровождалось запретом в священническом служении, что для каждого нормального пастыря овец православных являлось главной трагедией жизни и потерей смысла существования.

Отец Владимир и Карина мучали друг друга целомудренностью своих чувств, не дерзая переходить ту черту, за которой их пламенная влюблённость превратилась бы в ещё более мучительное греховное сожительство или законный брак, построенный на никогда не заживающей ране священнического сердца от падения с высоты служения у Божественного Престола.

Однажды Карина исчезла. Она уехала из города, не оставив своему возлюбленному никакой информации о своём новом месте жительства, ни даже прощальной записки с парой утешительных слов. Её внезапный отъезд стал двойным выстрелом в голову и сердце молодого священника, бетонным столбом, остановившим и разрушившим врезавшийся в него автомобиль.

Осознание безвозвратности потери вползало в душу отца Владимира в течение пары-тройки недель, а потом…

…………………………………………………

– А потом я запил, – сказал Старик, прерывая свой рассказ. – Соня, дай мне, пожалуйста, воды – горло совсем пересохло…

Соня молча встала из старого продавленного кресла в углу комнатушки, налила из пластиковой бутылки воды в щербатую керамическую кружку со смеющимся Микки-Маусом на боку и, осторожно приподняв голову и плечи Старика, напоила его.

– Спасибо, девочка, – благодарно посмотрел на Соню Старик, отдышавшись после питья воды. – Бог воздаст тебе за твою доброту!

– Бог? – недоверчиво скривила губы девушка, пожав плечами. – Не знаю… А как ты оказался здесь, в этой стране, ведь твоя Россия очень далеко отсюда?

Старик помолчал, словно обдумывая вопрос – и вправду, как он здесь оказался? Потом вздохнул и продолжил свой рассказ.

– Скоро скажу, потерпи немного, я хочу рассказать тебе всё по порядку, вроде как исповедаться, я очень давно не исповедовался…

– Хорошо, – кивнула Соня, вновь устроившись с ногами в старом промятом кресле, – я слушаю тебя.

– Отец благочинный, настоятель собора в котором я служил, – снова начал Старик, – отнёсся ко мне с поистине отеческой заботой. Зная о моих отношениях с Кариной, – такое не утаить в небольшом провинциальном городе, особенно священнику, личности, которая всегда у всех на виду, – и понимая силу искушения, постигшего молодого вдовца, он закрывал глаза, когда, напившись, я валялся дома, пропуская богослужения, или приходил на литургию с похмелья, наполняя алтарь перегаром от дешёвой водки местного разлива.

Он защитил меня перед архиереем, когда один из двух соборных диаконов написал на меня кляузу, впрочем, вполне обоснованную. Он устроил меня в больницу, где мой отравленный алкоголем молодой организм отмывали капельницами, просил своего друга, старого врача-нарколога, уделить мне особое внимание. И его забота не осталась безрезультатной – я бросил пить навсегда.

После двухнедельного отпуска, который я провёл в санатории недалеко от города, где я плавал в бассейне, занимался лечебной физкультурой вместе с пенсионерами, недоуменно поглядывавшими на меня, после долгого спокойного сна с форточкой распахнутой в сосновый лес, я вернулся в собор физический окрепшим, почти успокоившимся душевно и исполненным желания компенсировать ревностным служением тот урон, который я нанёс репутации священства своим бесстыдным пьянством.

Я искренне горячо поблагодарил отца благочинного за проявленные им терпение и заботу обо мне, окаянном, и сам подошёл примириться с настучавшим на меня диаконом, который, в сущности, был хорошим мужиком, лишь с немножко искажённым пониманием ответственности за совершаемое не им самим.

Моей ревности хватило почти на полгода, я строго и благочестиво провёл Великий Пост, а потом… потом, на Пасху, я вдруг понял, что не хочу больше служить Богу.

Я вдруг осознал, что больше не чувствую пасхальной радости, не чувствую Бога в своём сердце, вообще не чувствую ничего, кроме скуки и усталости. И я понял, что больше не хочу быть священником.

Я впал в равнодушное бесчувствие, разросшееся до безнадёжного уныния, охватившего всего меня, и душу и ум, и сердце. Я всё ещё дисциплинированно совершал в чреду богослужения в храме, вёл трезвый и размеренный образ жизни, стараясь прятать от людей свою внутреннюю оглушительную пустоту.

И я перестал молиться.

То есть я вычитывал все положенные за богослужением молитвы, даже читал молитву Амвросия Медиоланского для священников, готовящихся к совершению литургии, но это была лишь формальная бездушная вычитка текста. Я перестал разговаривать с Богом, больше Он был мне не интересен, как и вообще всё окружающее меня, как и сама моя жизнь.

Я просто выполнял обязанности священника по совершению богослужений, исполнению треб, изложению учебного материала в воскресной школе, но… проповеди мои стали пустыми и скучными, службы сухими и формальными, воскресную школу стало посещать всё меньше людей.

А потом я написал архиерею прошение с просьбой запретить меня в служении и отправить в заштат, причиной я назвал «профессиональное выгорание». Архиерей подписал указ о выходе в заштат, с формулировкой «до выздоровления», однако запрещать в служении меня не стал, сказав: «Мало ли когда вдруг потянет встать у Престола, пусть встанет, Бог милостив…».

Освободившись от своих церковных обязанностей, не имея светской профессии, я устроился к одному знакомому прихожанину сторожем в его загородный дом, по совместительству в мои обязанности входило стричь траву газонокосилкой и присматривать за приходящими рабочими по хозяйству.

Работа была ненапряжная, жил я в отдельном маленьком домике в углу участка, много спал, гулял по большому хозяйскому саду, смотрел дорогой плоский телевизор, тупо реагируя на происходящее на экране. Деньги хозяин регулярно переводил мне на карточку, да ещё и давал наличные на необходимые расходы.

Звали хозяина Виталием Ивановичем, был он из бывших больших партийных начальников. Удачно приватизировав в перестройку местный металлургический комбинат и пару колхозов, Виталий Иванович раскрутил бизнес в 90-х годах, став кем-то вроде областного олигарха, пинком открывавшего дверь к губернатору и многим столичным начальникам.

Накупив недвижимости, отечественной и заграничной, поездив по всему миру и пресытившись всеми видами доступных за большие деньги удовольствий, Виталий Иванович неожиданно обратился к Богу, идентифицировал себя православным христианином и начал активно и с удовольствием заниматься благотворительностью.

Он стал постоянным прихожанином кафедрального собора, подружился с отцом благочинным семьями, стал вхож к епархиальному архиерею и по его подсказке многократно оказывал помощь наиболее бедным приходам и священническим семьям.

Узнав о моём выходе в заштат, помня мои прежние ревностные труды и, как я думаю, не без подсказки отца благочинного, Виталий Иванович предложил мне достаточно лёгкую работу у себя в загородной усадьбе, положив хорошую оплату и проживание в сторожевом домике в саду.

Понимая, что это наилучший вариант из всех на тот момент для меня возможных, я согласился и прожил в том чудесном жилище в саду чуть меньше года, после чего Виталий Иванович предложил мне такую же работу, но только далеко за границей, в одной из латиноамериканских стран, в которой он имел свою недвижимость и бизнес.

Я согласился и меньше чем через месяц, оформив с помощью своего работодателя загранпаспорт, визу и ещё какие-то нужные для проживания там бумажки, вылетел в неизведанную для меня страну на другом континенте. Деньги Виталий Иванович обещал также переводить мне на мою банковскую карточку «Visa», с тем, чтобы я мог снимать их в банкоматах страны пребывания.

Новое место жительства и новая работа оказались даже более комфортными, чем в России – круглогодичный тёплый климат, вилла с бассейном на побережье океана, изобилие морепродуктов и экзотических фруктов, почти символические обязанности присмотра за домом и приходящими в своё время садовником, горничной и чистильщиком бассейнов казались мне каким-то «райским житием».

Я наслаждался солнцем, купанием в океане и плаванием в бассейне, я готовил сам себе на гриле рыбу и овощи, по вечерам захаживал в местные ресторанчики на берегу, слушал живую латиноамериканскую музыку, потягивая какой-нибудь безалкогольный коктейль и мягко отстраняясь от искательниц мимолётных связей.

Я учил испанский язык, подтягивал свой слабенький английский, часами валялся в шезлонге в тени пальмы у бассейна с книжкой или смотрел сериалы на большом экране телевизора в хозяйском доме, ел, пил и спал, сколько и когда хотел. Обнаружив в хозяйском доме гитару, по вечерам развлекал себя игрой на ней и пением любимых мною в молодости песен и романсов, единственным слушателем которых был старый кот, которого я называл Барсиком.

О Боге я не думал совсем.

Но Бог, очевидно, не переставал думать обо мне и заботиться о моём спасении, как Он заботится и о спасении каждого человека. Спустя месяцев восемь такого «райского жития» Господь о Себе напомнил. Я до сих пор не знаю, какие именно проблемы возникли у моего работодателя в России, но в стране моего тогдашнего пребывания у него заблокировали банковские счета, заморозили его бизнес и конфисковали недвижимость, в числе которой была и вилла, на которой я блаженствовал.

Приехали представители силовых структур, два часа допрашивали меня о моих взаимоотношениях с Виталием Ивановичем, затем выставили на улицу вместе с чемоданом с вещами, и с котом Барсиком. Кот сразу ушёл от меня в неизвестном направлении, а чемодан с вещами украли в первую же ночь моей ночёвки на пляже под навесом для пляжных лежаков.

Из обеспеченного всем необходимым для жизни бездельника я стал нищим и бездомным бродягой.

И именно тогда, утром, обнаружив, что у меня украли всё, чем я обладал на тот момент, включая портмоне с документами, банковской карточкой и мелкими деньгами, я впервые за долгое время поднял глаза к небу и сказал:

«Господи! Я не спрашиваю, за что это мне, я понимаю, что достоин и худшего, я только прошу: укажи мне путь, идя которым я смогу искупить мою вину перед Тобой!»

– Бог услышал тебя? – спросила Соня, пошевелившись в своём кресле в углу комнатки.

– Услышал, – сказал Старик, вновь закашлявшись и сплюнув слюну с кровью, – услышал и ответил. Только я не сразу понял его ответ…

Поначалу я ещё пытался решить что-то обычными человеческими силами – обращался в полицию, в консульство, ещё куда-то… потом, по непробиваемости той стены, в которую я везде утыкался, я понял, что у Бога другой замысел обо мне. Что надо расслабиться и предаться Его воле, как течению реки, которая сама принесёт тебя куда надо, если будешь грести и отворачивать от встречающихся в воде камней, об которые можно разбиться.

– Грести? Отворачиваться от камней? – переспросила Соня. – Что это значит?

– Грести, значит молиться Богу, – переведя дух, ответил Старик, – молитва это источник сил и движения в нужном направлении. А избегать камней, значит слушать совесть, которая есть «голос Бога в душе человека», и уклоняться от искушений, толкающих нарушать Заповеди Божьи. Последние двадцать лет я старался жить именно так…

– За это тебя били те уроды? – вновь спросила Соня.

– За это, – хрипло вздохнул Старик. – Услышав, что я пою на русском языке, они хотели заставить меня похулить мою Родину и мою Церковь, хотели, чтобы я славил врагов Бога…

– Тебе повезло, что я вышла из кухни покурить в тот момент, – покачала головой девушка, – они забили бы тебя насмерть, с такой злобой они били тебя ногами.

– Доктор сказал, что ты спасла меня, – Старик постарался повернуть голову в сторону Сони. – Как это было, я ведь почти сразу потерял сознание?

– Просто, – пожала плечами девушка. – Я сказала им отвалить от тебя, а когда они посмеялись над моими словами, я разбила об голову главного из них бутылку с вином, он вырубился сразу, горлышко от бутылки я воткнула в брюхо другому, а третий убежал, как только я достала нож. Потом подъехала полиция, забрала тех двоих, а третьего вытащили из номера отеля, из-под кровати, куда он спрятался, и тоже притащили в клетку.

– А тебя полиция не арестовала? – обеспокоенно спросил Старик. – За нападение на туристов?

– Меня? – рассмеялась Соня. – Во-первых, они сами напали на местного жителя, а начальник полиции это очень не любит, к тому же он – кум сеньора Антонио, у которого я работаю, и ещё он сильно не любит, когда пьяные белые ублюдки называют темнокожих полицейских обезьянами, он ведь и сам креол.

Поэтому в карманах у тех уродов нашли то, что в таких случаях находят, и им предложили выбирать между большим сроком в местной тюрьме и депортацией без права возвращения в страну. Естественно, они выбрали второе.

– А то, что ты взяла нож? – вновь спросил Старик.

– А что, нож? – Соня усмехнулась, почти незаметным движением вынула откуда-то из-под одежды и щелчком открыла выкидной нож с длинным узким лезвием, тускло блеснувшим в свете ночника. – Нож, он и есть нож, куда же воровке-беспризорнице без ножа?

– Воровке? – не понял Старик.

– Да, сеньор падре, – ответила девушка из угла, – я ведь могу тебя так называть, сеньор падре?

– Наверное, можешь, – помолчав немного, ответил Старик, – раз уже здесь так принято обращаться к священникам, лучше просто падре…

– Так вот, падре, – так же, помолчав, сказала Соня, – я бывшая преступница, воровка, я сидела в тюрьме, я делала много плохого в жизни. Я не верила в Бога, я не ходила в церковь, я презирала священников, мне казалось что они также обманывают людей как и мы, уличные жулики и воры.

Ты первый священник, кого я уважаю, кому я доверяю, и я хочу исповедаться тебе в моих грехах… ты можешь принять мою исповедь?

– Могу, но… – начал было Старик и замолк.

– Что, но? – встревожилась девушка. – Что, но? Что-то не так со мной?

– Во первых, – помолчав сказал Старик, – ты сказала, что я первый священник, кому ты доверяешь, но… почему?

– Почему? – переспросила Соня и, помолчав, ответила, – я слышала твой голос, когда ты поёшь, и как ты играешь на гитаре около ресторана сеньора Антонио, я специально выходила из кухни, чтобы послушать тебя.

Ты поёшь сердцем, и твоя гитара поёт сердцем, твоим сердцем, твоё сердце много страдало и оно хочет любить, оно может любить. Так нельзя спеть неискренне, твоё сердце не может лгать, ты не лжёшь, когда ты поёшь, я чувствую это. Я думаю, что ты вообще не лжёшь никогда, поэтому я доверяю тебе, и я хочу, чтобы ты принял мою исповедь и простил мои грехи. Я не доверяю никакому другому священнику, только тебе, ты ведь сможешь простить мне грехи?

– Грехи прощает Бог, – вздохнул священник, – точнее исцеляет раны души, нанесённые ей грехом, я только свидетель. Я свидетельствую перед Богом покаяние человека и свидетельствую перед покаявшимся грешником дарованное ему от Бога исцеление, очищение души от греховной болезни. Но обычно священник принимает исповедь у тех, кто верует во Христа, тех, кто принял Святое Крещение…

– Я верую во Христа, – сказала девушка, – я теперь верую во Христа, в то, что Он страдал и отдал Свою жизнь за других людей, и за нас. Я поверила в это теперь, когда поняла, что ты, как Он, дал себя бить, и готов был умереть за свою Церковь, за своего Бога, за своего Христа. Я слышала, как ты поёшь, я знаю, что ты не лжёшь, я чувствую что ты любишь Христа и можешь умереть за Него. Нельзя умереть за того, кого нет, значит, Он существует, и я верую в него. Я хочу креститься, ты можешь меня окрестить?

– Окрестить тебя? – задумался Старик. – Я много лет не совершал Таинство Крещения… хотя… да, я мог бы окрестить тебя, если ты поможешь мне встать и дойти с тобой до какого-нибудь водоёма, или до моря…

– До моря тебе будет трудно дойти, – с сомнением в голосе сказала Соня. – Здесь в саду, рядом с домиком, есть небольшой старый колодец, или бассейн, я не знаю, как он правильно называется. Он сделан из камня чтобы собирать воду для полива растений в саду, я окунаюсь в него иногда ночью, когда никто не видит, он не глубокий, мне по грудь, и не большой, чуть меньше этой комнаты. Ты мог бы крестить меня в нём?

– Пожалуй, да, – подумав, ответил священник. – Помоги мне встать и дойти до него, там я и приму у тебя исповедь перед крещением.

…………………………………………………

Жаркая тропическая ночь, недалеко от экватора, большой сад, заросший цветущими кустами и деревьями, треск насекомых в траве, редкие вскрики ночных птиц и шуршание крыльев летучих мышей, изредка пролетающих прямо над головой.

Старик сидел на низком каменном парапете, окружающем небольшой квадратный бассейн, обложенный внутри и по периметру грубо обтёсанным камнем, рядом с ним на коленях стояла Соня, обращённая лицом на восток. Её лицо было ярко освещено луной, и на нём было такое удивлённо-вдохновенное выражение, что оно казалось лицом инопланетянки.

– Вот чадо, Христос невидимо стоит перед тобой и принимает исповедь твою, – произнёс священник негромким, останавливающимся голосом, – я же только свидетель между Ним и тобою, не стыдись и не бойся, и не скрывай ничего от меня, да получишь от Христа освобождение от грехов и исцеление души твоей!

Теперь говори, девочка, говори обо всём, в чём упрекает тебя твоя совесть!

– Я убила человека, падре… – начала девушка. – Он был бандит, и сам напал на меня, но ведь это я убила его…

Я много дралась с детства, иногда я калечила людей в драке, я била их ножом, камнем, всем, что попадётся под руку… я жила в очень жестоком мире, падре…

Я воровала, несколько раз я отнимала у людей вещи или деньги силой, я угрожала им ножом и грабила их… я залезала в чужие дома и крала там вещи, которые можно продать…

Я не умела и не хотела зарабатывать деньги на жизнь честным трудом, я вообще с детства не знала, что такое честный труд, и только здесь, у сеньора Антонио на кухне, я впервые начала честно работать. Он очень добрый, у него дочь умерла от наркотиков в Америке, он относится ко мне как к дочери…

Я не верила в Бога и не хотела верить в Него, я вообще никому и ни во что не верила…

Но теперь я верю в тебя, падре, верю в сеньора Антонио, и верю в Бога… я не хочу больше жить так, как я раньше жила, я хочу жить правильно, жить с Богом. Я хочу, падре, чтобы ты, научил меня жить с Богом, ты ведь научишь меня этому?

– Если бы я сам умел это делать, как следует... – вздохнул священник. – Но я постараюсь научить тебя тому, что я сам знаю и умею, девочка, я поделюсь с тобой всем, что у меня есть.

Ещё в чём ты хотела бы покаяться перед Богом?

– Ещё я хочу покаяться, падре, – после некоторого молчания сказала Соня, – в том, что я ненавижу своих родителей, мать и отца! Я ничего не знаю о них, но… как они могли бросить меня одну, маленькую, беззащитную, в этот страшный мир, в тот ужасный приют…

Иногда я смотрю на матерей с детьми, гуляющих по набережной, играющих в песке на пляже… я понимаю, что никогда не смогу быть матерью, хорошей матерью, такой как они… я не знаю, что такое любовь, и не умею любить, я не смогу любить своего ребёнка… я могу украсть, могу защитить себя, могу мыть посуду, могу убить человека, но… я не могу дать любовь, не могу приласкать ребёнка, даже погладить его по голове, потому что меня саму никто никогда не погладил по голове за всю мою жизнь, никто не приласкал, никто не назвал ласковым именем…

Ладонь Старика, тёплая, слегка вздрагивающая, прикоснулась к жёстким мелко вьющимся волосам девушки, скрученным в тугой пучок на затылке, осторожно погладила их.

– Сонечка, девочка моя! – тихим голосом произнёс Старик, и в голосе его слышались нежность, сочувствие, сопереживание и любовь. – Прости их, девочка моя, прости своих родителей, пожалей их! Бросив тебя в приюте, они обокрали сами себя, лишили себя счастья родительской любви, счастья видеть, как твои плоть и кровь возрастают в маленьком человеке, счастья ощущать, как твоя любовь, отражаясь в нём, как в зеркале, и многократно усиливаясь, возвращается к тебе в его взгляде, в его смехе, в его маленьких, обнимающих тебя ручках…

Бог не дал мне такой радости, моя жена умерла бесплодной… Но он дал мне множество других детей, больших и маленьких, нуждающихся в моей любви и моей помощи, а я бросил их, оставив служение у алтаря…

А теперь Он дал мне тебя, девочка моя, и я не брошу тебя, как и Отец наш Небесный не бросил нас с тобой, послав друг к другу, чтобы мы помогли друг другу спастись…

Прости своих родителей, девочка моя, прости всех кто обижал тебя в жизни, прости и меня за всех, кому я причинил скорбь или не дал той любви, которую должен был дать…

Прости и сама себя, прости и помолись Отцу Небесному, чтобы Он простил нас обоих…

Соня повернула голову, расширившимися глазами посмотрела на залитое слезами лицо Старика и, обхватив его колени своими тонкими сильными руками, впервые в жизни разрыдалась.

Её худые плечи вздрагивали, она словно выплакивала из себя всю свою боль, накопившуюся за её недолгую, но столь богатую скорбями жизнь, словно выплакивала саму эту прошлую жизнь, выплакивала саму себя, ту старую саму себя, которая вытекала из неё горячими горькими слезами, оставляя опустошённую, очищенную, промытую слезами душу девушки свободной, готовой для наполнения её чем-то новым, светлым, возвышенным и святым.

А Старик продолжал нежно гладить её вздрагивающую и всхлипывающую голову, глядя куда-то в сверкающее яркими звёздами пространство жаркого тропического неба блестящими от слёз глазами и беззвучно шевеля разбитыми губами, покрытыми корочками запекшейся крови:

– Господи, Иисусе Христе! Помилуй эту бедную девочку! Господи, Иисусе Христе! Помилуй и меня непотребного! Господи, Иисусе Христе! Помилуй всех нас…

Спустя какое-то, неопределяемое обычным измерением, время девушка затихла. Она подняла голову и посмотрела на Старика каким-то новым, светящимся взглядом и улыбнулась.

– Падре! Я простила всех! Я чувствовала, что это Бог твоей рукой гладит меня по голове, я чувствовал его любовь, и я не могла не простить всех кто сделал мне зло, моя ненависть сама ушла из меня! И мне почему-то так хорошо! Теперь Бог простит мне мои грехи?

– Наклони голову! – Старик улыбнулся ей в ответ и, возложив на склонившуюся голову Сони обе ладони, произнёс, – Божественная благодать Всесвятого Духа Божьего, через моё ничтожество, прощает и освобождает тебя от грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Аминь!

Старик осенил голову девушки знаком Креста, и сказал:

– Вставай, девочка моя! Совершим Таинство Крещения! Господи, благослови!

…………………………………………………

Первые лучи утреннего солнца, проникнув сквозь листву вьющегося по стене садового домика растения в окно, осветили Старика, сидевшего в кресле в углу, где прежде сидела Соня, теперь спавшая по-детски беззаботно на кровати и чему-то улыбающаяся во сне. Старик, беззвучно шевеля губами, молился.

В дверь постучали.

Старик, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить девушку, осторожно поднялся из кресла, подошёл к двери и отворил её.

На пороге стояли двое: высокий статный старик с седыми усами и средних лет женщина, в длинной юбке и с покрытой платком головой.

– Вы батюшка? – глядя строгим взглядом из под густых седых бровей прямо в глаза Старику спросил усатый мужчина.

– Да, я священник, – удивлённо открыв глаза, ответил Старик.

– Вы точно православный батюшка? – ещё раз, придирчиво переспросил усатый мужчина, внимательно оглядывая Старика. – Вы из какой Церкви?

– Я заштатный клирик Русской Православной Церкви Московского Патриархата, – ответил Старик, удивлённо глядя на нежданных гостей. – Как вы меня здесь нашли?

– А как вас зовут, батюшка? – вновь спросил усатый мужчина, не отвечая на вопрос Старика.

– Владимир, протоиерей Владимир, – смиренно ответил Старик.

Усатый мужчина и женщина в платке радостно посмотрели друг на друга и оба перекрестились.

– Благослови, честный отче! – повернувшись к Старику, усатый мужчина подставил руки под благословение, следом за ним сложенные ладони протянула и женщина в платке. – Слава Богу! Старица не обманула! Князь Владимир посылает нам священника!

– Подождите! – Старик благословил пришельцев и, оглянувшись в дом на спящую девушку, шагнул на крыльцо за дверь, прикрыв её за собой. – Кто вы такие, что за старица, при чём здесь князь Владимир?

– Батюшка! – ответил улыбающийся мужчина с усами. – Меня зовут Николай, я староста прихода из (он назвал город, находящийся в полусотне километров от приморского городка, где происходили описываемые нами события), со мной Алевтина, наш регент.

Наш храм в честь равноапостольного великого князя Владимира был построен ещё в тридцатых годах двадцатого века усердием русских эмигрантов первой волны, бежавших от большевиков из России.

Старый русский батюшка, архимандрит Елисей, служивший в нём от основания прихода, умер четыре года назад, и у нас служил батюшка-сербин, из Белграда, но он улетел месяц назад обратно в Сербию по каким-то семейным делам и позавчера, в Великий Четверг, он позвонил и сообщил, что вынужден остаться там, и скорее всего насовсем.

А ведь завтра Пасха, Светлое Христово Воскресение!

Мы позвонили в Аргентину, в скит Блаженной Ксении, там живёт прозорливая Старица Анастасия, ей девяноста четыре года, она из княжеского рода. Старице передали нашу проблему, и она ответила так: «Езжайте в (этот самый городок ваш), Святой князь Владимир пошлёт вам священника Владимира».

Вот мы и приехали за вами, батюшка! Собирайтесь! Службу Великой Субботы нам уже не послужить, но зато на Святую Пасху людям будет радость пасхальной службы и причастие Святых Таин Христовых!

– Подождите, – растерялся Старик, – всё так неожиданно… у меня ведь даже подрясника нет, и креста наперсного…

– Батюшка! – вступила в разговор регент Алевтина. – У нас в храме всё есть, и подрясники батюшки Елисея, он как раз примерно вашего роста был, и кресты наперсные священнические, его же! Поедемте с нами! Будем Воскресшего Христа славить! У нас, знаете, какой хор хороший! И тенора, и бас-профундо есть!

– Падре! – дверь открылась и на пороге садового домика встала Соня, с удивлением разглядывая пришельцев. – Падре, это кто?

– Собирайся, Сонечка! – улыбнулся Старик. – Поедем в храм Божий, ведь нам с тобой надо ещё Таинство Миропомазания там совершить, а потом и Причаститься Святых таинств Христовых! Представляешь, деточка моя, твоё первое Причастие будет во Святую Пасху Божью!

– В храм? – переспросила девушка. – В Пасху?

– Да, солнышко моё! – радостно улыбнулся Старик. – Представляешь, деточка, как же любит нас Христос! Он сподобил меня телесные скорби принять во Святой Великий Четверг, когда Он Сам страдал, а тебе в ночь на Великую Субботу во святом Крещении в новое естество родиться, и на Святую Пасху в храм Божий призывает! Слава Ему за всё, Слава Господу нашему!

– Слава Богу за всё! – перекрестился усатый Николай.

– Слава Богу за всё! – осенила себя крестным знамением Алевтина.

– Слава Богу за всё! – вслед за ней, несколько неловко совершив знамение Креста, повторила Соня.

…………………………………………………

– «Воскресение Твоё, Христе Спасе, Ангелы поют на небесах, удостой и нас на земле чистым сердцем Тебя славить!» – в полночь раздалось из алтаря храма Святого Равноапостольного Князя Владимира.

– «Воскресение Твоё, Христе Спасе, Ангелы поют на небесах, удостой и нас на земле чистым сердцем Тебя славить!» – тихо и проникновенно повторил за ним хор, управляемый Алевтиной.

– «Воскресение Твоё, Христе Спасе, Ангелы поют на небесах, удостой и нас на земле чистым сердцем Тебя славить!» – воспел отец Владимир, выходя из алтаря на амвон с кадильницей и пасхальным трёхсвечником в руках.

Его лицо выглядело помолодевшим, взгляд его блестящих глаз с расширившимися в полумраке храма зрачками был как будто бы удивлённым, и в тоже время восторженно сияющим.

– «Воскресение Твоё, Христе Спасе, Ангелы поют на небесах, удостой и нас на земле чистым сердцем Тебя славить!» – вторил ему хор, начав спускаться с клиросного возвышения.

– «Воскресение Твоё, Христе Спасе, Ангелы поют на небесах, удостой и нас на земле чистым сердцем Тебя славить!» – подхватил вслед за хором народ, стоявший с зажжёнными свечами в руках.

– «Воскресение Твоё, Христе Спасе, Ангелы поют на небесах, удостой и нас на земле чистым сердцем Тебя славить!» – слегка запинаясь, шёпотом повторила Соня, стоявшая с вздрагивающей от волнения в руке свечой около иконы святых мучениц Веры, Надежды и Любови, и матери их Софии.

Крестный ход с мерцающими во мраке тропической ночи огоньками горящих свечей торжественно и благоговейно двинулся вокруг храма.

Русские эмигранты разных поколений, православные сербы, греки, болгары, украинцы, молдаване и румыны, темнокожие эфиопы, светловолосые прибалтийцы и финны, крещённые в православии латиноамериканцы, потомки древних инков и майя, держа в руках мягкие на ощупь восковые свечи, бережно прикрывая ладонями их огоньки от ночного лёгкого ветерка, неторопливо совершали движение вокруг величественного Божьего Храма.

Шествие приблизилось к закрытым вратам церкви, и вот…

– Слава Святой, Единосущной, Животворящей и Нераздельной Троице! Всегда, ныне, и во веки веков! – прозвенел в замершей тишине срывающийся от волнения голос отца Владимира.

– Аминь! – радостно-утвердительно ответил хор.

– Христос воскрес из мёртвых, смертью смерть поправ, и сущим во гробах вновь жизнь даровав! – ликующе зазвучал вдруг окрепший и набравший молодую силу голос отца Владимира!

– Христос воскрес из мёртвых, смертью смерть поправ, и сущим во гробах вновь жизнь даровав! – торжественно повторил хор и присоединившийся к хору народ.

– Христос воскрес! – благословляя людей трёхсвечником и окуривая кадильным ароматом фимиама, провозгласил священник.

– Воистину воскрес! – громогласно ответил многоголосый люд.

– Воистину воскрес! – воскликнула вместе со всеми и стоявшая среди прихожан Соня.

ВОИСТИНУ ВОСКРЕС ХРИСТОС!

Албуфейра. 08.02.2023

13:14