Один день из жизни Гастельгера (сборник рассказов)

Один день из жизни Гастельгера

Окончательно разбуженная шумом проснувшегося города кукушка высунулась из своего домика.«Ку-ку! — не спеша возвестила она миру. И снова: — Ку-ку! Ку-ку!» Пётр Трофимович насчитал восемь раз. Странно, что пса не видно. Обычно вертится возле кровати часов с семи утра, едва сдерживая эмоции при каждом шевелении хозяина. Терпеливо сидит напротив, не отрывая от спящего человека взгляда своих карих глаз, а потом малейшее движение Петра Трофимовича во сне — и собака преображается: полустоячие уши вздрагивают кверху, пёс подаётся всем телом вперёд, не удерживается, вскакивает, делает пару шагов к кровати. И только поняв, что хозяин ещё не проснулся, разочарованно сворачивает в сторону, проходит по комнате небольшой круг и снова садится на прежнее место наблюдать за спящим. Всё это Пётр Трофимович как-то раз наблюдал, пробудившись, но продолжая тихо лежать и сквозь полуприкрытые глаза следить за собакой.

Гуляли они достаточно много: четыре раза в день по часу — самое малое. Последняя прогулка — в десять часов вечера, а следующая — в половине восьмого утра. Пётр Трофимович старательно придерживался распорядка, чтобы промежуток между выходами с собакой на улицу не превышал десяти часов. Правда, когда он в первый раз пришёл со своим питомцем в ветеринарную клинику на консультацию, ему сказали о промежутке для взрослой собаки, не превышающем двенадцати часов, но Пётр Трофимович сразу подстраховался: негоже собаке терпеть, мало ли какие проблемы потом появятся. Так что дело было не столько в туалете — пёс был просто рад каждому новому утру и пробуждению своего хозяина. «Какое счастье! Ты проснулся! Я тоже! Я так рад, так рад!» — и он начинал метаться возле кровати: влево, вправо, снова влево и снова назад. А потом всё же не выдерживал, вскакивал передними лапами на кровать, наклонял голову и подныривал лбом под ладонь хозяина — хочешь не хочешь, а гладить придётся. Пётр Трофимович улыбался и наглаживал плоский лоб пса. Утренний ритуал пробуждения в какой-то момент появился сам собой, а потом стал неизменным. Так было всегда, но не сегодня. Сегодня кукушка прокуковала уже восемь раз, а пёс так и не пришёл.

Пётр Трофимович откинул одеяло и сел, отыскивая глазами собаку. Та лежала на своём месте, аккуратно опустив голову на сложенные лапы, и через всю комнату смотрела на хозяина.

— Гасти! — позвал Пётр Трофимович, но собака не шевельнулась, лишь повела глазами и моргнула. — Что-то ты сегодня не в настроении, — Пётр Трофимович поднялся с постели и начал собираться на прогулку.

Прогулка получилась одной из самых коротких за последние годы. Справив без особого энтузиазма первоочерёдную надобность, пёс встал на ближайшем газоне и интереса к дальнейшему обследованию своей территории не выказал, как хозяин ни пытался потягивать его за поводок то в одну, то в другую сторону, предлагая продолжить их утренний моцион.

— Ну-ну-ну, Гасти, что же ты… — запричитал Пётр Трофимович. — Болит чего? Домой хочешь? — старик беспокойно заглянул собаке в глаза, затем ласково потрепал её за ухом. Не дождавшись даже ответного взмаха хвостом, мужчина развернулся и медленными, страческими шажками, постоянно оглядываясь на пса, направился к дому. Гасти последовал за ним без понуканий.

Дома пёс от еды отказался, а выпитая им после прогулки вода через полчаса растеклась по полу. Выглядевший сейчас особенно жалким пёс стоял над лужицей своей рвоты и виновато глядел на хозяина. Петру Трофимовичу тоже кусок в рот не лез. Нужно было собираться в клинику. Свой паспорт, удостоверение ветерана труда, паспорт пса с отметками о прививках, буклет с названием сухого корма, тетрадный листочек с написанными от руки датами применения капель на холку, ещё один листочек с датами, когда Гасти одолел кашель этой весной, а потом прошёл сам собой через несколько дней… Пётр Трофимович перебирал в руках несколько тысячных купюр. Должно хватить. Была ещё заначка где-то в недрах платяного шкафа, да только пойди сейчас найди её! Пётр Трофимович сунул все собранные документы вместе с кошельком в авоську и снова надел на собаку ошейник с пристёгнутым к нему поводком.

— Ну, пойдём, дружище, пройдёмся ещё немного.

* * *

Майское солнце щедро одаривало мягким теплом и хорошим настроением. На скамейке перед подъездом, нежась в солнечных лучах, сидели в ряд три местные жительницы. Лет им было не меньше двухсот на всех. Сколько точно и кому именно они, как настоящие дамы, предпочитали умалчивать, хотя их словоохотливость на все остальные темы впечатляла любого нечаянного собеседника.

— Смотри-ка, опять Трофимыч со своей дворняжкой куда-то потащился! — баба Тася ощутила на мгновение дуновение свежего ветерка в левое ухо и поправила на голове бордовый берет. Ветер в ухо баба Тася не любила, а потому носила берет с момента, как снимала зимнюю шапку в середине мая, и до момента, как вновь её надевала в октябре. — Трофимыч, ну чё ты маешься тут? Только что ж гуляли!

— Да вот... — негромко отвечал Пётр Трофимович, осторожно спускаясь по ступенькам. Оглянулся и проверил пса — тот нехотя, понуро опустив голову и иногда натягивая поводок, тащился следом. Продолжать объяснения куда и зачем он опять вышел с собакой Пётр Трофимович не стал, потому как знал, что бабу Тасю на самом деле не интересует ответ. Она и так уже всё знала наперёд.

— И вот ходит туда-сюда, как неприкаянный, — не унималась баба Тася, смотря в спину удалявшегося соседа. — А потом безобразие это на газонах!

— Да он вроде всегда с пакетиками, Тась, — заметила Ильинична. — Всякий раз наклонится и давай там в траве или грязи ковыряться. Уж сколько раз я подходила смотреть чего он там нашёл. А ничего, оказывается. Это он то самое за своим псом собирает и в урну всё потом несёт. Я говорю: «Что ж ты делаешь, старый? Куда потом эти пакетики? Они ж разлагаются мульон лет!» А он мне: «Это специальные пакетики, Мария Ильинична, в магазине для животных их покупаю».

— Вот же делать нечего старику! — заключила баба Тася, важно сложив руки на животе.

— Да... — слабо поддержала Савельевна, пожевав губами и опёршись обеими руками о поставленную перед собой трость.

* * *

Осторожно переступая поребрики, терпеливо дожидаясь зелёного сигнала светофора на перекрёстках, всем своим существом стремясь вперёд, но не будучи в состоянии обогнать и годовалого малыша, аккуратно ведомого за ручку молодой мамой, Пётр Трофимович упрямо продвигался вперёд, по направлению к местной ветеринарной клинике. Как водолаз, облачённый в грузный, неповоротливый скафандр, отмеряет по илистому дну свои тяжёлые, словно в замедленной съёмке воспроизводимые шаги, так и Пётр Трофимович медленно-медленно, будто находясь в другом измерении по отношению к окружавшей его действительности, делал шажок, потом другой, примерялся к высоте поребрика, беспокойно всматривался в зелёный глаз светофора и, наконец, делал шаг на проезжую часть. Переходил дрогу он только по пешеходному переходу, ни на полшага не отступая от зебры. Стараясь идти как можно быстрее и постоянно оглядываясь на собаку, старик торопился достичь безопасного тротуара на той стороне дороги за отведённые ему на это сорок пять секунд. Когда-то он даже успевал, но когда это было!.. Двенадцать секунд, одиннадцать, десять… Гасти приподнял голову и прибавил ходу, но ни поравняться с хозяином, ни забежать, как обычно, на шаг вперёд, чтобы терпеливо дожидаться продвижения Петра Трофимовича, сегодня у пса не получалось: ковыляющей походкой с понурой головой он тащился следом, составив в этот день своему хозяину серьёзную конкуренцию по медлительности. Зелёный свет замигал и переключился на жёлтый.

Да, раньше Пётр Трофимович часто переходил этот проспект. На той стороне супермаркет хороший, книжный, дом быта… Ну как, дом быта. Парикмахерская, ателье и мелкий ремонт — от часов до бытовых приборов — в арендованных помещениях здания, где располагался супермаркет. Вполне обособленные ИП, но для старожил близлежащих кварталов та часть строения, где они размещались, воспринималась на старый манер — дом быта. Ещё полтора года назад Пётр Трофимович не упускал случая заглянуть в книжный или постричься в «Фее красоты». Но с тех пор, как говорится, много воды утекло. Шаги сделались неувереннее, сердце беспокойнее, дыхание чаще. И Пётр Трофимович перестал рисковать с переходом проспекта, пусть даже и по зелёному сигналу в пределах зебры. Просто стало неудобно заставлять себя ждать водителей гудящего на него потока машин. Ходил он теперь в те магазины и парикмахерскую, что находились вдвое дальше от дома, но по пути к ним таких широких проспектов с быстро сменяющимися сигналами светофора не было.

Ещё две белые полоски зебры. Пётр Трофимович виновато посмотрел на стоящие перед стоп-линией атомобили. Для них давно уже загорелся разрешающий движение световой сигнал, но водители терпеливо дожидались, пока Пётр Трофимович со своим псом вновь не ступит на тротуар. Через несколько секунд задние ряды машин нервно загудели клаксонами, но передние, наблюдавшие медлительный переход проспекта старика с собакой, даже и не думали трогаться, позволяя пожилому пешеходу спокойно дойти до безопасного места.

«Спасибо! Спасибо!» — мысленно благодарил их Пётр Трофимович, в который раз зарекаясь на будущее переходить здесь проспект. Лишь бы Гасти сейчас вылечить. А там можно будет снова гулять с ним только в пределах своего квартала.

Минуло одиннадцать дня, когда колокольчик входной двери ветеринарной клиники звякнул, и дверь открылась, пропуская в холл чисто одетого и с виду опрятного, но довольно худого и бесконечно медлительного пожилого человека с ковыляющей позади него собакой.

Девушка-администратор оторвала взгляд от экрана моноблока и привычно улыбнулась:

— Добрый день!

Пётр Трофимович не расслышал. В этот момент он со всем средоточием спускался со ступеньки возле входной двери на покрытый плитками пол холла. Собака терпеливо ждала, даже не и думая натягивать провисший поводок. Администратор приподнялась на своём кресле, чтобы лучше увидеть из-за своей стойки вошедших посетителей. Да, похоже, подойдут они к ней не сразу. Девушка вздохнула и на всякий случай снова улыбнулась: а вдруг хозяин собаки как раз сейчас посмотрит на неё? И не зря. Старик, наконец, поднял голову, и его испещрённое морщинами лицо растянулось в виноватой улыбке:

— Здравствуйте! Мы сейчас подойдём к вам!

— Всё хорошо, не торопитесь, — девушка села и принялась водить по столу мышью, время от времени бросая в сторону пожилого мужчины приветливые взгляды.

— Вот и мы, — с победной интонацией хрипло, сквозь свистящую одышку, произнёс старик, достигнув, наконец, стойки.

— Добрый день! — повторила девушка начало стандартных реплик, которые за годы работы выговаривались уже на автомате. — Что у вас случилось?

— Да вот, не знаю. Надо, наверное, чтобы доктор посмотрел. Гасти сегодня с утра без настроения. Гулять отказывается, не ест. Да и мутит его, водой рвёт.

— Понятно. Вы у нас уже были? — девушка замерла, приготовившись к поиску по базе клиентов. — Фамилия? Кличка?

— Да-да, вот... — старик торопливо закопошился в полотняной авоське, через несколько секунд извлёк из неё принесённые документы и попытался их раскрыть непослушными, дрожащими руками. — Сорокин Пётр Трофимович, собака Гасти, — продублировал он вслух записанные в собачьем паспорте данные.

— Гасти?.. — задумчиво повторила девушка, быстро занося кличку в поиск по программе. Сорокиных было много, а Гасти, наверное, один.

— Гастельгер, — уточнил Пётр Трофимович.

— А, Гастельгер! — просияла вмиг администратор. — Помню, помню вас, необычная кличка. На вакцинации были у нас в начале весны.

Пётр Трофимович улыбнулся. Уж как Гасти тут прыгал не так давно, как бил от радости хвостом! А девочки-помощницы угощали его специальными колбасными палочками и трепали по всему телу, то начёсывая за ушами, то массируя бочок, отчего пёс радовался ещё больше.

— Подождите немного, доктор сейчас вас примет, — администратор подмигнула поднявшему на неё грустный взгляд псу и нажала на кнопку мышки, отправляя сообщение о пациенте дежурному терапевту.

Этот приём разительно отличался от последнего прихода на вакцинацию. Доктор был серьёзен и немногословен, а Гастельгер покорно дал себя осмотреть и ощупать со всех сторон. Осмотр прошёл быстро и без эксцессов, но озабоченный взгляд терапевта беспокоил старика. Как будто понимающие чего-то, чего не знал он, Пётр Трофимович, девушки-ассистентки молча проводили все необходимые манипуляции: измеряли температуру, ставили Гасти на лапу катетер, брали для экспресс-анализов кровь. Они, казалось, мгновенно ловили обращённые к ним взгляды доктора и предвосхищали все его просьбы. Наконец, диагностические процедуры были завершены. Дежурный терапевт развёл руками и безапелляционно заявил:

— Операция.

Выдав сей вердикт, доктор указал стрелкой мыши на белое пятно на только что сделанном рентгеновском снимке, отображённом на компьютерном мониторе, после чего последовала небольшая лекция: «рентгеноконтрастный инородный предмет», «непроходимость кишечника», «завышенные трансаминазы», «лейкоцитоз». Некоторые слова Пётр Трофимович даже толком не запомнил, но доктору верил. Операции, по всей видимости, было не избежать.

Пётр Трофимович опустил голову, постоял минуту в задумчивости, потом погладил по голове всё ещё спокойно лежащего на смотровом столе пса.

— Где ж ты нашёл эту кость, разбойник?

Пёс поднял домиком коричневые брови, возведя взгляд на хозяина, затем вздохнул, как будто бы даже виновато, и покорно продолжил ждать своей участи.

— Ну, — вздохнул Пётр Трофимович, — надо так надо. Насчёт оплаты я вот только не уверен. Сходить бы мне ещё до дому, я донесу.

— Я бы рекомендовал оставить Гасти до вечера, если всё пройдёт хорошо, — ответил доктор. — Так что можете не торопиться, занимайтесь сегодня своими делами. Но если застрявшая кость всё же травмировала стенку кишечника, то нам придётся оставить его на стационаре подольше. Хорошо, если перитонита не будет. Анализы крови, как я уже сказал, мы получили, и они пока не очень обнадёживающие.

Пётр Трофимович кивнул.

— Делайте всё, что считаете необходимым, доктор. Гасти сильный, он справится.

— Мы приложим к этому все усилия, Пётр Трофимович. Будем надеется на лучшее.

Быстрое прощание с собакой: неловкое поглаживание по коричневой шерсти, простое напутствие («Ну, давай, Гасти!»), передача помощницам поводка — и пса увели. Пётр Трофимович перепроверил у администратора номер своего телефона — и вот он за порогом клиники, но теперь уже один. Старик поудобнее взял авоську и двинулся к проспекту.

Теперь не нужно было через каждые несколько шагов оборачиваться и проверять в каком состоянии пёс, но скорости передвижения это не прибавило: снова мужчина медленно шаркал по асфальту, аккуратно поднимался на поребрики, а потом максимально осторожно с них спускался, пропускал зелёный на светофоре, если выходил к пешеходному переходу, когда разрешающий сигнал уже горел, а другие пешеходы (да что там пешеходы — даже важно семенящие голуби!), как и прежде, обгоняли его. Одышка появилась уже на подступах к проспекту. Пётр Трофимович стал чаще останавливаться, пытаясь отдышаться. Один раз в его лицо заглянула проходящая мимо женщина — убедиться всё ли в порядке с дедушкой, но Пётр Трофимович лишь слабо улыбнулся, помахав рукой: всё хорошо, мол, не беспокойтесь! Надо было торопиться. Пётр Трофимович помнил, что собаку не отдадут как минимум до вечера, и у него вполне хватит времени не только дойти до дома и найти в шкафу отложенные на чёрный день деньги, но даже и пообедать, и полежать, и почитать газету. Но беспокойство за друга гнало старика вперёд, невзирая на доводы разума.

* * *

Бессменный караул на скамейке у подъезда пребывал в том же составе. Важно сцепив по своему обыкновению руки на животе, баба Тася зорко оглядывала окрестности. Её взгляд прищуренных глаз не только без страха, но даже с некоторым вызовом тщательно сканировал внешность проходящих мимо подъезда людей. Особенно зорок и пронзителен взгляд становился, когда наталкивался в неустанных поисках чего-то нового на знакомую фигуру соседа или соседки.

— Гляди-ка, опять в магазине была! — осуждающе, но тихо, так, чтобы было слышно только соратнице по дозору Ильиничне, выдала баба Тася, провожая нежным взглядом и ласковой улыбкой заходящую в подъезд девушку с продуктовым пакетом в руке. Савельевна в виду возраста была немного глуховата, поэтому баба Тася обращалась в основном к сидящей по правую руку от себя Ильиничне.

— Так семья ж у них, Тась, — вступилась за девушку-соседку Ильинична. — Муж, два сына, собака. Хочешь не хочешь, а по магазинам не набегаешься.

— Ну вот раньше надо было думать! — важно заключила баба Тася, по обыкновению с победным видом сцепив на животе руки.

Пётр Трофимович подошёл к подъезду в тот момент, когда баба Тася была открыта для новых обсуждений и умозаключений. Ильинична всё ещё что-то шептала ей, чуть склонившись к подружке-дозорнице, но великая тайна по всей видимости не касалась приближающегося старика, потому как баба Тася от Ильиничны быстро отмахнулась, выставив на позиции новую тему для разговора.

— От, носит его нелёгкая! — громко провозгласила предводительница «лавочного дозора», вскинув руку по направлению к Петру Трофимовичу.

Не дойдя до подъезда, старик остановился. Несмотря на усталость и тяжёлое дыхание, он тем не менее не решился присесть на лавку напротив соседок. Нужно было взять деньги и как можно скорее вернуться назад. Может быть, сейчас Гасти уже лежит на операционном столе, подключенный к мудрёным аппаратам, рисующим на мониторе бегущие линии и издающим тревожные звуки. Бьётся ли ещё его собачье сердце, ровное ли дыхание, не чувствует ли он боли, не скулит ли? А вдруг он сейчас идёт по особому собачьему туннелю, где в конце, как и у людей, идущего манит яркий белый свет? Пётр Трофимович не мог больше сдерживать волнение:

— Вот же выдал мне сегодня Гасти…

— Да, старый, где собака-то твоя? Убежала? — баба Тася чуть отстранилась от Ильиничны, чтобы та не мешала ей теперь своим шёпотом, и поправила на голове берет.

— Да нет, он…

— Ты смотри, сосед! Убежит — так и покусает кого, на свободе-то!

— Да ну что ты городишь, Таисия? — не сдержался Пётр Трофимович. — Да он в жизни никого не кусал!

— А ты не кипятись, Пётр Трофимович. Я ж от лица общественности беспокоюсь.

— Ну вот и передай тогда своей общественности, как её лицо, что Гастельгер никуда не убегал. Он…

— Здрасьте-здрасьте, Светлана Николаевна! На обед заскочили? — переключилась вдруг баба Тася на подходящую к подъезду молодую женщину. Пётр Трофимович вполне годился для того, чтобы переброситься с ним парой слов, но он, в отличие от Светланы Николаевны, не работал медсестрой в поликлинике за углом соседнего дома, так что при появлении этой милой соседки явной ей проигрывал в конкуренции за внимание, не вызывая у старушек таких ярких эмоций при встрече.

План Светланы Николаевны по-быстрому, вжав голову в плечи и опустив глаза долу, проскочить мимо бдительных старушек прямиком в подъезд не удался. Женщина нехотя притормозила и оглянулась на соседок, тем не менее не остановившись.

— Да, на обед. Здравствуйте, — Светлана Николаевна натянуто улыбнулась трём стражам подъезда, а затем добавила, как будто объясняя свою спешку и намекая на несвоевременность дальнейших разговоров: — Полчаса всего только и есть.

Но баба Тася была глуха к чужим заботам:

— А вот вы вчера давление приходили мне мерить, помните?

Улыбка на лице Светланы Николаевны дёрнулась, но удержалась на месте. Минут десять-пятнадцать из тридцати, оставшихся после посещения магазина на перекус, можно смело вычитать.

— Аа! — махнул на бабу Тасю рукой Пётр Трофимович и скрылся в подъезде.

* * *

Вот уже несколько минут Пётр Трофимович сидел на стуле возле распахнутых дверей платяного шкафа и перебирал в руках пятитысячные купюры. Вроде бы должно хватить. Стоимость операции ему посчитали лишь примерно, но погрешность вряд ли будет больше нескольких тысяч, а у Петра Трофимовича было сейчас с запасом. Только вот сидел старик и всё никак не мог встать, чтобы продолжить гонку с событиями сегодняшнего дня. Видимо, просто переволновался, и мозг сейчас крутил в голове одну и ту же мысль, будто бы зациклившись на ней. Хотя, не такая уж и важная мысль. На санатории, больницы и похороны он ещё успеет отложить. Благо, помирать пока не собирается. Нельзя ему теперь! Ответственность на себя взял четыре года назад — вот и отвечай теперь за пса, пока собачий век его тянется!

Пётр Трофимович вздохнул и хотел было встать, но что-то резко кольнуло в сердце и отдало в левую руку. Пришлось снова осесть на стуле и быстро собираться с мыслями. Что там ему та милая девушка-терапевт с его участка говорила? Открыть окно, расстегнуть ворот рубашки, таблетку нитроглицерина под язык или два-четыре нажатия на ингалятор. Пётр Трофимович с тоской глянул на купленный на днях в аптеке спрей, стоящий на столе у противоположной стены комнаты. Даа… И до окна так сразу не дойти. Ну что ж, вдох, выдох, расстегнуть ворот рубашки и успокоиться — ведь это он может.

* * *

Пусть до ветеринарной клиники занял теперь вдвое больше времени, чем утром. На этот раз Пётр Трофимович не торопился, часто в пути делал остановки и старался дышать ровно и глубоко, хотя разомлевшая на солнце баба Тася всё же заметила ему, как только он в очередной раз показался из подъезда:

— Лица на тебе нет, старый! Сидел бы дома! Нет, всё ходит!..

Мужчина сжал в руке покрепче авоську с документами и деньгами, другой рукой нащупывая в кармане пиджака прихваченный из дома спрей. А ведь, действительно, помогает! Три нажатия под язык — и через двадцать минут, как огурчик! Несёт невесть что эта Таисия, «лица нет»… Шажочек за шажочком, минутка отдыха на скамейке перед проспектом, гудящие на него автомобили (ну да, не все готовы ждать, он понимал), опять поребрики, бегущие с ним наперегонки и обгонявшие его голуби, пауза — теперь уже присел на невысокую оградку газона, поскольку скамеек до самой клиники больше не было. И вот, наконец, холл и черноволосая макушка девушки-администратора, виднеющаяся из-за высокой стойки, как теперь принято говорить, «ресепшена». Администратор подняла голову. Нет, жалости и сочувствия в её глазах не было, скорее, озабоченность.

— Присядьте пока, пожалуйста, подождите немножко, врач скоро выйдет!

— А как Гасти?

Момент истины. Пётр Трофимович, казалось, перестал дышать.

— С ним всё хорошо, он уже в стационаре, выходит из наркоза. Да вы присядьте!

Пётр Трофимович облегчённо выдохнул, сел на ближайший стул и только тогда заметил, как скачет в груди сердце.

Разговор с врачом и закупка в ближайшей аптеке всех необходимых для домашнего лечения лекарств заняли ещё какое-то время, так что, когда Пётр Трофимович вышел в находящийся поблизости от клиники парк, было уже около пяти часов дня. Самое время автомобильных пробок, возвращающихся с учёбы студентов и закупающихся в магазинах после работы женщин. Гастельгера обещали отдать часов в восемь вечера, поскольку тот только-только начал приходить в себя после операции. Петра Трофимовича даже пытались уговорить оставить собаку до утра, но старик всё же настоял на том, чтобы взглянуть на него вечером и тогда уже решить идти ли им сегодня домой вместе. А до этого момента Пётр Трофимович и не думал возвращаться без Гасти. Ничего, посидит в парке до восьми, подождёт, погода сегодня хорошая.

Пётр Трофимович присел на скамейку на входе в парк и взглянул на экран своего старенького мобильного телефона с громадными кнопками под экраном, купленного им несколько лет назад по рекомендации консультанта, который тогда долго и кропотливо подбирал пожилому покупателю вариант телефона «для пенсионера». Время 17:23, пропущенных звонков не было. Ну что ж, сейчас только ждать. Пётр Трофимович протяжно и глубоко вздохнул и принялся перебирать в голове события сегодняшнего дня.

Давно в его жизни не выпадало на один день столько суматохи. Повезло ещё, что осложнений в процессе операции не возникло и принесённых денег вполне хватило оплатить и операцию, и материалы, и стационар. А так бы пришлось ещё и в банк идти, со счёта снимать. Ну, да ничего. Вот поправится Гасти, и пойдут они вместе сначала в кондитерский, чтобы купить там самый большой и красивый торт, а потом в клинику, чтобы порадовать врачей, девочек-помощниц, администратора — да всех! Пётр Трофимович улыбнулся своим мыслям. Только бы поправился пёс.

— Так, давай машину быстро! У меня нет времени тут прохлаждаться! — к скамейке приближался делового вида мужчина в чёрном, удивительно гладком, чистом и ладно сидящем костюме. — Итальянцы ждут! Время — деньги!

Мужчина мельком взглянул на старика, потом скептически оглядел деревянные рейки белой скамьи, но сесть не решился.

— Так всё, жду! У меня вторая линия, — быстро глянул на экран мобильного, что-то нажал. — Да, Андрей, билеты купил? ...Когда вылет? В восемь? ...У меня итальянцы ещё! А этот кретин на мойку укатил! Ну да, шофёр, кто же ещё! Сказал ему немедленно катить обратно. Танька ещё с Москвы прилетает. Меня тогда к семи в Пулково забросит, её встретит… Да ну, день как день, бывает. Пробки донимают просто. Без них я бы ещё и кофе с коньяком между встречами успевал выпить. Ага… ага… Ахаха! Ну всё, давай, в Пулково в семь! У меня вторая линия…

Лощёное, немного полное лицо мужчины в костюме перестало смеяться, взгляд угас и снова сделался холодно-отстранённым.

— Да, Танюш, всё пучком, Володя тебя встретит… Нет, я не смогу, мне в Саратов, филиал открываем… Ну почему сразу «тебе не до меня»? Завтра вечером вернусь уже, глазом моргнуть не успеешь. Вечером завтра, кстати, встреча ещё у Геннадия Павловича. Юбилей, не могу пропустить. Да все там будем, заодно и филиал отметим!..

Бизнесмен в костюме отвернулся и направился к выходу из парка. Прямо напротив ворот ограды стоял мигающий аварийками чёрный автомобиль представительского класса. Увещевающий Татьяну голос лощёного мужчины удалялся, слова становились всё неразборчивее:

— На пятницу бери тогда билеты, я раньше никак… Да сдался тебе этот Париж! Ты видела какие там крысы?..

Пётр Трофимович не сразу пришёл в себя. За эти несколько минут он, казалось, отчитал шофёра, поговорил с итальянцами, выпил где-то по пути кофе с коньяком и улетел на самолёте в Саратов. Чужая жизнь коснулась его, отодвинув на задний план короткий светофор на проспекте, одышку, Гасти и внушительных размеров кость, извлечённую из кишечника мохнатого пациента, которую ему буквально полчаса назад показывал хирург. И воркующие поодаль голуби, и сидящая в нескольких кварталах отсюда у подъезда многоэтажки баба Тася, и даже медсестра Светлана Николаевна показались вдруг какими-то глупыми, несуразными, неважными… То ли дело лощёный бизнесмен, открывающий новый филиал и заставляющий итальянцев себя ждать! Вот где жизнь бурлит, вот где ключом она бьёт! За те три часа, что Пётр Трофимович будет просто сидеть в парке, мужчина в костюме переделает кучу дел, ответит на множество важных звонков, перескакивая с линии на линию, переговорит с итальянцами, а потом окажется уже в направляющемся в Саратов самолёте.

Пётр Трофимович ещё раз посмотрел на дорогу. Чёрный автомобиль выключил аварийку, мигнул боковым сигналом и отъехал от тротуара, увозя в своём нутре лощёного бизнесмена со всеми его заботами. В парке снова воцарилась лишь подчёркиваемая отдалёнными шумами города тишина. Самый смелый из голубей сделал несколько шагов к человеку на скамейке и посмотрел на него внимательным птичьим глазом, смешно повернув вбок голову. Нет, крошек, кажется, не предвидится. Голубь снова дёрнул головой, посмотрел другим глазом, затем отвернулся и направился прочь.

* * *

И вот он снова держит поводок. Пёс всё ещё слаб и идёт позади, не думая даже, как раньше, забегать вперёд, а затем ждать, когда хозяин, наконец, поравняется с ним. И тем не менее Гасти идёт довольно бодро, несмотря на куполообразный пластиковый воротник, сначала задевавший косяки дверных проёмов, а теперь загребающий нижним краем дорожную пыль. Утренняя рвота, тяжёлый путь до клиники, осмотр, операция, стационар и постепенное восстановление после наркоза — как много было в этом дне! Живот Гасти выбрит и заклеен посередине пластырем, с подушечек лап ещё не стёрся липкий гель, на который ассистентки лепили электроды, а на середине одного из предплечий намотана цветная самоклеющаяся повязка, скрывающая под собой оставленный на всякий случай внутривенный катетер. Пётр Трофимович не думал теперь ни о бизнесмене из парка, ни о спрее в кармане, ни об опустевшей заначке в шкафу. В голове были лишь названия лекарств и периодичность их приёма. Лекарств Гасти, конечно же.

Очередной долгий, медленный путь в сторону дома. Опять одышка, гудящие автомобили на переходе через проспект (все хотят домой после работы, их можно понять!), остановка у скамейки для отдыха. Вот уже и многоэтажка видна, вот и подъезд. Когда он вышел из него с больным, едва передвигающим лапы псом? Казалось, прошла вечность с того момента. А «лавочный дозор» всё сидел, издали ещё заприметив пожилого соседа.

— Да что ж ты тут маешься-то целый день, Трофимыч?! — в который раз начала баба Тася. — Ну сидел бы уже дома, не смешил людей своими мотаниями! И вот вышагивает по полчаса пару метров!

— Ну ты что, ну Тася! — одёрнула было приятельницу Ильинична.

— Ну а что? У других людей жизнь кипит, а этот всё переминается с ноги на ногу! Вон, слышали, в Турции опять султана своего переизбрали! А в Америках этих тайфун на днях прошёл! Трофимыч, слышал? Ты пока тут ходишь туда-сюда, жизнь-то ключом бьёт! Уж сидел бы дома, старый, не раздражал народ своими шарканиями. Телевизор вон хоть посмотри, узнай что в мире делается!

Пётр Трофимович снова махнул рукой. Не будет он рассказывать о долгом и трудном дне, который пережили они вместе с Гастельгером. Пускай султан и дальше правит Турцией, а важный товарищ в ладном костюме открывает саратовский филиал. Лишь бы завтра пёс нетерпеливо высматривал пробуждение хозяина, а потом толкал лбом его руку, радуясь тому, что они оба проснулись и начался новый день!

Валентина

Мы познакомились почти сразу, как я вышла на новое место работы. Мне тогда не исполнилось и тридцати, а вот Валя уже считалась довольно «взрослой» — сорок два года. Среднего роста, темноволосая, худощавая. Одета обычно, без изюминки: джинсы, свитер или что-то такое же непримечательное, зато тёплое и удобное. Говорила спокойно, негромко и по делу, при этом во рту её как будто что-то щёлкало во время разговора — такой вот необычный дефект речи. Ни намёка на макияж или причёску. На затылке резинка стягивала волосы в «лошадиный хвост», а на лице уже проявлялись первые признаки увядания молодости.

Валентина была скромной, серьёзной, незамужней женщиной и о себе почти ничего не говорила. Я совершенно не знаю, как складывалась её жизнь до момента нашего знакомства и у меня есть лишь отрывочные сведения, как всё обернулось после. И тем не менее, Валя вот уже много лет не выходит из моей головы. И сейчас я расскажу почему.

Жила Валя одна в съёмной комнате в небольшом двухэтажном деревянном строении на окраине нашего города. Город у нас, кстати говоря, довольно большой, и деревянных домов днём с огнём уже не сыскать. Но то был довольно старый и не особо благоустроенный район, состоящий всё больше из промышленных кварталов и автомастерских, местами опутанных железнодорожными путями, ведущими из центра.

Из каких мест к нам приехала Валентина — не помню. Молодость часто пропускает мимо ушей подобную информацию, так что, если даже она и говорила, сейчас для меня Комсомольск-на-Амуре, Екатеринбург или, например, Омск звучат одинаково правдоподобно. Точно знаю лишь то, что родом Валя не из нашего города и нигде поблизости её родители не жили. Точно так же нет у меня сведений и о её братьях-сёстрах. Одна. В чужом городе. В комнате деревянного дома полуспального-полупромышленного района на окраине.

Место работы мне нравилось, атмосфера в коллективе сложилась не просто доброжелательной, а даже весёлой, а потому жизнь кипела и годы летели за годами. Валя время от времени приходила из филиала через пару домов от нашего основного офиса, пила чай, сидела немного, дожидаясь шефа, а потом снова с ним уходила в филиал, где продолжала заполнять бесконечные документы на транспортировку или отчёты, а нередко по приказу шефа и разъезжать по различным учреждениям нашего города: здесь отчёт подать, тут штамп проставить, «а вот здесь ошибка, придётся переписывать». Дни проносились за днями и всё было как обычно, пока в какой-то момент на работу к Вале не стал заходить мужчина.

Мы с ним быстро нашли общий язык. Виктор оказался позитивным, коммуникабельным, хотя тоже каким-то негромким человеком. Роста довольно низкого для мужчины, а его симпатичное в целом лицо портили не столько возрастные морщины, сколько следы давно прошедшего кожного заболевания. И тем не менее, Виктор выглядел вполне приличным мужчиной с определённым отношением к нашей Вале.

Хотя, что касается их взаимоотношений, то мы не заметили ни одного объятия или даже поцелуя в щёку. И Валентина, и Виктор скорее походили на давно сформировавшуюся пару, прожившую вместе не один десяток лет: оба спокойные и какие-то стабильные, уверенные в чувствах.

Прошло уже достаточно времени после появления Виктора, когда на работе прошёл слух, что Валентина удочеряет девочку.

Будучи всего лишь хорошими коллегами, мы тем не менее не раз пересеклись с Валентиной и вне рабочей обстановки. В один из таких дней я расспросила её о девочке.

— Настя её зовут, мы к ней уже ездили знакомиться, сейчас постепенно узнаём друг друга.

— Сколько же ей лет? Куда вы к ней ездите? — мне было, действительно, интересно, и я не видела смысла хитрить, недоговаривать и пытаться что-то выведать завуалированно, окольными путями. Не захочет человек отвечать — ускользнёт от ответа. Подобный момент в разговоре я быстро просеку и настаивать на продолжении темы не буду. Такая у меня была позиция, когда мы в тот день заговорили с Валей о личном. Но Валентина спокойно отвечала на все вопросы.

— Ей уже десять лет, а живёт она пока у бабушки. Мама её умерла, а бабушке опекунство не дают.

— О, десять? Большая уже.

— А маленьких быстро разбирают, — спокойно продолжала Валя. — Говорят, или эта девочка, или нет у нас пока для вас детей. А годы-то идут, свои пока не получаются. Мы с Виктором всё обсудили и решились на Настю.

После этого на работе за обедом мы как-то снова разговорились с Валей, и она обмолвилась, что переезжает.

— У меня перед старым домом клумбы все цветами засажены. Хочешь себе цветы на дачу забрать? Всё равно из соседей никто за ними не ухаживал, завянут без надзора. Плитки тоже можешь взять, у себя на даче выложишь.

Я, конечно же, согласилась. Машину я тогда водила старую, из тех, про которых говорят «танки грязи не боятся», с объёмным багажником, отчего ж не взять многолетники?

Выбрав ближайший день перед моим посещением дачи, я подъехала на окраину города к дому Валентины, и там мы выкопали и перетаскали в машину не один десяток цветочных кочек. Под конец работы в багажник старенького Форда перекочевали и садовые плитки, так что Форд порядком осел под тяжестью груза, но исправно довёз всё это богатство ко мне на участок за сотню километров от города. Кстати, сколько лет уже прошло, а некоторые цветы до сих пор красуются на даче, а вдоль дома по одной из сторон проходит дорожка из садовых плиток. Но речь не об этом. Итак, Валя переехала.

Во время разговора с ней, пока мы выкапывали цветы, я узнала, что они с Виктором перебирались в комнату в коммунальной квартире, которая принадлежала Насте.

— Мы как опекуны должны жить вместе с ребёнком, а какой смысл ей ехать в мою съёмную комнату, а её комнату сдавать чужим людям? То на то и выходит. Да и до бабушки в гости ей ближе из той комнаты ездить. Так что поживём пока в её коммуналке, а там видно будет.

Так Валентина и Виктор переехали в центр города, ну а самое главное — в семье появились дочка и бабушка.

Прошло ещё некоторое время, но это был не такой уж и большой промежуток — речь идёт об одном-двух, ну максимум трёх годах. Так вот, через некоторое время Валя как-то вся похорошела, как будто бы расслабилась внутренне и неожиданно для всех пополнела, да так определённо — как раз в животе. Сначала по коллективу прошёл лёгкий всполох перешёптываний, довольно быстро, впрочем, перешедших во вполне уверенные утверждения: Валентина беременна. При расспросах Валя подтвердила наши догадки, коллектив ещё раз легко всколыхнулся, затем принял факт грядущих перемен и расслабился вместе с Валей.

Живот рос, декрет приближался, все уже знали, что ждём мальчика. И не слышалось в обеденное время никаких ярких историй от будущей мамы... Или уже состоявшейся? Ведь у Валентины уже росла Настя. Так вот, не слышали мы историй о том, как Валя с мужем шли к этому, как узнали о беременности, как радовались, когда к врачу, что он сказал, о чём они с Виктором сейчас волнуются, всё ли в порядке с ребёнком и как Настя восприняла весть о пополнении. По коллективу не проносилось слухов ни о каких личных подробностях. Валя выполняла свою работу так же, как и прежде: тихо, старательно, ответственно, не прося никаких поблажек и не привлекая к себе особого внимания из-за своего нового положения. И только заходящий время от времени к нам на работу Виктор широко улыбался и общался со всеми ещё более дружелюбно и радостно.

И вот, сын Валентины и Виктора появился на свет, и Валя ушла в декрет. Некоторое время спустя мне зачем-то вновь понадобилось съездить к Валентине, теперь уже в ту коммунальную квартиру, в которой обосновалась семья.

Маленькая, но чистая комнатка мебелью, расставленной особым образом, делилась на отдельные зоны. Валя ловко переодевала младенца и параллельно рассказывала об их жизни, отвечая на мои вполне естественные в такой ситуации вопросы.

— Да хорошо всё, справляюсь. Рома довольно спокойный мальчик да и Виктор с Настей помогают.

— Настя рада братику?

— Рада. Со школы придёт и, если нет в тот день секции или визита к бабушке, с удовольствием с Ромкой возится. Я ужин успеваю приготовить, перестирать всё, в комнате убраться. Очень помогает. А позже Виктор с работы возвращается и он уже принимает эстафету, пока Настя уроки делает.

— А учится она как?

— Ну так, — пожимает плечами Валентина. — Не отличница, но вполне стабильная хорошистка. Математика вот только не даётся. Зато в секцию с удовольствием бегает! Нашла себя в волейболе.

Уходила из гостей я с необычными, какими-то новыми, но очень тёплыми чувствами. И сейчас, спустя многие годы, я временами всё ещё вспоминаю Валентину, тот её отрезок жизни, который я застала и наблюдала происходящие в нём события в течение некоторой череды лет.

Я не знаю, как сложилась дальнейшая судьба Валентины и её семьи дальше, так как в какой-то момент сама уже поменяла работу и переехала, но очень надеюсь, что всё у них хорошо. А запомнила я Валентину, как удивительно показательный пример выражения «каждый сам кузнец своего счастья». Перебравшись в большой, но изначально чужой для себя город и начав здесь новый виток своего жизненного пути, Валя из ничего, своими руками создала семью, собрав её буквально по кирпичикам. Спокойствие, целеустремлённость и кропотливый труд в деле построения домашнего очага поразили до глубины души, ведь в наше время стремительности, себялюбия и сепарации, во время, когда уйти стало легче, чем сохранить, Валя соединила нескольких одиноких прежде людей в единую семью, с мамой, папой, бабушкой, старшей сестрой и маленьким братиком.

24 декабря 2024 года, Загреб