Один нескучный вечер из жизни скучного человека

Глава 1

Я стояла, прислонившись спиной к стене старого пенсионного фонда, и смотрела вслед заворачивающему в Некрасовский переулок белому Пежо, который курсировал между Казанью и Чистополем. Смотрела так тоскливо, как будто провожала взглядом пароход, отчаливавший в кругосветный рейс, а не междугороднюю маршрутку. Однако мысли мои были окутаны приятным туманом – уж не знаю, что тому было виной: темное пиво, выпитое час назад, или гормоны, выброшенные в кровь при встрече с тем, кого я сейчас, собственно, провожала.

Но не подпирать же мне этот пенсионный фонд своей многострадальной поясницей вечно! Решив, что он устоит и без меня, я отлипла от стены и неторопливо прошлась вдоль по улице Пушкина. Хотелось есть. Наткнувшись взглядом на вывеску пиццерии, я, икая как заядлый бухарь, ввалилась в абсолютно пустой обеденный зал. Тут же на кассе материализовалась девушка – выше меня на голову, но моложе лет на пять. Я кивнула в ответ на дежурное приветствие и уткнулась в меню – сразу в ту колонку, где были указаны цены. Видимо, заметив, как я хмурю брови от осознания своего нищебродства, девушка подсказала, что можно взять пиццу с самым маленьким диаметром, выйдет дешевле некуда. Я тотчас согласилась, ткнула пальцем в пиццу, которая была помечена тремя красными перчиками как самое острое, что есть в меню, и уселась у окна, ожидая, когда мне приготовят это адово кушание, которое непременно сожжет то немногое, что осталось от слизистой моего желудка, убитого неумеренностью в еде и алкоголе.

Проглотив щедро сдобренный халапеньо и аджикой кусок теста, опаливший мне нёбо не столько остротой, сколько температурой, я совершенно беспардонно рыгнула в лучших традициях болотных огров. Акустика пустого зала пиццерии разнесла сей громогласный рык по всем углам, но нужно очень постараться, чтобы заставить меня смутиться. Особенно когда я пьяненькая. Кстати о пьянстве – напитки тут не очень, так что я, недолго думая, решила затушить пожар во рту ничем иным как… второй банкой пива! Гулять так гулять! Дома меня ждал свежекупленный сорбент, так что перспектива мучиться в понедельник лютейшим похмельем меня не пугала.

Вдыхая полной грудью плотный воздух летнего вечера, чью спертость подразогнал восточный ветерок, я добрела до ближайшего супермаркета и купила двойной ИПА – крепенькое светлое пойло, горькое и тягучее, как моя неразбавленная желчь. Мне хотелось открыть и выглохтать это сокровище сразу на выходе из супермаркета, но мой внутренний гражданин завопил о запрете распития спиртных напитков в общественных местах, так что пришлось спрятать банку в свою белоснежную сумочку – чего только не увидишь в женской сумочке! – и как можно непринужденнее пройтись по улице Баумана. Я уже тогда решила, что разопью свой эль на берегу Казанки, топать до которой мне предстояло через весь центр города.

Обычно я презрительно кривлю губы, когда подрабатывающие студенты и пенсионеры протягивают мне флаеры – я всегда была против такого расточительного обращения с бумагой и в целом не люблю навязчивую рекламу, но настроение у меня было неплохое, и я, так и быть, согласилась прокатить пару листовок в своей сумочке до ближайшей мусорки.

У меня есть привычка заглядывать в глаза всем идущим навстречу людям. Иногда они этого не замечают, иногда смотрят на меня в ответ, иногда первыми отводят взгляд они, а иногда – я. В тот вечер победа была за мной – я взгляд не отвела ни разу, будучи очарована почти всеми встретившимися на пути лицами. Так они были непохожи друг на друга, столько в них было… хм, характерности? Кого только не встретишь на нашей Баумана – фрики всех мастей, приезжие и местные, старые и молодые! Удивительно – терпеть не могу людей, но почему-то наблюдать за ними могу как за горением огня или течением воды – вечно…

Баумана позади, как и площадь Тысячелетия. Наконец я дошла до Ленинской дамбы, спустилась вниз, к островочку, именуемому Рыбацкой косой, скинула кроссы и, портя стопы о щебенку, которой была засыпана тропинка, начала выискивать местечко поукромнее. Перейдя с щебеночной насыпи на траву, я углубилась в заросли ивняка и плюхнулась на обрывистый бережок, о который билась волнами Казанка, то и дело тревожимая проходящими по ней катерами и теплоходами. Я чуть-чуть не успела на закат: солнце уже скрылось за свечками многоэтажек, которыми был испорчен горизонт, но кусочек розоватого неба я все же поймала. Идиллия: клевер, примятый моей задницей, приятно щекочет кожу мягкими листьями; по обе стороны от меня раскидистые ветви ивняка; под ногами плещет речка, над головой – исчерченное перистыми облаками небо… Самое время выпить!

Я достаю из сумочки банку пива, дергаю колечко – и моя белоснежная юбка в мелкий голубой цветочек покрывается уродливыми желтыми пятнами накапавшей на нее пивной пены… Вот дура. Забыла, что открывать пиво, особенно после такой тряски, лучше всего на вытянутых руках и в защитном фартуке. Ну, по крайней мере не аккурат над собой.

Ну да ладно. Все равно темнеет, и никто эти пятна не увидит. А если и увидит, то решит, что бедная девочка в моем лице обоссалась от страха, блуждая в ночном мраке, а не что я облилась пивом, потому что руки не из того места и в голове перекати-поле.

Вот так я и сижу минут пятнадцать, потягивая эль, пяля глаза на водную рябь и почесывая то одну, то другую ногу, облюбованную комарами. Но идти до дома мне еще долго, километров семь или восемь, так что я встаю, отряхиваюсь, удлиняю ремешок сумочки и закрываю ей самое большое пятно на юбке, а затем продолжаю пеший путь.

Вот и Казанка позади, и мой любимый альма-матер, куда я безуспешно попыталась проникнуть под предлогом необходимости воспользоваться туалетом (к сожалению, здание универа оказалось закрыто), и Тюбетейка на Московском рынке тоже растаяла в сумеречной дали за моей спиной… Давно я не разговаривала со старшим братом. Он живет в Москве, но у меня, кажется, еще остались неизрасходованные минуты по тарифу, и я решаю его набрать. Он сбрасывает, перезванивает. Я тоже сбрасываю и перезваниваю. Не знаю, почему, учитывая, что он зарабатывает в десять раз больше и может позволить себе какой угодно роуминг. В общем, как бы то ни было, разговор начат. Терпеть не могу «привет, как дела», поэтому опускаю весь этикет и начинаю сразу с фактов – осваиваюсь на работе, растворяюсь в нежных чувствах, ничего не читаю, не смотрю, не пишу, а как коптишь небо ты?..

Наш разговор, на удивление содержательный и бесконфликтный, длится полчаса. После этого у меня кончаются минуты, и связь обрывается. Но вот я уже подошла к Северному вокзалу. Предстоит перейти железнодорожные пути. Светофор горит красным, орет сирена, но поезда не видно, а время позднее, и я хочу домой, поэтому я быстро оглядываюсь по сторонам и перебегаю рельсы. Слава богу, обошлось без игры в Анну Каренину.

Самая сложная часть моего пути пройдена. Впереди родной парк Крылья Советов и улица Трамвайная, тянущаяся вдоль частного сектора, который служит мне постоянным напоминанием о том, в какой же жопе города я живу.

И тут я вспоминаю, что время без двадцати десять, и что если завтра я хочу нормально позавтракать, мне позарез нужны творог с молоком. Со всех ног я несусь к ближайшей Пятерочке и за пятнадцать минут до ее закрытия успеваю обзавестись и творогом, и молоком, и минералочкой – сушняк у меня уже невыносимый.

В сумочку влез только творог, бутылку с молоком и полторашку Мензелинской пришлось взять под мышку. Как я, должно быть, нелепо выгляжу, идя по шпалам трамвайных путей в своей грязно-желтой юбочке, помятой соломенной шляпке набекрень, с раздутой от полкило творога сумочкой, болтающейся у паха, и еще с двумя бидонами под мышками… Когда я в таком виде завалилась на порог дома под оханье и аханье деда, сидевшего на коридорном пуфике и, как верный пес, караулившего мой приход, он тоже обалдел, но выговаривать мне ничего не стал – на том наше с ним симбиотическое сожительство вот уже десять лет и держалось.

Стопы горят от усталости – давненько я не совершала марш-бросков по десять километров – зато голова ясная, будто и не пила вовсе. Осталось принять ледяной душ, перенести будильник с семи утра на восемь, пожелать спокойной ночи объекту моей безудержной любви – и спать…

Но и спать я не могу сегодня лечь по-человечески. И так ворочаюсь, и сяк. Наконец решаю лечь головой в противоположную сторону – и тут же засыпаю мертвым сном.

Вот так, собственно, прошел мой воскресный вечер.