Один против всех

Глава 1

Он шёл на высоте две тысячи. В кабине пахло бензином и нагретым металлом — знакомый, родной запах, который въелся в гимнастёрку, в кожу, в волосы. Он чувствовал его даже сквозь шлемофон, когда дышал — глубоко, ровно, стараясь не сбивать ритм.

Над головой — небо. Серое, низкое, с редкими просветами, где пробивался солнечный свет. Он смотрел на эти просветы. Они были тёплыми, золотистыми, как на картинах, которые он когда-то хотел писать. Он помнил, как стоял у мольберта — в техникуме, ещё до войны. Как смешивал краски на палитре, как пробовал передать цвет неба. Тогда ему казалось, что небо — это самое прекрасное, что есть на земле. Он не знал, что потом будет видеть его иначе.

Он посмотрел вниз — туда, где за фюзеляжем, внизу, тянулся Днепр. Вода была тёмной, с белыми барашками волн, с отражениями облаков, которые двигались медленно, как стадо. По ней плыли плоты, лодки, люди. Маленькие фигурки, едва различимые с высоты — он видел их, когда проходил над самой водой. Они были такими крошечными, что казалось — их сдует ветром. Но они плыли. Они всегда плыли.

Он перевёл взгляд на приборы. Бензин — норма. Боезапас — полный. Мотор работал ровно, без перебоев, и его гул был ровным, убаюкивающим. Он чувствовал, как вибрация проходит через кресло, через позвоночник, отдаётся в затылке. Ритмичная, знакомая. Он уже привык к ней.

Потом он увидел их. Сначала — чёрные точки на фоне серого неба. Они появились из облаков, как тени, — сначала одна, потом вторая, третья. Он сосчитал: девять. Девять «Юнкерсов». Тяжёлые, медленные, с чёрными крестами на крыльях. Они шли низко, почти над водой, и он сразу понял: бомбить переправу.

Он почувствовал, как в груди что-то сжалось. Не страх — он уже не боялся. Или боялся, но привык к этому чувству, как привыкают к боли. Это было что-то другое — холодная, трезвая собранность. Он знал: их девять. Он один. Но если он не атакует — они разнесут переправу. И тогда все эти фигурки — маленькие, беспомощные — уйдут на дно.

Он взял себя в руки. Сжал штурвал так, что побелели костяшки, и почувствовал, как перчатки скрипят по коже.

— Ну давай, — сказал он сам себе. — Давай, Иван. Один раз живём.

Он начал снижаться.

Он вышел из пике сзади, с солнцем за спиной. Это был классический приём — ударить, когда враг тебя не видит. Солнце било в спину, и тень от его самолёта падала прямо на «Юнкерсы». Немцы не видели его — только слепящий свет. А он видел их чётко, как на ладони.

Он нажал на гашетку. Пушки застучали коротко, сухо, и он услышал, как звук отдаётся в кабине, как вибрация проходит через руки, через плечи. Первая очередь ушла в пустоту — он довернул, поймал в прицел крайнего «Юнкерса» и нажал снова.

Трассеры прошили воздух. Он видел, как они впиваются в крыло вражеской машины, как от них отлетают искры. Потом — дым. Чёрный, густой, он вырвался из мотора, и «Юнкерс» начал терять высоту. Медленно, как будто нехотя, он перевернулся на крыло и пошёл вниз, оставляя за собой шлейф дыма.

Он резко отвернул, чтобы не врезаться в горящую машину. В этот момент услышал — в наушниках, сквозь шум мотора — голос. С земли. Кто-то кричал, разобрать было невозможно. Но он понял: они видели. Они видели, как он сбил.

Немцы заметались. Они не ждали атаки — особенно от одного истребителя. Строй рассыпался, и они начали сбрасывать бомбы куда попало, не целясь. Он видел, как бомбы падают — тёмные, тяжёлые точки, которые оставляют за собой светящийся след. Они взрывались в воде, вздымая фонтаны, и он чувствовал, как воздух сотрясается от этих взрывов, как самолёт подбрасывает на ударной волне.

Он довернул и пошёл на второго. Снова очередь — длинная, рвущая. Он видел, как его пули прошивают фюзеляж, как от них отлетают куски металла. Второй «Юнкерс» загорелся сразу — пламя шло из левого крыла. Лётчик попытался выровнять машину, но не смог. Он пошёл вниз, и его падение было медленным, почти красивым. Он ударился о воду, и от него пошёл круг.

И вдруг в наушниках зашипело. Чужой голос. Немецкий. Он не понял слов — только интонацию. Сначала гнев, потом страх. Он знал этот страх. Видел его глазами, когда сбивал врага. Видел, как они падают, как дымятся, как открываются парашюты — или не открываются. И каждый раз, когда он видел это, он думал о том, что за штурвалом — человек. Такой же, как он. Только с другой стороны.

Он резко отвернул. Остальные «Юнкерсы» уходили. Восемь машин, которые шли на него, когда он один. А теперь — уходили. Он смотрел, как они отступают, и не верил своим глазам. Девять — против одного. И они бегут.

Он перевёл дыхание. Только тогда почувствовал — на спине холодный пот. Гимнастёрка прилипла к телу, и он слышал, как сердце колотится где-то в горле, глухо, часто. Руки дрожали, и он не мог их остановить. Он смотрел на них — на свои руки, которые сжимали штурвал, — и не узнавал их. Они дрожали. Значит, боялся. Всё-таки боялся.

Он посмотрел вниз — на Днепр. Там, на воде, всё ещё расходились круги от взрывов, и дым от горящих машин поднимался в небо. Но переправа была цела. Он увидел лодки, плоты, которые продолжали двигаться. Увидел, как кто-то машет ему рукой с берега. Маленькая фигурка, едва различимая с высоты, но он её видел. Она махала ему, и он понял: они знают. Они видели.

Он покачал крыльями — коротко, два раза. И развернулся к аэродрому.

Он шёл на посадку, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Тело гудело — от напряжения, от вибрации, от того, что он не спал уже двое суток. В висках пульсировало, и каждый удар отдавался в затылке. Он слышал, как мотор работает неровно — что-то задело? Или просто перегрелся? Он не знал. Он сажал машину наизусть, почти не глядя — только чувствуя, как она идёт, как дрожит под ним, как скрипят ремни на плечах.

Колёса коснулись земли. Толчок — он почувствовал, как позвоночник сжался, как тело напряглось. Ещё один — и он затормозил, нажимая на педали, слыша, как гусеницы скрипят по бетону. Самолёт остановился. Он откинул фонарь — и в лицо ударил свежий ветер. Холодный, сырой, он пах травой и землёй, и этот запах был таким родным, что у него защипало в носу.

Он снял шлем и услышал — крики. Его встречали. Техники бежали к нему, механик прыгал на крыло, кричал что-то, но он не слышал слов — только гул. Он вылез из кабины, и ноги подкосились — он ухватился за борт, чтобы не упасть. Механик подхватил его под локоть.

— Ты видел? — говорил он. — Он один! Один против девяти! Два сбил!

Кожедуб усмехнулся. Он хотел сказать что-то — о том, что они ушли, что это не победа, а случайность. Но слова не шли. Только усталость, которая навалилась на него, как мокрая шинель.

Он стоял, опираясь на крыло, и смотрел на небо. На то небо, которое он только что пробил насквозь. Серое, низкое, с редкими просветами. И думал о том, как когда-то хотел рисовать его. Думал о палитре, о красках, о том, как смешивал на холсте этот цвет — серый с золотом. И о том, что теперь он видит его иначе.

Он снял перчатку и посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Он сжал их в кулаки и разжал. Снова сжал. Дрожь не уходила.

— Всё, — сказал он. — Работаем дальше.

Он пошёл в столовую, не оборачиваясь. Сзади слышал, как техники уже осматривают его истребитель, переговариваются, смеются. А он шёл вперёд и чувствовал, как ноги наливаются тяжестью. Усталость была во всём теле — в плечах, в спине, в пальцах, которые всё ещё дрожали.

Он сел за стол. Кто-то поставил перед ним кружку с чаем. Он взял её, поднёс к губам — и почувствовал, как горячая жидкость обжигает горло, как она разливается по груди, согревая изнутри. Сделал глоток, потом ещё. И почувствовал, как дрожь начинает уходить.

Он смотрел в окно. Там, за стеклом, было небо. Серое, низкое, с редкими просветами. Он смотрел на него и думал о завтрашнем дне. О том, что снова взлетит. О том, что сделает ещё один вылет. И ещё. Пока не кончится война. Пока небо не станет снова просто небом — без дыма, без огня, без смерти.