Очкарик из Кудымкара

Глава 1

Пролог

Ты что, с Урала?

«Ну ты Кудымкар!» Жена моя в этом городе ни разу не была, а фраза эта означает, что где-то я накосячил. Как минимум, жирное пятно поставил на футболке. Или что-то найти не могу, а она сразу нашла. Женщины вообще любят своё превосходство показать, причём видимое и ощущаемое только ими самими. Это чувство, как я понял с возрастом, лучше поддерживать или не оспаривать — тогда женщина становится невидимо счастливой. Как, например, кошка, у которой заметно только несчастливое состояние, а так бы и ни по чём не догадался, что она счастлива. Вы её любите — вы и счастливы. Или делайте такой вид.

Для тех, кто не знает, Кудымкар — это небольшой город в Пермском крае и, по Википедии, административный центр Коми-Пермяцкого округа. Когда-то я там жил. Сейчас живу в Санкт-Петербурге. Причём временное соотношение один к трём: в Кудымкаре жил лет десять, а в Петербурге — уже тридцать, но по впечатлениям как будто наоборот. Городов в своей жизни я сменил немало, но почему именно Кудымкаром называет меня жена, когда радостно-торжествующе указывает на мою никчёмность, для меня загадка. Наверное, ей просто нравится это звучное, наполовину воронье слово.

Фразу «Ты что, с Урала?» пермякам можно не задавать. Определить, что они с Урала, можно сразу по диалекту. Как в фильме «Реальные пацаны», который не любят все мои знакомые пермяки. Говорим мы быстро, малоэмоционально и невнятно. Быстро — чтобы не успеть замёрзнуть, без эмоций — от сдержанности, невнятно — от скромности.

Но стоит только выпить... Как-то в Москве в троллейбусе наблюдал я такой случай. Ехали трое глухонемых, были они немного под мухой. И один показывал другому что-то на пальцах. А третий очень хотел поучаствовать в разговоре и тоже показывал что-то, но как бы исподтишка. Выпивший человек больше хочет говорить, чем слушать. Так первый его — хвать по рукам — не перебивай!

И стоит только выпить, пермяки могут перейти на зашифрованную речь — настолько быструю и малоразборчивую, что мало кто поймёт. Когда мы летом приезжали к деду с бабкой в Балашов, что под Саратовом, мы поражались, как медленно говорят аборигены, и специально убыстряли свою речь, чтобы нас точно никто не понял. И чувствовали себя иностранцами.

Нас три брата. Родители — нефтяники: отец — геолог, мать — геофизик. Их работа связана с командировками, поэтому нередко дома мы оставались одни. Жили мы в Пермской области и переезжали из города в город в зависимости от... Я так и не знаю, от чего это зависело, наверное, от работы родителей. Мы жили по пять–семь лет в разных городах: Очёр, Чердынь, Кудымкар. При каждом этом городе была так называемая нефтеразведка, в которой жили нефтяники. И в каждом из этих небольших городков мы оставили свой след — к сожалению, не всегда хороший, но об этом по порядку.

Амосята — дружные ребята

Амосята — так нас называли по фамилии Амосовы. Не скажу, что мне это нравилось — похоже на «поросята», но не обидно. В школе меня звали «Аммос Федорыч» и «Очкарик». «Очкарик» было обиднее.

Школьник в очках сейчас не вызывает никаких ассоциаций с физическим развитием или какой-то ущербностью. Наверное, так же было и тогда, но почему-то у меня возникала необходимость постоянно доказывать, что я такой же, как все. Или смиряться с тем, что я — очкарик. По сегодняшним меркам — лох. А я доказывал, что не лох, причём делал это с таким усердием, что удивительно, как не загремел в колонию и остался жив.

Но образ очкарика никуда не делся. Сейчас мне шестьдесят один год, и несмотря на то, что я делал операцию на глаза, я всё равно хожу в очках, и они по-прежнему влияют на мою жизнь.

Особо дружными ребятами мы не были. Старший брат Андрей был сильнее нас. Мы с младшим Лёхой даже несколько раз пытались его отлупить вдвоём, но не получалось. Он был румяный, крепкий, а мы на его фоне — два дрыща. Наши силы распределялись неравномерно: в одной половине Андрей, в другой — я и Лёха. Разница у меня со старшим — год, с младшим — два.

Над младшим я сразу взял шефство и с детства почувствовал любовь к руководству. Очков я тогда ещё не носил, но предрасположенность, видимо, имел: как будущего очкарика меня с детства тянуло к книгам.

Нынешнее поколение недалеко ушло от истины, полагая, что мы жили в какие-то древние исторические времена. Вспоминая игры, в которые мы играли с Лёхой, я поражаюсь нашей нетребовательности. Так, любимая игра у нас была в животных: каждый изображал животное на первую букву своего имени. А потом спорили, какая зверюга сильнее, ходили на четвереньках вокруг друг друга и рычали. Лёха почти победил, превратившись в льва, но я стал мамонтом, и Лёха позорно бежал...

Возвращаясь к зрению, которое сыграло большую роль в моей жизни, пытаюсь найти причину, почему оно стало садиться. Отец носил очки, но не сильные, и одел их поздно, поэтому вряд ли дело было в наследственности. А я уже в начальных классах всё время ходил прищурившись, пока меня не отвели к окулисту.

«Добрые» врачи тут же прописали мне очки и подобрали такие стёкла, чтобы я видел третью строчку таблицы снизу. Смотреть было больно, но мне строго указали носить эти очки. Через пару недель глаза резать перестало, но и третью строчку я уже не видел.

На следующей проверке зрения мне выписывали очки на полдиоптрии больше. Глаза резало, потом привыкал. Через много лет, когда я и сам прекрасно понял, что эти врачи испортили мне зрение (практически с -1 довели до -10 диоптрий), мне это подтвердили уже другие врачи — в следующем веке и в другом городе.

Но очки повлияли не только на моё зрение, но и на судьбу. И на характер. Как и большинству очкариков, мне был присущ страх, что очки могут разбить в драке, стёкла попадут в глаза, и я ослепну. И эта трусость тоже сыграла свою роль в моей жизни. Видимо, некая ущербность меня задевала, и я вытворял очень странные штуки для «задрота-очкарика».

Например, как-то запулил «чинарик» прямо в открытое окно проезжающего милицейского «бобика». Там целый сноп искр взорвался — если бы поймали, наверное, инвалидом бы сделали. А из Чердыни нас высылали всей Нефтеразведкой, потому что мы с Лёхой ночью обокрали все сараи посёлка. Нас засекли и отцу сказали: «Или увози своих засранцев, или мы их удавим». Глядя на очкастого застенчивого меня и ангельского Лёху с доверчивыми глазами, многие не верили, что всё это сделали мы. А зря.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца

Когда лет десять назад я проходил МРТ, врачи меня спросили: «У вас есть клаустрофобия?» Я с уверенностью ответил: «Нет». Мне велели лечь перед аппаратом МРТ, и я поехал внутрь. Как в гроб или крематорий. Врач ушла, а я начал орать. Хорошо, что она быстро вернулась, иначе бы я расколотил весь аппарат. Я подумал, что это единичный случай, но потом в египетской пирамиде и пещере в Турции я почувствовал то же самое. И понял, что у меня клаустрофобия. Пытаясь понять, откуда она взялась, я вспомнил случай из детства.

Старший брат Андрей в наши с Лёхой игры не играл, но иногда я его тоже втягивал в какую-нибудь авантюру. В отличие от нас, читать он не любил, а я как раз прочитал «Остров сокровищ», и мне срочно нужно было с кем-то поделиться впечатлениями. Решив, что брат больше оценит сцену из книги, чем тупой пересказ, я положил глаз на сундук, который стоял у нас в большой комнате, или «зале», как мы его называли.

Конечно, сразу вспомнилась пиратская песня «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома!» В моей голове созрел план: мы неожиданно выскакиваем из сундука перед мамулей, которая оценит незаурядные творческие способности своего среднего сына.

Правда, я хотел, чтобы из сундука выскочили пятнадцать мертвецов (если намазать лица фосфором, будет, как я узнал от собаки Баскервилей, похоже). Но вот поместятся ли в наш сундук пятнадцать человек? Мы открыли сундук — он был больше чем наполовину заполнен вещами. Моя гениальная идея облезала, как шерсть на собаке. Но никуда не делась. Я решил, что из сундука выпрыгнем мы с Андрюхой, а Лёха позовёт единственного зрителя. Финал не менялся и даже усиливался: восторженная маман ахает и даёт нам денег на мороженое.

Мы решили порепетировать и залезли с Андреем в сундук. Было тесно и темно, но сначала не страшно. Дальше мы должны были неожиданно и радостно выскочить из сундука, мы упёрлись спинами в крышку и... крышка не открылась. Вот тут стало страшно. Мы начали стучать и головой, и спинами, орать что было мочи: «Лёха, открой!» Сундук не открывался. И тут мы почувствовали настоящий ужас. Вот он, наш гроб.

Дальше рассказывает мама: «Я пошла в магазин, но услышала какие-то странные глухие звуки и стук, зашла в комнату и увидела сундук, запертый на щеколду, который разве что не подпрыгивал».

Она не сразу смогла снять щеколду, но когда открыла крышку, увидела, к счастью, не сценку из «Острова сокровищ» с мертвецами, а из мультфильма «Вовка в Тридевятом царстве» — двое из ларца одинаковых с лица. В смысле, с красными и потными рожами и с криком: «Где он?»

Как режиссёр я должен был остаться доволен — эффект был сильный. Мама даже за сердце схватилась и всё повторяла: «А если бы я ушла...» Закрыл щеколду на сундуке, конечно, Лёха. А когда мы стали стучать по крышке, испугался, убежал в другую комнату и спрятался под кровать.

Интересно, что он рассказывает, будто я сам попросил его закрыть щеколду, чтобы испытать полное чувство замурованности. Зная свою дурацкую черту испытывать как можно больше ощущений, подозреваю, что так оно и было. Особенно вспоминая историю, когда Андрюха пробил себе голову колуном во время колки дров (зацепил за бельевую верёвку), а я всё бегал вокруг и завидовал его новым ощущениям. («Какой ты счастливец!») Он уже хотел со мной ими поделиться и даже взялся за колун.

И вот через пятьдесят лет стоило меня спросить, не страдаю ли я клаустрофобией, как во мне что-то щёлкнуло и вернулись воспоминания. Одно утешает — нос мы Лёхе тогда расквасили!

Охота на мамонта или по-матушке

Как-то решили Андрей и Лёха надо мной подшутить, ибо мы с братьями любили строить друг другу разные козни. В прихожей у нас был глубокий погреб — «голбец», как его у нас называли. Милые мои братцы сняли крышку, застелили половиком и стали ждать добычу. Подозреваю, что идея была Лёшкина — он, видимо, вспомнил, что в наших играх в зверей я всегда побеждал, превращаясь в мамонт, и решил поймать меня в ловушку. Читал он не меньше меня, лет с четырёх. Мне кажется, к этому приучил его я, а в то время мы зачитывались романами из жизни древних людей. По всей видимости, мой ученик решил отблагодарить учителя воплощением книжных знаний в жизнь и устроить охоту на мамонта.

В общем, они с Андрюхой приготовили классическую яму-западню. Удивительно, что не воткнули по центру колья. Но добыча могла попасться не та. Представляю, если бы туда провалился отец — у него был вспыльчивый характер и ружьё, постоянно висевшее на стене. Как меня заманить, придумали просто — крикнули: «Мишка, иди, мультфильмы идут!» Это сейчас в любое время по двадцать каналов идут любые мультики, а тогда... В общем, сработало на все сто. Пробегая по прихожей, я с испуганным рёвом и стуком головой об угол погреба провалился. Было больно и обидно, а душа взывала к мщению.

Месть должна была быть красивой и не подаваться холодной, как учат нас классики. Это должна быть импровизация, лёгкий штрих художника, как сказал Остап Бендер. Главное — почувствовать момент. И этот момент настал.

Мать должна была уехать на буровую, но командировку отложили. Мы с Лёхой стоим на веранде, и я за его спиной вижу идущую с работы мамулю. Лёха уверен, что она уехала. И меня озаряет: «Лёха, — говорю, — спорим, ты не сможешь проматериться одну минуту, не повторяясь, разными словами? Словарного запаса не хватит». Он говорит: «Спорим!» Я предлагаю: «Начинаем по моей команде». И когда до матери оставалось шагов десять, я говорю: «Давай!»

Надо сказать, что Лёха всегда был маменькин любимчик, так оно и осталось до самой её смерти, царствие ей небесное. Но в ту минуту его акции сильно пошатнулись. Долгое время она слушала с молчаливым изумлением, глядя на него и ничего не понимая. Потом, когда Лёха стал повторяться, негромко сказала: «Да-а, хорош...»

Несмотря на то, что Лёха тут же закричал: «Это Мишка меня научил!», победа была полной. Я торжествовал!

3 страсти отца

Не страшно, что человек смертен, даже внезапно, скорее как-то обидно, что-то делал, пыжился, планы строил, а тут - бац! И тебя тихонько понесли. В детстве я очень боялся смерти, мысль о том, что мы все когда-то должны умереть по ночам прямо не давала иногда мне вздохнуть.И часто снился сон, как будто я сижу в каком то танке, или подвале, странно, но во сне они были похожи, знаю, что я должен умереть, нет, не на войне, а именно когда -то позже, наверное от болезни, от старости, но вдруг люк или дверь распахивается и я выхожу в поле, покрытое цветами. В бессмертное поле, я это просто знаю, где нет страха смерти, да и смерти тоже нет И вдыхаю полной грудью. То есть надо просто найти эту дверь.

Наверное, эта дверь - память. Страшно прожить и не оставить никакой памяти о себе, пусть вся история твоей жизни, грехи и поступки всплывут на Страшном суде, и ты за них ответишь, чем они умрут в тебе. Надо чтобы знали. Как Добчинский в "Ревизоре" просит рассказать Хлестакова императору о том, что, дескать, живёт в таком-то городе некто Добчинский.

Мама часто говорила, что если бы она написала книгу о своей жизни, "люди слезами бы умылись". Жаль, что не написала. И мемуары отца я бы тоже с удовольствием почитал.

Достопочтенный наш папаша как будто родился в другую эпоху. Он был бы хорош во времена Диккенса или Марка Твена, мне он иногда напоминал отца Гекльберри Финна (слабую тень). Нет, со стороны выглядело все прилично, он имел высшее образование, серьезную внешность и должность главного геолога в Нефтеразведке.

У папаши Гекка Финна было 3 страсти : ружье, бутылка джина и желание подраться. Всем этим обладал и наш, только у него было 3 ружья, пил он бормотуху, а дрался исключительно дома, причем доставалось и нам, и матери. С этими ружьями иногда бывали проблемы. Вспоминается такой случай.

Окна нашего дома выходили в поле на котором вечно торчали вороны, они, каркая, вечно что-то обсуждали, закусывали чем Бог послал, в общем вели праздную жизнь. Прямо под окном вдоль дороги проходила тропинка, по которой довольно часто народ ходил из нашей Нефтеразведки в город. Один раз пришел я из школы с очередной двойкой, а учился я неважно, на первой парте мне сидеть не хотелось, там одни, как сейчас говорят "задроты" сидят, а на задней я ничего не видел из за своего зрения, даже в очках я видел неважно.

В общем пришел я из школы злой, тут ещё эти вороны орут, беззаботность свою демонстрируют, что то меня разобрало. Снял я со стены ружье, забил патрон и выставил ствол в форточку. Выбрал самую толстую и наглую ворону и приготовился выстрелить. Но за секунду до выстрела на тропинке появился человек, показалось, что его шляпа прямо проплыла под окном. И в этот момент я бабахнул. Отдача от ружья была такая, что я улетел с ружьём с дивана, на котором стоял, на пол и выронил ружье, а это был, кстати, 12 калибр, на медведя можно ходить, а от грохота выстрела я чуть не оглох.

В ужасе я захлопнул форточку, спрятался и стал ждать, что будет. Прошел час, ничего не происходило, я потихоньку вылез из дома, ужасаясь и ожидая увидеть труп вороны и прохожего, но не увидел ни того, ни другого. В ворону я не попал, а куда мужик делся осталось загадкой, почему он не пошел разбираться кто это его чуть не застрелил, непонятно. В ворону, кстати, тоже не попал.

Так вот, возвращаясь к папаше, у него была навязчивая мысль, что жить после 50 нельзя, это уже не жизнь. Правда, в 52 он начал считать, что уходить надо после 55, потом ещё немного сдвинул. Но так и не успел ничего предпринять, его хватил инсульт, и если бы он увидел каким он станет в старости, непременно бы застрелился в назначенное время.

Носился он с этой идеей застрелиться как курица с яйцом, хуже всего, что он искал компаньона для этого мероприятия, бывало напьется, зайдет в комнату с ружьём и говорит : «Как раз два патрона. Давай?»

Хорошо, что эта мысль приходила к нему тогда, когда он уже не то что ружье - кочергу в руках держать не мог, тогда он придумывал драться и искал мамулю. Любимым нашим развлечением было положить стул перед комнатой, а потом сказать отцу, что мама в этой комнате и выключить свет. Па-па-па-бам! Комнат было 3, после такой экскурсии по квартире папаша становился обладателем шишки на лбу но утром ничего не помнил и с серьезным лицом и в темных очках шел на работу.

Он играл на аккордеоне на домашних праздниках, а мы с Андреем пели перед гостями и были очень довольны, когда нас хвалили.

У отца была непонятная жестокость, тоже, наверное, какая-то средневековая. Он повесил собаку, которую я подобрал на улице и привел к нам. Причем повесил в туалете за то, что она укусила какого-то парня. Это было без нас, мы уезжали на лето к бабушке, но поверить в то, Жучка кого -то укусила я не мог, Жучка была добрейшей существо.

Отец рассказал нам страшную историю из своего детства, как он видел полуживую кошку, примерзшую в туалете к куче дерьма, то умирающую, то оживающую от теплой мочи сверху. Бр-р, не знаю, зачем он мне это рассказал!

Но самое жуткое воспоминание - это как я держу ноги овцы, бьющиеся в конвульсиях, а отец режет ей горло. Овцу звали, конечно, Бяша, мясо ее потом мне в горло не лезло. Иногда родители брали на откорм поросёнка, кроликов, и когда приходило время из убивать, мы старались удрать из дома. Но визг был слышен на весь поселок.

Может, это тоже повлияло на то, что отца мы, наверное, не любили. Он это чувствовал. Один раз папаша мне сказал : « Какой я тебе «слушай?«, объяснив, что я обращаюсь к нему только со словом « Слушай». И спросил, почему я его не называю папой. Я не знал, что ответить и почему это так.

Отец был охотник, рыбак, грибник и часто брал нас с собой. Однажды мы с ним прошли километров 50, еле доползли до остановки, а с другой стороны остановки присели 2 бабы пописать, они подошли позже, нас не видели, да и темно уже было. Батя хотел стрельнуть в воздух из ружья и посмотреть, а что же будет? Вот это любопытство и меня всегда свербит, «А что же будет?»

Мама и Гагарин.

Мама - это вечный двигатель, фейерверк и фонтан. Причем постоянно говорящий. Открытость и умение заводить знакомства у нее были потрясающие. Когда она отвозила нас летом к бабуле, через полчаса она уже была знакома со всеми соседямипо купе, хотя чаще мы ездили в плацкарте, а провожать ее выходил весь вагон.

Лучшим качеством в людях она считала простоту. Фраза «А он такой простущий» была у нее высшей оценкой человека.

Когда-то то она училась в Нефтяном техникуме в Саратове и на танцах, на которых были и курсанты летного училища, однажды сломалась радиола, все начали кричать: « Юра! Юра!» и подошёл Юра. Юра Гагарин и починил радиолу.

Мама любила рассказывать эту историю и каждый раз Юра был все ближе к маме, потом, даже пригласил ее на на танец, но она с ним танцевать не пошла, мелкий, невзрачный, улыбка только шикарная была. - И были бы мы дети Гагарина - думал я. - Или не было бы нас вообще - думал тоже я.

У некоторых женщин есть уникальное качество - ничего не понимая в чем-то, они умеют тебя убедить в своей компетенции в этом предмете. Или спрятать свое незнание. Этим качеством обладала и моя мама и моя вторая жена. Только наша мамуля 25 лет скрывала свое непонимание тонкости работы геофизика, причем так талантливо, что всю работу делал ее безропотный начальник, а моя жена, работая видеооператором на свадьбах, виртуозно уходила от вопросов об устройстве видеокамер, монтаже и формате, в каком она снимает.

Мало того, мама так великолепно делала свою работу (или изображала с ее слов), что в итоге ей к выходу на пенсию дали 3-комнатную квартиру в областном центре. Она умела быть счастливой от того, что она делает счастливыми других. Или спасает их. Когда мы жили в Чердыни, она встретила в магазине заплаканную женщину. Та рассказала , что приехала к мужу, которого должны были выпустить из тюрьмы или из "лагеря" как там называли. Места у нас были "зоновские", так что все в порядке вещей, но тут случился какой-то сбой и освобождение задержали на месяц. Денег у женщины не было и она не знала, что делать. Мать привела ее к нам , жила она у нас где-то месяц, потом мужа освободили и они уехали.

Муж, он оказался художник, подарил нам прекрасную картину "Девятый вал" (великолепную копию) которая долго висела у нас на стене. Вдохновившись таким примером, отец тоже привел "безвинно пострадавшего", как тот представился, да только оказался жуликом. Поел, попил, переночевал, рассказал нам кучу небылиц и утром исчез, стащив 25 рублей. Больше денег не было.

Во время войны мама торговала водой, спасая от голода семью, а потом работала на заводе, таскала снаряды по 30 кг. Ее вес был равен 1,5 снарядам.

Она была красивая, похожа на цыганку и на еврейку. Мне передалась и ее неугомонность, и внешнее сходство с евреем, что усугубил и размер шнобеля, подаренный папашей. Удивительнее всего то, что впоследствии я пострадал и за то, что я не еврей, и за то , что я еврей.

Работа у матери была не простая, однажды шофер, который возил геофизиков на буровые, за что-то на нее обиделся и спрятал очень важную радиоактивную деталь от их аппаратуры. Матери грозил реальный срок, но деталь нашли. Как одной из немногих женщин-геофизиков в стране, ей дали не только квартиру, но и медаль. Благоустроенной квартире мы обрадовались больше, удобства цивилизации более всего ценят те, кто был долгое время их лишен.

После выхода на пенсию живость характера не дала ей сидеть на пенсии, она торговала квасом, молоком, работала в камере хранения, поваром в магазине. И везде вокруг нее была куча людей. А также котов и собак, когда она торговала молоком из бочки все местные беспризорные Мурки и Бобики знали когда будет мама работать и выходили за полчаса до ее смены. К концу работы в бочке оставались одни сливки, и ее "команда" добрела на глазах.

Как удивительно она могла сойтись с незнакомым человеком, так же удивительно не могла найти общий язык с отцом. Пилила она отца с неутомимостью и бесстрашием неопытного лесоруба, который знает, что дерево может в любой момент придавить его, но не может остановиться.

Гагарину, конечно, папаша проигрывал, но, видимо, он и сам был парень не промах, в молодости мама была очень красивая, и чем-то ведь он смог ее, как она выражалась,"охмурить". Однажды она сказала отцу :«Зря ты не женился на своей татарке». И рассказала, что в молодости отца любила одна татарская женщина, но он выбрал мать. А татарка была умная, молчаливая и, наверное, по характеру больше подходила отцу. И любила его.

- Как-то не так все в жизни устроено, - подумали мы, - Ведь все просто: мать выходит за Гагарина, отец женится на татарке. Нет, стоп! А нас кто родит? Так что пусть все идёт, как идёт.

Чердынские воры

Как я уже писал, мы по нескольку лет жили в разных городах Пермской области, но больше всего запомнились Чердынь, Кудымкар и Пермь.

Читая «Сердце Пармы», я узнавал знакомые места, и сейчас, как я слышал, там проводят экскурсии. Когда мы там жили, этот городок не был так популярен, и, честно говоря, мы с Лёхой оставили о себе не лучшую славу, по крайней мере, в Нефтеразведке.

А началось всё с книг. Нашими любимыми книгами были те, где герои обязательно что-то воровали. И поэтому... впрочем, стоп, может, я просто пытаюсь оправдаться. Ведь мы воровали эти книги из библиотеки. Зачем? Непонятно. Могли бы просто взять почитать.

Помню, стащили мы у отца три рубля и пошли в магазин. Купили спички, а на сдачу — бутылку вина. Удивительно, что продавщица продала. Сообразили на троих, а наш суммарный возраст до совершеннолетнего не дотягивал. На этом бы и завязать навсегда, но как-то не получилось, хоть я и не думал тогда, что ещё хоть раз попробую. Болело всё: голова, живот, но больше всего — задница. Даже вмятина от пряжки ремня осталась — отец «опохмелил».

В другой раз Лёха стащил у дяди Стаси (младшего брата отца) двадцать пять рублей. Мне он сказал, что нашёл, я спорить не стал, и мы пошли их тратить. Самую большую машину Лёха купил себе, мне — что-то попроще, а какую-то мелкую игрушку — Андрею, пусть тоже в доле будет. Пришли к нему, сказали: «Мы тут нашли кое-что, это тебе». Он ничего не понял, но остался доволен.

Но нас вычислили — двадцать пять рублей были серьёзными деньгами. В результате больше всего досталось Андрею: его выпороли каким-то шнуром и посадили в погреб. Меня — ремнём и заперли в чулане, а Лёшку — мягким ремешком, и никуда не посадили. Он подходил к моему чулану и говорил, что ему не больно.

В Чердыни я впервые надел очки и тут же получил по ним. Причём, что обидно, от своего приятеля-соседа, которого науськивали взрослые пацаны. А я валялся на земле и орал, думая, что кто-то сейчас подойдёт и пожалеет меня.

Никто, конечно, не подошёл, что меня удивило и огорчило. Так что я встал, подобрал очки — они, к счастью, не сломались — и побрёл домой. Я теперь очкарик.

В школе на уроке пения отметили, что у меня хороший голос, и я стал петь на каких-то праздниках: и один, и дуэтом с одноклассником. Однажды мы даже выступали на радиостанции, которая находилась в церкви.

Прямо перед выступлением я спросил у нашего учителя пения: «А почему мы поём одинаково, в один голос?» Он спросил: «А как надо?» Я пропел ему второй голос, который подсознательно слышал. Он удивился и сказал, что надо было раньше предложить. Оказалось, что я могу раскладывать песни на голоса. Впоследствии пригодилось.

Но музыкальными бывают даже воры. Мы натаскали с десяток книг из библиотеки, прятали под ремень и втягивали живот, когда проходили мимо библиотекаря. Прочитав их и не зная, что делать дальше, решили зарыть их как клад, чтобы через много лет отрыть. Так и сделали. Место, к сожалению, не помню.

Мы воровали не потому, что нам чего-то не хватало, не из-за корысти, скорее всего, это была потребность в адреналине, в холодке между лопаток, в чувстве опасности, что тебя вот-вот поймают. Об этом никто и никогда не узнал. Сегодня я понимаю, что если бы мы попались или нам кто-нибудь объяснил, что отвечать пришлось бы библиотекарю, вряд ли мы продолжали бы этим заниматься.

В соседнем доме жила немецкая семья. Неизвестно, как они попали в нашу глухомань, наверное, с войны. Порядок во дворе у них был идеальный. Заглядывая через забор, я поражался разнице с нашим свинарником. По дому отец был работником так себе, я, к сожалению, достойный его продолжатель.

Народ в Нефтеразведке жил дружно, все вместе отмечали праздники, особенно День геолога, выезжали за грибами, за кедровыми орехами. Орехи собирали варварски — забирались на деревья и спиливали ветви. Позднее жена поражалась, почему, как только я выпью (особенно в тропиках), меня так и тянет залезть на дерево, желательно на пальму. А вот так! Отрыжка из прошлого.

Отец работал главным геологом, но пил, как простой. Как-то поехали всей Нефтеразведкой за грибами на автобус, и он потерялся. Ну как потерялся — не вышел из леса в назначенное время к автобусу. Наверное, час его аукали — бесполезно. Так и уехали. На следующий день к вечеру пришёл, оказывается, прикорнул под кусточком.

У Лескова в «Очарованном страннике» главный герой, рассказывая о своей жизни, всё время приговаривает: «И погибал я, и погибал...», то есть вся его жизнь состояла из моментов, когда смерть была рядом. Вспоминая своё детство, я удивляюсь нашему везению, потому что часто ходили по краю.

Прыгали с крыши в снег, зная, что там забор. Однажды в полёте я за что-то зацепился, меня перевернуло, и я упал не в снег, а на тропинку, на спину. Удивительно, что ничего не сломал, но дышать не мог, наверное, с минуту.

Мы бегали купаться на реку Колва. В одном месте она была узкая, и мы с Андрюхой могли её переплыть. А там с брёвен, воткнутых в высокий берег, ныряли. Высота до воды была метров восемь. По Колве сплавляли лес, и много шло топляков — полузатонувших брёвен. Нам повезло, что ни один из нас не налетел на него.

Как-то я нырнул и поплыл на свой берег, а течение меня снесло с узкого места. И вот плыву я уже по широкому, против течения, рядом с купающимся народом, сил уже нет, и говорю мужику, стоящему рядом, шёпотом: «Тону». Он еле поверил — и вытащил.

Через забор от дома, где мы жили на территории Нефтеразведки, стояли огромные цистерны с нефтью или ещё с чем-то. И вот как-то раз летом я сдуру поджёг траву возле дома. Подумал: «Если что, сразу потушу». Но поднялся ветер, и уже погасить костёр я не мог.

Бегал в панике по двору, а трава горела. Взрослых дома не было. Я понял, что погиб, и удрал в лес, благо он был рядом. Стоял на опушке, ревел и ждал, когда цистерны начнут взрываться. Но всё обошлось — трава выгорела и потухла, или кто-то её потушил.

Пара, пора по бабам

Ну, вернее не по бабам, а по бабушкам. Когда родители от нас начинали сходить с ума, они отправляли нас к бабушкам и дедушкам. Чтобы и те не повредились в рассудке, к разным: Андрея — к бабе Клаве в Лысьву, а нас с Лёхой — к бабе Арине и деду Антону в Балашов.

Дед Антон заслуживает отдельного описания. Он был в разводе с бабой Ариной, жили они в одном доме, но в его комнату был отдельный вход, то есть жил как бы своим домом. Он был громогласен, всегда весел и необычайно... ну, в общем, он любил пердеть и не видел в этом ничего плохого. Причем про него никак нельзя сказать, что он пукал, нет, он именно пердел, так же как и говорил, громко, весело и как-то жизнеутверждающе.

Проснувшись утром, он громогласно пердел и кричал: «Доброе утро, Арина Ефимовна!» Баба Арина через стенку прекрасно это слышала и ворчала: «Проснулся, старый чёрт». Ещё он любил нюхать табак и с большим удовольствием чихал.

Мы приезжали в Балашов на всё лето, там всегда была жара, прохладный Хопёр, друзья и... что ещё нужно для счастья? Да, нам и спать разрешали в сарае, и мы могли ложиться хоть утром. Старички наши были верующие и всё время хотели нас приобщить к религии. В церковь мы иногда ходили, но особого рвения не проявляли, особенно их расстраивало, что мы ни одной молитвы не знаем. Дед нам рассказывал, как его на фронте одна молитва спасла, видимо, надеялся, что мы заинтересуемся. В конце нашей летней командировки мы начинали прислушиваться к его словам, и если бы мы там прожили полгода, наверное, наша вера бы окрепла. Но тут дед всё испортил.

Когда ему надоело ждать нашего религиозного вдохновения, он решил пойти другим путем и предложил нам с Лёхой по три рубля, если мы выучим «Отче наш». Мы выучили, отбарабанили как на экзамене, но дед денег не дал, а ответил на наши требования: «Бог подаст». Тут вера в Бога у нас сильно пошатнулась.

Более того, мы начали экспериментировать с верой и последствиями неверия. Ну, в смысле убьёт нас Бог, если мы сделаем что-то кощунственное или нет. Перво-наперво мы налили воды в дедову лампадку, она всегда горела в его комнате. Разумеется, там было масло, ну вот мы и долили туда, честно говоря не воды, а... ну, идиоты, одним словом были. Лампадка стала время от времени гаснуть, что очень расстроило деда, но потом он сменил масло и лампадка загорела исправно. А Бог нас не убил.

Дед любил похвастаться, что смерти он не боится, пожил достаточно, вот придет смерть, он обрадуется, сложит ручки и скажет: «А вот и ты, заждался я уже тебя. Забирай меня скорей».

Мы, а вернее я, решил устроить ему такое свидание. Лёшка должен был ночью одеть на себя простыню, взять косу и разбудить деда. Напротив кровати дела было окно, через которое я должен был корректировать действия Смерти и вести общее руководство. Определить, спит дед или нет, было просто — храпел он как трактор. Я занял позицию у окна, вижу, Лёха вошёл в комнату и встал возле кровати деда. В комнату через окно падал лунный свет, так что силуэт был четко виден. Лёха был в простыне и с косой, которую мы взяли в сарае.

В общем, выглядел довольно жутко. Но дед продолжал храпеть. Я через форточку шепчу: «Постучи косой об пол». Брат постучал, а дед храпит ещё громче. Говорю: «Потряси его за руку». Лёха потряс и дед храпеть перестал. Мы не продумывали, что должна сказать Смерть, когда дед проснется, поэтому и дед, и Лёха какое-то время молчали, потом дед что-то заорал и заматерился, а братан пулей выскочил из комнаты и через пять секунд промчался в сторону нашего сарая мимо меня.

Наутро, как ни странно, дед не сказал ничего. Мы были уверены, что он узнал Лёху и приготовились к тому, что нас накажут, а может и просто вышлют к родителям, но дед молчал. Может, он подумал, что это всё ему приснилось, это так и осталось тайной. Но то, что он обещал сказать Смерти, мы от него не услышали. Не обрадовался он ей.

Ещё в Балашове жил дядя Петя, младший мамин брат. Он написал стихи, которые начинались так: «Недалеко и не близко, не высоко и не низко, стоит город Балашов, спекулянтов-торгашов». И так далее. И послал свои вирши в газету. Времена были советские, его вызвали куда следует, поговорили, и дядя Петя стихи писать бросил.

Ещё он любил бегать и выпивать, кажется, что это трудно совместимые понятия, но позже я встретил среди своих приятелей ещё парочку таких персонажей и понял, что это простая формула: не согрешить — не покаешься.

Дядя Петя внешне был похож на Есенина и, наверное, по-есенински любил красоту. Когда он был в Балашове без работы, мама вызвала его в Пермь, где мы уже жили, чтобы он сделал нам ремонт в квартире. Жили мы на восьмом этаже, а дядя Петя всё почему-то не ездил на лифте, а поднимался пешком. И вдруг вместо обещанного ремонта он покрасил стены нашего подъезда, вернее, нарисовал цветы. На вопрос: «Зачем?» Он отвечал: «Красиво! Люди будут помнить...» А делать ремонт ему было неинтересно, да он и не сделал. Мать сказала просто: «Ну, это же Петро...»

Дядя Петя оказался прав.

Когда его уже не было в живых (его кто-то сильно избил в Балашове, и он умер в больнице), я уже жил в Петербурге и, приехав в Пермь на несколько дней, решил навестить старую квартиру. Там давно жили посторонние люди, в доме сменились многие соседи, а дяди Петины цветы сохранились. Только никто и никогда из жильцов не узнал, кто нарисовал эти цветы.

Ну, это было гораздо позже, а пока мы продолжали борьбу с религиозными предрассудками. После надувательства с бесплатным разучиванием молитвы, отсутствием божьего наказания за все наши кощунственные выходки, я решил проверить, насколько Лёха крепок в неверии к существованию Бога. И однажды ночью, выглянув из сарая, где мы спали, я с ужасом закрыл дверь и сказал брату, что, похоже, я видел Чёрта.

Лёха весь перепугался и тут же уверовал и в Бога, и в Чёрта и начал проклинать меня за всё, что мы натворили, и, конечно, Чёрт прибыл по наши души. Похоже, он уже готов был пожаловаться: «Это он меня научил!», только непонятно было, к кому обращаться. Я открыл дверь и с презрением сказал: «Эх ты, трус! Нет там никого, да и вообще чертей нет». Про Бога я сказать не рискнул.

Небольшое отступление

Пишу себе и думаю: «А кто это будет читать?» Воображение рисует картину: маленький мальчик находит на чердаке несколько старых тетрадей, или стопку машинописных листов, или даже книгу, на которой написано «Очкарик из Кудымкара», начинает читать и понимает, что это всё про его дедушку написано. Да ещё им самим. «Ни хрена себе дедушка вытворял», — скажет внучек, — а меня папа за двойки ругает!

И мама, и папа умерли в Балашове. Когда они ещё жили в Перми, с отцом случился инсульт, который сильно изменил его характер, повлиял и на ум, и на речь. Он плохо говорил, всё забывал, стал слезлив, и мне кажется, был вечно голодным. Как-то так получилось, что мама уехала в Балашов. Андрей к тому времени женился и уехал к жене, а я развёлся и уехал в Питер. И остался отец в квартире с Лёшкой и его женой.

Может, они и неплохо к нему относились, но только он от них через месяц сбежал и уехал в Балашов. Как он смог туда добраться, полоумный, не представляю. Может, и даже наверняка, его посадили на поезд в Перми, а в Балашове встретили, но почему-то у меня в воображении была картина, как он мечется на вокзале, голодный, невнятно пытаясь объяснить, куда ему надо. А может, так и было. И жил он в Балашове до самой смерти. Только это был совсем другой человек. Просыпался он очень рано, долго брился электробритвой, через два часа он брился снова, забывал, ел он или нет.

Стал внимательно слушать всё, что рассказывала мама, сочувствовать ей, мог и поплакать. Как-то для мужика звучит не очень подходяще, но что было — то было. Стареть не страшно, а становиться непредсказуемо беспомощным — это да.

И в семейной жизни родителей появилась даже какая-то гармония, у матери всегда была особенность характера в необходимости поиска кого-либо спасти или помочь. А тут и искать не надо.

Говорили, что умирал он тяжело, три дня кричал в больнице, надеюсь, что это преувеличение. Мама пережила его на тридцать лет. Конечно, в конце жизни ей было одиноко, мы жили в других городах и приезжали нечасто, но ушла она из жизни, когда в Балашов приехал Андрей, они даже выпили по капельке «брагульки», которую мать ставила из старого варенья, и попели песен. Потом мама уснула и больше не проснулась.

Но всё это будет через много-много лет, а пока вернёмся в детство наше голоштанное. У отца был очень представительный вид. Если он трезвый. Он похож на певца Трошина, который пел «Подмосковные вечера», наверное, потому, что Трошин наш какой-то родственник по линии отца. Но как батя напьется, ему не давало покоя несовершенство мироздания и, поскольку к творцу он претензий предъявить не мог, ввиду неверия в оного, он предъявлял их жене. Или попросту бил. Да, было.

Женщин надо удивлять

В этой повести я не только вспоминаю всё, что было со мной, но, наверное, и веду воображаемый диалог с самим собой или с читателем. Иначе это будет просто дневник. И вот, вспомнив три случая из жизни, которые никак, как я думал, не связаны друг с другом, я пришел к выводу: женщин надо удивлять. Да, женщин надо удивлять. Это делает их радостней, светлее, мягче, я бы сказал, более заинтересованной в обыденности жизни, особенно к тому персонажу, кому удалось это сделать. За это чувство они могут многое простить. B этом я убедился еще в детстве.

Как-то раз мама попросила нас вынести мусорное ведро. Но кого это нас? Она сказала: «Вынесите кто-нибудь мусор». А кто этот кто-нибудь? Никто им быть не хотел. Она повторила второй раз, третий, схватила ведро, и в эту минуту в дом вошел отец. Мать завопила что-то типа: «Не можешь сыновей воспитать нормальных, сам мусор и выноси» и сунула ему в руки ведро. В последних ее действиях чувствовалась некая неуверенность.

Папаша был с работы, голодный и злой, он тяжело вздохнул, взял из её рук ведро, поднял над головой матери и перевернул, прямо как шляпу надел. И постучал. Пауза была мхатовская, листья, тихо шурша, опадали, капустные, осыпая маму. Да и не только листья. Мама помолчала и сказала: «Да ладно, сама выброшу». И успокоилась. Отец, как и мы, ожидая атомного взрыва, был поражен, было ощущение, что именно этой точки в нашей комедии не хватало, и мать это оценила.

Аналогичный метод я применил, знакомясь со своей будущей второй женой. Нет, я, конечно, не одевал ей мусорное ведро на голову. История начинается, как у любимого мною Чехова: «Был я, признаться, выпивши». И ехал из Санкт-Петербурга в Бернгардовку с работы в кооперативе «Космос», где я трудился главным бухгалтером, в свою комнату в коммуналке. В Бернгардовке со мною вышли две девушки: одна высокая, а другая маленькая, в белых сапожках.

И вот что-то мне сапожки эти в душу запали, сама хозяйка стройная, аккуратненькая, а вот лица не вижу, зрение проклятое, ну, думаю, вдруг крокодил. Иду за ними и, проходя под фонарем, говорю строго: «Девушки, остановитесь, очень нужно, посмотрите на фонарь».

Высокая говорит: «Иди ты на...», а маленькая смотрит на фонарь, даже несколько испугано, красивая такая и... Тоже под мухой. Ну, чуть-чуть. По глазам видно, огромным таким глазищам. Тут я начал заливать, что я — композитор, написал песню, буду снимать клип, нужна героиня, похожая на Лену. Так и познакомились. Клип, конечно, я не снял.

А третья история произошла как раз с этой высокой девушкой, звали её Марина, жила она тоже в Бернгардовке, как и мы. У нас подобралась интересная компания, я и Лена — такие коротышки, а Марина и её друг высокие для нас, как Дяди Степы. Вообще, я заметил, что в Петербурге местный народ выше, чем по всей стране. Это с моим ростом 172 см как-то не радовало.

Так вот, собирались мы куда-то всей компанией, а Маринка капризничала, не пойду, зачем, неинтересно. И тут её друг начал совершать руками какие-то странные движения, он начал её обхватывать за талию и отрывать от земли, а потом наклонил. Мы не сразу догадались, что таким образом он пытается взять ее на руки, видимо, до этой поры он женщин на руках не носил. Не носили на руках, видимо, и Марину, потому что она притихла в ожидании, что же будет дальше.

Приятель держал её в руках, как, наверное, матрос на яхте держит мачту, сорванную ураганом, не знает, что с ней делать, или положить на палубу, или выбросить за борт. Марина таким образом покачалась, покачалась и, наконец, определившись с центром тяжести, гулко стукнулась головой о землю. Потом встала, вздохнула и говорит: «Ну, пошли, чего ждем?»

Прощай, Чердынь. И прости.

Финал нашего пребывания в Чердыни был печален. Да нет, он был просто ужасен. Тоже не то, он был позорен, если можно так выразиться. А началось всё с книги «Руки вверх! Или враг №1» Льва Давыдычева. Детская книжка, в которой отрицательные герои описаны так талантливо, вкусно, что пример хочется брать с них, а не с положительных. По крайней мере, на меня она подействовала именно так. Плюс шпионы, секретные агенты, погони, захотелось в эту игру поиграть по-настоящему, компьютерных-то стрелялок и бродилок не было.

Летом мы с Лёхой ночевали в сарае, где стояла машина, часто в ней и спали, родители не возражали. Часов до двух ночи мы валялись в машине, а потом начиналась наша игра «Одни в пустом городе».

Мы выходили в Нефтеразведку с определённой целью — грабить и убивать. Но так как никого по-серьёзному мы ограбить и убить не могли, да и, конечно, не хотели этого, мы могли только залезть в сарай или огород, что-нибудь спереть и как-нибудь напакостить. Мы чувствовали себя шпионами, заброшенными в чужой город на одну ночь, наша задача в том, чтобы утром город ужаснулся от свершённых ночью злодеяний.

К счастью, фантазия наша по части злодеяний была скудновата: слямзить ненужный топор из сарая, обьесть малину с куста. Что-то мы вытворяли ещё, просто пакостили, куда-то, например, на..., как бы это выразиться, ну, в общем, поделимся с чем-нибудь продуктом своей жизнедеятельности, то с крыльцом, то с мотоциклом. В общем, творили гадости, думаю, даже персонажи Льва Давыдычева были бы поражены нашим размахом подлостей.

И один раз нас застукали, кто-то увидел на рассвете, а в эту ночь мы особенно пошустрили, народ всё сопоставил, и целая толпа ввалилась к нам в дом. Реально отцу было поставлено условие: «Или увози своих щенков, или мы их убьем». И нас убили, ой, то есть увезли.

Всё дело в том, что отец и так переводился в другой город, и мы должны были переехать через пару месяцев, но вещи отправлялись машиной заранее. От греха подальше нас посадили в эту машину, дали в попутчики нашего кота, и мы распрощались с Чердынью. Прости, Чердынь, дураков!

Здравствуй, Кудымкар!

Итак, из Чердыни нас просто выгнали. Не представляю, как бы мы там жили, если бы родители не перевелись в Кудымкар. Я позднее заметил, что все мои переезды были каким-то логическим завершением периода жизни в разных городах: обокрали Чердынскую Нефтеразведку — нас выгнали из Чердыни, в Кудымкаре меня поперли из педучилища — переехал в Пермь (правда, благодаря тому, что матери там дали квартиру), развелся с женой — переехал в Питер. Жаль, что нельзя увидеть варианты жизни а-ля «если бы остался».

В Кудымкаре живут коми-пермяки. Добрые люди, если их не злить. Я пришел в класс и сразу испытал на себе, каково это — быть новеньким, да ещё очкариком. Перво-наперво мне сказали, что, поскольку мест за партой свободных только одно, я должен спросить у соседки, согласна ли она сидеть со мной, а спросить надо непременно по-коми-пермяцки. Фраза звучала как-то странно, до сих пор запомнил, что-то вроде «Вай толява, копейку сета».

Чувствуя подвох, я все-таки подошёл к однокласснице и произнёс эту белиберду. Бедная девочка покраснела и выскочила из класса, а кругом все заржали. Оказывается, я сказал: «Дай пое*ть за копейку». Наверное, если бы это была русская девочка, залепила бы мне пощечину, а коми-пермячки, как мне кажется, более терпеливы.

Вспоминается один случай. Дом у нас был на две квартиры, с одной стороны жили мы, с другой — семья коми-пермяков. И этот сосед поколачивал жену, а иногда даже выгонял ее. Один раз прохожу мимо дома, а дело было зимой, вижу, она без пальто стоит во дворе и стучит в дверь, а ей никто не открывает.

Заметила меня, взяла лопату и давай снег чистить с крыльца, будто для этого и вышла. А сама в носках. Не побежала к нам погреться и пожаловаться на мужа. Мать сама вышла, привела её дом. По-моему, и татарские женщины тоже такие. У моей жены есть немного татарских кровей, ровно столько, чтобы терпеть меня.

В детских воспоминаниях у меня сохранились в памяти некоторые смешные моменты.

Одно время мы жили в Кудымкаре без мамы, она куда-то уезжала, и мы оставались с отцом. Однажды отец пришел с работы голодный, сделал себе бутерброд с тушёнкой, а тут Андрей чем-то вывел его из себя. Папаша смотрит на Андрея, смотрит по сторонам — что бы в него кинуть, а ничего рядом нет, смотрит на бутерброд, не выдерживает и запускает бутербродом в Андрея. Тот вопит: «Псих!» и выскакивает на улицу.

Мы в окне с Лёхой, как в телевизоре, наблюдаем следующую картину — Андрей в расстёгнутой рубахе с воплями: «Псих! Псих!» летит в носках по липкому чернозёму, а дело было весной, за ним папаша. Через десяток метров возникло ощущение, что они уже бегут обутые, но это просто грязь налипла на носки. Батя проявил чудеса скорости и схватил Андрея за рукав, но тот проявил чудеса ловкости и вырвался. Папаша шлепнулся плашмя в грязь. Посмотрев весь этот спектакль через окно, мы с Лёхой, на всякий случай, не дожидаясь возвращения отца, тоже свалили из дома.

Еще одно воспоминание о Кудымкаре, не самое веселое. Удивительно, как по-разному оно воспринималось тогда и сейчас. А случилось вот что.

Мы и так-то чистюлями не были, а пока мать была в отъезде, совсем запустились, по крайней мере, могу это сказать о себе. Но, как говорит моя жена, я — свинья известная, да и еще и близорукая, поэтому и ничего не заметил. Заметили другие. В школе на соседней парте сидел какой-то рыжий пацан, который донимал меня больше всех. И в этот день он долго приглядывался к моим волосам и вдруг заорал: «Вошь! По нему вошь ползет! Он вшивый. Я с ним рядом сидеть не буду!» Вскочил и показывает на меня пальцем.

Он и так-то сидел за другой партой. Учительница пытается его усадить, а он всё орет, радостный такой, вот, мол, бывают же такие уроды — новенький, очкарик, да ещё вшивый!

Собрал я учебники в ранец и потопал из школы. Родители ещё с работы не пришли, сижу дома, думаю, что делать. Очень, конечно, заманчиво было приказать всем, так сказать, долго жить (всегда нравилось это выражение). Но, видимо, специально природа так устроила, что переход в царство мертвых связан с какими-нибудь неприятными ощущениями, иначе бы самоубийц было бы гораздо больше. Да я и серьезно об этом не думал, иначе кто будет смотреть на заплаканные лица одноклассников, растерянного директора и... кого бы ещё в мечтах позвать на свои похороны?

И вдруг в дверь постучали, я вышел и увидел весь класс во главе с учительницей. Впереди всех стоял рыжий с невесёлой физиономией, он тоскливо посмотрел на меня и протянул: «Ты, это, извини...» Стало неловко всем, кроме училки (как мы её называли), она вдохновилась ролью миротворца и начала говорить что-то типа: «Вот, Ваня попросил у тебя прощения, прощаешь ли ты его?» Я, конечно, начал говорить: «Да, разумеется, конечно, прощаю», чувствуя такую неловкость от происходящего, что мысль о том, что рановато я отказался от суицида, моментально вернулась в мою голову. И вылетела. А какой смысл теперь-то?

Я думаю, Лев Николаевич с его «Детством» или Гарин-Михайловский с его «Детством Темы» ужаснулись бы, прочитай они выдержки из этой книги. И не только из-за безграмотности автора, но из-за таких проделок, о каких они и помыслить не могли. В те времена, как описано у них, была традиция целовать папочке ручку по утрам, мы удивились, когда прочитали об этом.

У нас отношения были проще, и мы любили разыграть отца. У него была такая черта: приготовит, например, мама пельмени, он, проходя мимо, схватит один пельмень из общей тарелки и всё, наелся. Мы изготовили ему специальный пельмень из теста, горчицы, перца, соли и что-то ещё, по вкусу. Без фарша. Сварили и положили его в общую тарелку прямо в ложку. Пробегая мимо, папаша как всегда ухватил ложку, пельмень в рот и умчался. Но недалеко. Вначале до помойного ведра, а потом вернулся к нам. И сказал фразу, которую я не могу здесь воспроизвести, но смысл, думаю, понятен.

О некоторых случаях даже писать неловко, так они выпадают из жизнеописания благовоспитанных детей. Ну, как будто у Гекльберри Финна было ещё два брата.

Как-то раз батя нас удивил и повез ужинать в ресторан. Мать была в командировке, так что мы мужской компанией пошли в самый крутой ресторан «Иньва». Назван ресторан по имени реки в Кудымкаре, а крутым он был потому, что других в городе нет.

Папаша заказал себе вина, нам лимонад и мороженое. Почему-то мы сидели одетые, а Лёшка шапку держал на коленях. И не помню чем, но Андрей так рассмешил Лёху, что... тут особо брезгливых прошу не читать... итак, чем-то Андрей так рассмешил Лёшку, что у того из носа вылетает, извините, сопля и летит на стол. Но за долю секунды младший брат выхватывает шапку, которую держал на коленях под столом, ловит свою злосчастную соплю, я бы сказал, подсекает ее шапкой и моментально прячет шапку под стол. И невинно смотрит на отца. Помните фрагмент из фильма «Королева бензоколонки», где батюшка чуть не подавился водкой и произнес фразу: «Фу, Господи, чуть всю обедню не испортили». Папаша тоже чуть всю обедню не испортил и, боюсь, не один он. Больше отец в ресторан нас не водил.

Ружья, коты и собаки

Отец был охотник, поэтому ружья у нас были в доме всегда. Никакого сейфа не было, а ружей имелось целых три, одно всегда всегда на стене, и это была большая провокация, как для отца, который, хорошенько выпив и вспомнив, что жить надо до пятидесяти и он уже просрочил, хватал ружье со стены и радостно заявлял: «Как раз два патрона». Радость эту мы не разделяли, правда, и особо его как-то не боялись.

Помню, отец как-то по пьянке решил застрелить нашего собакена Дружка, и я встал под ружье. Папаша сам испугался, заорал: «Ты что, дурак? Оно заряженное!»

Как-то, устав от пьяных концертов отца, мать вызвала милицию. Узнав, что в доме есть три ружья, те мигом приехали, а папаша к этому времени ушел в свою любимую разливочную. Менты выбрали меня, чтобы я показал, где этот шалман, и я, как Павлик Морозов, привел их туда. Там куча народа, подхожу к отцу и говорю грустно: «Там, это, за тобой пришли...»

Он выходит, хоть и пьяный, но такой солидный, милиционерам как-то неудобно его задерживать, но всё равно говорят, мол, поступил сигнал, проедем в отделение. Отец говорит, да, сейчас, я только на одну минутку вернусь и выйду. А сам через забор и ходу! Даже менты растерялись, но все ружья всё равно конфисковали.

Всегда я любил котов. И, по-моему, это взаимно. Когда мы с женой стали путешествовать, в каждой стране я находил кота и обстоятельно его расспрашивал о житье-бытье, не обижают ли его и, по возможности, подкармливал. У нас был кот Васька и пёс Дружок. Дружок жил в сарае, но когда наступали жестокие холода, его пускали в дом, и Васька любил по нему ползать. Мы считали, что наш Дружок дворняга, это был толстый добродушный пёс, всегда довольный жизнью, но кто-то нам сказал, что он из породы русских гончих. По-моему, это удивило не только нас, но и самого Дружка, и было решено взять его в лес, проверить.

Мы поехали все вместе за грибами на автобусе от Нефтеразведки. В дороге Дружка укачало, и он, не меняя своего радостного выражения морды и помахивая хвостом, начал блевать. Остальным пассажирам это не понравилось, и нас высадили где-то в лесу. Пока мы собирали грибы, Дружок исчез в кустах, и вдруг мы услышали вдалеке его лай, какой-то странный, даже какое-то взвизгивание.

Звук то приближался, то удалялся. Отец сказал, что действительно, видимо, Дружок гонится за зайцем и надо встать на круг, так как они бегают по кольцу. А Дружок уже просто визжал: «Держите его, держите, ай-яй-яй, да где же вы ходите, вот же он, рядом». Через полчаса Дружок прибежал, весь запыхавшийся, с языком в полметра, выхлебал лужу и упал замертво.

Пришлось делать привал и ждать, когда он отдохнёт.

У нас по посёлку ездили «собачники», как мы их называли, и отстреливали бродячих собак. Видимо, оплата у них была сдельная, потому что стреляли они и домашних, в ошейнике. И однажды Дружок пропал, кто-то из парней сказал, что видели, как его собачники застрелили и грузили в машину. Горе у нас было неимоверное, где искать этих собачников никто не знал, да и что было толку? И вдруг на следующий вечер Дружок, раненый, приполз домой. Он лизал нам руки и скулил: «Люди, вы звери...» Он выжил, но всё равно через какое-то время сволочной сосед застрелил его.

Трусость, как простейший способ выживания

Стыдно признаться, но зачастую внутренними мотивами моих поступков правила трусость. В первую очередь — боязнь драки. Вопрос только в том, что либо я оправдывал свою трусость вероятностью того, что в драке мне разобьют очки и стекла попадут в глаза, либо очки были совершенно ни при чем и это просто свойство характера.

Однажды в магазине я столкнулся с парнем приблизительно моего возраста, и мы, не поделив очередь, стали толкаться, а потом, выйдя на улицу, он спокойно поставил бидон с молоком на землю и сказал: «Ну давай проверим, какой ты храбрый, давай махаться». Понятно, что махаться — это драться. Вот это спокойствие меня испугало. В общем, я, как говорят китайцы, «потерял лицо», начал кого-то искать, что-то говорить, и этот пацан с искренним недоумением воскликнул: «Да ты же трус!»

И я удрал. Но от судьбы не уйдёшь. Он учился в нашей школе и, что позорнее всего, на класс младше. Он начал доставать меня в школе, дразнил трусом. Сколько раз я хотел влепить ему изо всей силы, но его спокойная уверенность меня просто гипнотизировала.

Один раз всё-таки не выдержал, когда он выглядывал из класса и привычно обозвал меня трусом, я размахнулся и... Он уклонился, тогда я начал молотить его по голове, по лицу, но, похоже, не попал ни разу. Он подставлял руки, как я сейчас понимаю, блок, видимо, он где-то занимался, так что ни одного удара не пропустил, а когда я выдохся, он сказал: «А теперь держись», но ничего сделать не успел, нас растащили учителя.

И я понял, что в школу я вернуться не смогу. Я учился уже в девятом классе, учебный год только начался, и я решил попробовать перевестись в педучилище на отделение «Учитель начальных классов». В Кудымкаре был только Лесной техникум или Педучилище, да ПТУ ещё. Вроде еще было медучилище, но у нас говорили: «Стыда нет — иди в мед, ума нет — иди в пед». Ну, я от небольшого ума и пошел.

Педучилище

Большинство учащихся в педучилище было приезжих из сёл и деревень Коми-Пермяцкого округа. Они знали, что вернутся домой учителями, и это будущее их устраивало, тем более, что в основном там обучались девушки. Я быстро понял, что учитель из меня никакой не получится, и единственное, что меня там держало, — это ансамбль или ВИА, вокально-инструментальный ансамбль. Ещё в школе я начал учиться играть на гитаре и играл уже довольно неплохо.

В педучилище был ансамбль, и мне предложили играть на бас-гитаре. Руководил им Сашка Федосеев, человек очень неординарный, сделавший впоследствии и много хорошего, и много плохого для меня. Но тогда он сделал главное — взял меня в ансамбль, а когда гитарист сказал, что уровень у меня не тот, Сашка ответил: «Погоди, скоро он нами руководить будет». И правда, через месяц я стал полноправным участником этого ВИА, а потом и руководителем.

В педучилище мне нравилась преподаватель музыки, и единственный предмет, по которому у меня были пятёрки, — это музыка. У нас был обязательный инструмент, на котором нужно было учиться играть, я выбрал аккордеон.

Но ноты давались с трудом, да и трудно мне их с моим зрением было разобрать, поэтому когда надо было сдавать экзамен, я просил кого-нибудь из студентов сыграть мне из того, что они сдали, подбирал на слух и играл, правда иногда удивлял экзаменаторов новой трактовкой, когда забывал тему и приходилось как-то выкручиваться. Жить было весело. Я всё время пропадал в общежитии, там было голодно, но интересно.

Однажды в лютые морозы в самый Новый год в общаге лопнули батареи отопления, и все ходили в пальто и шубах друг к другу в гости, собирали спиртное и закуску по всему общежитию, а потом спали вповалку, но без всяких там дел. Я позвал в наш ансамбль двух девчонок, и мы многие песни пели на три голоса, часто просто под гитару на кухне в общежитии, там акустика хорошая.

Один раз попели, выходим из кухни, а там человек десять в коридоре стоят, нас слушают. Приятно.

Случился у меня роман с симпатичной девушкой Любой, она была отличницей и секретарем комсомольской организации училища, а я был двоечником и не комсомольцем. Видимо, противоположности притягиваются. Роман был без продолжения, она уехала в Смоленск, а я в Пермь.

Как я в первый раз попал в Ленинград

Помню, на зимние каникулы родители купили мне путевку. Это было целое путешествие по разным городам на поезде. Так я впервые попал в Ленинград. Вначале город после Москвы не произвёл впечатление: серые невысокие дома, ни одного небоскреба, местами узкие улочки. Но походив по этим узким улочкам, я просто влюбился в город и обязательно решил в него вернуться.

Впечатление о Питере испортил мне один странный тип. На вокзале он подошел ко мне и начал расспрашивать, откуда я приехал. Узнав, что из Перми, начал рассказывать о Пермском балете и что-то еще. Потом предложил отойти пописать, и вдруг, помню, мы стоим в каких-то кустах, а он наглаживает мне, извините, член, причём так невозмутимо и продолжая что-то там плести про балет. Но тут мне начали кричать мои попутчики по турпоездке: «Мишка, ты где?» Я им в ответ, стараясь говорить басом: «Да всё в порядке, мы тут ...про балет разговариваем». После этого странный тип исчез.

Проезжали мы Латвию и Литву. Помню, на русский язык аборигены отвечали неохотно, но если их спрашивали по-коми-пермяцки, они очень оживлялись и улыбались в ответ, правда, ничего не понимали.

Как в любом уважающем себя посёлке, в нашем Юрьино был Дом культуры, где я тоже стал играть на танцах и даже получать за это деньги. Андрюха стал мной гордиться — братан на танцах играет! Иногда и заходил в ДК, когда я работал. Но перед танцами требовалось «накатить».

Помню, решил он заправиться бражкой у одного нашего приятеля. Пьет и говорит: «Да ну, это квас какой-то, давай ещё кружечку». Приятель отвечает: «Ты осторожней, она с подвохом». Андрей кружки три выпил и пошел домой переодеться. Идёт через поле, приятель говорит: «Смотри, что будет». А что будет? Есть Андрей в поле, нет Андрея. До танцев не дошел.

На танцах же я встретил своего врага, благодаря которому я в педучилище поступил. Ничего он не сказал, как-то с удивлением посмотрел, но трусом уже не дразнил. Из-за моего носа меня нередко путают с евреем, и это бывает как в плюс, так и в минус. После окончания университета я хотел устроиться на какую-то базу, причем сразу замдиректором, и меня спросили, еврей ли я? Услышав, что нет, сказали — не справишься.

А в Питере в пивбаре чуть морду не набили за то, что я евреев защищал и сам «жид пархатый». В общем, натерпелся и от сионистов, и от антисемитов. Но, видимо, сама музыкальность этого народа есть некая форма защиты от агрессии к ним иноверцев.

Вспомните Сашку из «Гамбринуса» Куприна: когда был еврейский погром, Сашку-скрипача из кабака не трогали: «Это же Сашка!» Собачку его, правда, убили.

Возможно, и у меня музыка была неким замещением храбрости, ну и чего там ещё не хватало. По крайней мере, морду мне никто не бил. Хотя вру, один раз было, да ещё именно так, как я и боялся.

Осенью все студенты ездили на картошку, а мы с однокурсником как-то задержались, и пришлось нам в колхоз, куда нас направили, добираться самим. Мы шли по дороге и голосовали, но ни одна машина не останавливалась. В результате мы встали чуть ли не посреди дороги, так что объехать нас было сложно.

Какая-то машина остановилась, и из неё выскочили два мужика, мы — наутёк. Когда бежал, я подскользнулся в грязи, и мужик зарядил мне сапогом прямо по очкам. Я подумал, что эта сволочь выбила мне глаз и заорал так, что мужик рванул обратно в машину, а мой однокурсник вытащил перочинный нож, и второй водила побежал за рукояткой для завода машины. Но, видимо, поняв, что переборщили, сели, гады, в машину и уехали. Чудом стекла от разбитых очков не попали мне в глаза, были только порезы на лице и здоровенный фингал. Но эту сволочь я бы убил тогда, если бы у меня было ружье.

Разумеется, и в Кудымкаре я, как «Очарованный странник», снова «и погибал, и погибал...», вечно влезал в истории, где до смерти было совсем недалеко. Работали мы на строительстве, а вернее, ремонте моста через реку Иньву в стройотряде. Река там протекает через весь Кудымкар, не особо широкая, но и не узкая, чтобы переплыть, надо потрудиться.

И вот как-то, проходя по мосту, пришла мне в голову гениальная идея пройти весь мост снизу, вернее изнутри, там можно было передвигаться по внутренней балке моста, упираясь руками и ногами.

Залез под мост, уперся ногами в одну сторону, руками в другую и начал потихоньку, перебирая конечностями, двигаться. И вдруг, пройдя больше половины, почувствовал, что эта чертова балка расширяется. А уже устал, руки и ноги ходуном ходят, обратно не доползу. Остановился и давай орать. А что толку? По мосту машины ходят, шумят, да и кому в голову придет, что какой-то очкастый чудак на букву «М» висит под мостом, а под ним бетонные плиты, да ладно если бы еще ровные, а это какие-то цементные квадратные сооружения, наваленные как попало. Еще очки стали соскальзывать от пота. Картина маслом.

Поняв, что спасать меня никто не придет и что обратно доползти сил не хватит, я полез вперед. Когда долез, с меня ручьём тек пот и руки тряслись, как у запойного алкоголика, а на балке остались мокрые следы от рук. И тут увидел, что когда лез, я изменил положение тела: вначале полз в горизонтальном положении, а потом руки начал задирать вверх, поэтому и показалось, что балка начала расширяться. Ну, не дурак ли? Жена меня иногда так и называет — «дебелоид». Надеюсь, ласково.

Дом, в котором мы жили, особыми удобствами не отличался. Да я думаю, пол-России и сейчас так живёт. Отопление печное, к утру дом выстывает, и вылезать, растапливать печь — то ещё удовольствие. За водой на колонку ходить метров двести, и ладно, когда на коромысле принесешь пару ведер, а когда надо для стирки натаскать! Но самое тяжелое, по-моему, это когда надо было полоскать выстиранное белье. Мы относили его на колонку, и в этой ледяной воде мать там же его полоскала.

Как-то родители в очередной раз уехали на буровую, а мы позвали приятелей, девчонок, ну и прилично напились, благо к тому времени мы были почти взрослые. Утром все встают, пить хочется, воды нет. И одна девчонка говорит брату Андрею: «Принеси воды, а то всем расскажу, что ты вчера сделал». Он спрашивает: «А что я вчера сделал?» Она говорит: «Ну вот всем расскажу и вспомнишь». Он: «Да ладно, ладно, сейчас принесу». Принес, спрашивает: «Ну, расскажи, что я сделал?» Она в ответ: «Да ничего не сделал, разве вас, мужиков, что женщины существа хитрые и коварные».

Прощальная гастроль

Через какое-то время я устроился ещё руководителем ансамбля в АТП (автотранспортное предприятие), так что с тремя ансамблями на учебу времени совсем не оставалось, меня грозили выгнать за неуспеваемость, но я всерьез это не принимал, а зря.

В Перми проходил конкурс ансамблей всех АТП области, и нас отправили туда, выделили автобус, мы погрузили аппаратуру и поехали. Наконец приехали в наш областной город, конкурс проходил во Дворце культуры им. Дзержинского, в котором я позднее играл на танцах. Во дворце уже шли выступления, выступал какой-то ансамбль гораздо круче нас, да ещё с саксофоном. Я понял, что мы просто «облажаемся», это почувствовали и музыканты, посоветовались и решили не позориться и не выступать, так как нас никто не контролировал. Особенно меня убил саксофон, видимо, это стало моей идеей-фикс — научиться на нём играть.

А тут мы развернули оглобли и поехали домой, в Кудымкар. На душе тошно до невозможности. И вдруг по дороге, на какой-то развилке, я увидел дорожный знак «Село Григорьевское — 5 км».

А дело в том, что я родился на станции (оно же село) Григорьевское, абсолютно его не помню, так как был увезён оттуда в пятимесячном возрасте, то есть мимо Родины моей проезжаем! В общем, я всех уговорил, мы завернули в это село и в Доме культуры забабахали концерт-танцы. И отыграли на «ура», так что я помню только начало концерта, а дальше как в тумане. Местные жители притащили нам в благодарность пирогов и всяких вкусностей, браги, самогонки.

Я даже знаю, где мы ночевали, помню только, как уже утром я трясусь в автобусе на переднем сиденье, ужасно трещит голова, а под мышкой у меня огромный копчёный лещ. «Где мы были?» — спросил я у своих музыкантов, чем весьма их позабавил. Этого леща мы на границе Коми-Пермяцкого округа под знаком с пивком и приговорили.

Приезжаю и узнаю, что меня исключили из педучилища за неуспеваемость. Я был уже на третьем курсе, ещё чуть-чуть — и был бы дипломированным специалистом с нелюбимой профессией (это я быстро понял), а теперь я остался даже без среднего образования, совершив такой «откат» на три года назад. Трудно сказать, что было бы со мной дальше, но тут мы переехали в Пермь.

Переезд в Пермь

Удивительно, что матери дали трёхкомнатную квартиру в Перми перед её выходом на пенсию. Женщин-геофизиков в стране было очень мало, так что этот подарок она получила за особые заслуги. Сама она говорила, что понимает в своей работе весьма слабо, но, видимо, лукавила.

Отец устроился работать в Геолого-поисковую контору, а потом пристроил и меня туда.

Профессия моя называлась «замерщик», и требовалось от меня только держать здоровенную рейку и поворачивать её по знаку геодезиста. Но проблема была в том, что геодезист стоял от меня метрах в трёхстах, и когда надо было повернуть рейку, он махал мне рукой, а я со своим зрением не всегда это видел. И зачастую, не видя, что он машет, я ориентировался на звук, как услышу: «...мать, ...ый....ай...ять...» и поворачиваю.

В юности друзья находятся быстро, а друзья-музыканты ещё быстрее, сейчас в свои шестьдесят с хвостиком это сделать почти невозможно. А тогда — раз! И я уже играю в ансамбле. Наш ВИА был от трамвайно-троллейбусного депо. Почему трамвайно-троллейбусного? Да какая разница, главное, аппаратура есть и компания подобралась подходящая.

Играли мы и на каких-то турслётах, и на танцах, даже шабашки бывали. Помню, пригласили нас поработать на празднике у лётчиков и рассчитались «шилом» — это спирт, слитый из системы самолёта.

Ну и денег немного дали, да что деньги, тогда уже с водкой проблемы начались, так что спирт был важнее. Дело было зимой, приехав в свой трамвайно-троллейбусный парк, мы решили продегустировать свой гонорар. Попробовав, решили, что это не спирт или он очень разбавленный. Решили поджечь, налили на стол, со стола мигом слезла вся краска. Продукт был оценен.

Но надо было что-то решать с образованием, и я поступил в заочную школу. Учиться там было гораздо легче, чем в педучилище, так что я закончил её «хорошистом».

Моя работа мне даже нравилась. Я работал в топографической экспедиции, работал не каждый день, а по командировкам. Мог пять дней просидеть дома, потом вызывали на работу и мог неделю провести в «поле». Один раз недели две мотались зимой от буровой до буровой, из еды осталась одна гречневая каша, и с солью ели, и с сахаром, с тех пор в горло не лезет.

В этой командировке произошёл случай, который я вспоминаю не без содрогания. Стою я на просеке со своей рейкой, и вдруг выскакивает заяц и бежит прямо на меня. Я не двигаюсь и думаю, что делать, было бы ружьё, был бы нам и обед. И когда заяц пробегал мимо моей ноги, я не выдержал и как врезал ему, дальше и рассказывать не хочется, в общем, добил его своей рейкой.

А кто слышал, как кричит раненый заяц, тот поймёт, как мне потом стало херово. Но на охоту нас отец брал с детства, и как сворачивают шею уткам-подранкам мы видели. Понял я тогда нашего Дружка, который очумел, когда гнался за зайцем. Обиднее всего, что когда вечером ели моего зайца, все меня подначивали, что заяц бежал от охотников и искал у меня защиты, а я, зверь, его ногой. Охотничий азарт давно прошёл, и мне было очень мерзко.

В экспедицию, или «в поле», мы ездили на Газ-66. Помню, заехали на бензоправку, водитель у нас пролез без очереди, соседний водила завозмущался, тут из фургона вылезает наш Сашок — в туалет ему понадобилось. А Сашок мужичок килограмм на сто двадцать, наш водитель говорит соседу: «Видишь? И в фургоне таких ещё шестеро, все злющие! Можем не успеть сегодня зарплату получить, вот, спешим». Претензий не было.

Ночевали мы чаще всего на какой-либо буровой, возле которой проводили топографическую съёмку. Как-то наш маршрут лёг прямо по медвежьим следам, дело было зимой, медведь-шатун — зверь опасный. Вначале все боялись идти первым, потом наш топограф сказал, что если медведь чувствует, что кто-то за ним идёт, он делает круг и нападает сзади. И последний моментально стал первым!

Зимой мы обычно ходили на лыжах, и как-то наш Сашок, не успев вовремя свернуть, прорубил своим туловищем такую просеку, что мы хотели маршрут провести через неё, чтобы не рубить другую.

Выпить любили все. Но шеф был строг, разрешал только после работы. Существовала норма: количество человек минус один. Это в бутылках водки. То есть водки покупалось на вечер столько, сколько человек, но минус один. Если четыре человека — три бутылки, если шесть — то пять. После работы где-нибудь на буровой за ужином всё это разливалось и выпивалось. А потом все... ложились спать. Этого я понять не мог, всё пытался как-то расшевелить народ, но усталость брала своё. А в семь утра подъём, бр-р, и на трассу, даже вспомнить тяжко. Особенно доставали весной клещи, а летом комары. В общем, с той поры я разлюбил длительные лесные прогулки.

Зато у меня был почти свободный график, не надо было каждый день ходить на работу. Кроме своей работы я ещё устроился руководителем хора на базу «Гастроном», где работал Андрей, и даже какое-то время преподавал гитару в ДК Железнодорожников.

Удивляюсь, как меня брали без диплома. Однажды мы с друзьями поехали на турслёт от какого-то местного завода (не помню название), меня оформили токарем, и я там завоевал кубок на песенном конкурсе. Кубок, конечно, профсоюз цеха забрал, так что, если жив завод, стоит мой приз где-нибудь на стенде, выданный токарю Амосову Михаилу.

Жили мы в микрорайоне Парковом, раньше он назывался Шпальный и был полукриминальным. Да и вообще, чего чего, а криминала в Перми хватает. Нам это казалось в порядке вещей, среди новых знакомых авторитетом пользовались люди, сидевшие, и кто лучше всего «махался».

В зону залетали как-то легко: один сел за скандал в очереди за пивом, другой, отличник, ни с того ни сего оскорбил или даже ударил учительницу. Выходили они уже другие, особенно изменился отличник. Он раньше был добряк огромного роста, а когда вышел, все с восторгом рассказывали, как он «гасит мужиков с одного удара».

Был и в нашем подъезде такой «герой». Рассказывали, как он «вырубил», «ушатал» мужиков, которые ему сделали замечание. Мы его знали, даже гордились знакомством с ним — мало ли что в жизни бывает, сосед поможет. Да только один раз стоим компанией, и он, ни слова не говоря, бац Лёхе кулаком в кадык — мерзкий удар, хорошо хоть ничего не повредил.

Понял я, что от таких друзей надо держаться подальше. Видимо, мы к гопоте и криминалу просто привыкли, но мне это бросилось в глаза, когда я позднее приехал из Петербурга в Пермь погостить, и где на меня наехали сразу в аэропорту. Да и в Питере пришлось столкнуться с пермскими бандитами, но об этом позже. Правда, в Питере меня тоже грабили, так что с криминалом тут тоже всё в порядке. В смысле, не в порядке.

Тем временем я закончил заочную школу и получил среднее образование. Думая, куда бы поступить, я выбрал торговый техникум, но там мне сказали, что без торгового стажа не возьмут. И пошёл я в приёмщики стеклопосуды.

Приёмщик стеклопосуды

Вначале меня взяли учеником приёмщика стеклопосуды — блатная работа, менее престижная, чем бармен, но более, чем официант. Потому что она приносила левые деньги. Откуда они брались, те, кто жил в СССР, прекрасно помнят. «Такую-то посуду не берём», «Нет тары», «У вас скол на бутылке» — этому меня научили быстро. В приёмных пунктах работали в основном кавказцы.

Я попал в ученики к азербайджанцу.

Любимым его развлечением было устроить драку между русскими бомжами: пообещает им бутылку водки. Вначале они не хотят драться, он их распаляет: «Что, боишься?» Глядишь — и понеслась. Потом даже самим бомжам противно, пьют вместе и победитель, и проигравший.

Науку приёмщика и мелкое жульничество я освоил быстро, но были махинации и покрупнее. Это когда оформляли липовые накладные на отправку стеклотары, посуду никуда не отправляли, а деньги делили пополам. Ну, эти дела были совсем криминальные, туда я не лез. Когда я начал работать самостоятельно, азербайджанец меня надул при передаче склада, но, как я понял, это у них обычное дело, и друг друга также надувают. Встретятся: «Здравствуй, брат!», обнимаются, и тут же один другого обжулит.

Поработав в учениках и поднаторев в деле обмана честных сдатчиков стеклотары, я вышел на прямую дорогу личного обогащения, она же кривая тропинка нарушений правил советской торговли. Вначале я работал в универсаме у нас в микрорайоне, и когда маман сказала: «Ты хоть бы колбасы принёс», а колбаса в нашем городе просто так на прилавке не лежала, я в тот же день притащил килограмм шесть или семь колбасы. Мама постучала меня по голове и пошла раздавать соседям.

В этом универсаме я попался какому-то вредному старикашке, который оказался народным контролёром, не помню, что я там нарушил, но директор меня долго шпыняла, и я перевелся в другой пункт стеклотары недалеко от рынка.

Там я уже познакомился с только-только появляющимися рэкетирами. Они не наезжали, просто предлагали решать все проблемы за определенную мзду, но обычный доход приёмщика посуды был не так велик, в день я «зарабатывал» рублей пятнадцать–двадцать. Конечно, по сравнению со средней зарплатой это выглядело внушительно, но, например, бармен в пивбаре зарабатывал сто рублей в день, а продавцы в мясных отделах... Витя, сколько ты зарабатывал? Это я обращаюсь к дяде моей жены, который в то время работал мясником в Ленинграде и, надеюсь, доберётся до этих слов, если будет читать эту книгу. Так что я вежливо отказался от их услуг, сославшись на бедность.

Про это

У Алексея Иванова, известного пермского писателя, в романе «Золото бунта» один мужчина заходит к приятелю, которого давно не видел. Того нет дома, но его встречает жена приятеля и говорит: «Да ладно, чего ты, заходи. Вз****нули бы».

Примерно так же легко и непринужденно тогда складывались отношения с противоположным полом. Хотя нет, вру, не всё было так просто. Радовало только одно — что и противоположный пол тоже этого хотел. Как заявила одна наша подружка, полная и жизнерадостная Галка: «Да если бы вы хотели так же, как мы, вы бы асфальт долбили!»

Она великолепно пела под Пугачёву, и у нас с ней был отличный дуэт. Мы могли подойти к любой очереди в винно-водочный магазин, а в те времена там стояли по несколько часов. Начинали петь, и нас, как артистов, пропускали вперед. Это было чертовски приятно.

Алкоголики вообще — народ благодарный. Спустя много лет я играл в Петербурге на саксофоне на улице — не из-за денег, я работал главным бухгалтером, так что средства у меня были. Просто для души. Какой-то пьяный мужчина долго копался в карманах, пытаясь найти что-то, чтобы положить в кофр. Наконец нашёл только огурец и с важным видом, словно Рокфеллер, аккуратно положил его в футляр для саксофона. Кстати, изначально я просто играл, не рассчитывая на вознаграждение — устал от бухгалтерской рутины и хотел играть для людей. Но прохожие сами стали спрашивать, куда класть деньги. И огурцы, как выяснилось. Этот огурец был для меня дороже любых денег.

В вопросах с противоположным полом проблема была не только в том, с кем, но и где. Помню, как однажды родители приятеля уехали на выходные, и мы тут же собрали компанию. Всю ночь гуляли, а под утро вповалку повалились спать прямо на пол — мест не хватало. Я всё подлезаю и подлезаю под юбку девушки, которая лежит рядом, а она отбивается. И вдруг мне удаётся победить: моя рука проникает под трусы... и там — член! Да ещё и стоящий! В ужасе вскакиваю, смотрю — а это мой приятель! Он матерится и смеётся, ничего сказать не может. Потом разобрались: лёг я действительно рядом с девушкой, но, видимо, уснул и не заметил, когда она ушла. А за ней лежал приятель, который тискал другую девушку. Когда я полез к нему, он отбивался вяло — руки у него были заняты, а может, подумал, что его щупает его же девушка. Утром все смеялись.

Когда я начал играть в кафе, а затем на танцах во Дворце культуры, появились и постоянные подружки. Но и тогда приключения не заканчивались. Как-то раз мы с братьями возвращались домой и увидели в нашем подъезде пьяную девушку, спящую сидя на ступеньках. С неё свалилась хорошая норковая шапка. Не знаю, из каких побуждений мы её пригласили в дом — может, пожалели, чтобы не украли шапку или чтобы не замерзла.

Уложили её на диван, пусть проспится. Девушка была полная, лежала и похрапывала. Родителей дома не было, и, как говорится, долго ли до греха. Первым отправился Лёха. Вернулся кислый: «Не даёт». Вторым пошел я. Как-то разговорились, она даже будто бы протрезвела. В общем, у нас всё сложилось — исключительно по обоюдному согласию. Потом я вышел и сказал Лёхе: «Иди, только не говори, что ты мой брат. Там темно, она, видимо, думает, что это один и тот же человек». Лёха сходил, а затем настала очередь Андрюхи. Его тоже предупредили, что мы — части одного великого любовного гиганта. Потом снова пошел Лёха. А я что-то устал и заснул.

Утром Лёха рассказал: «Я её ночью проводил, она в центральном гастрономе работает, всё наш адрес спрашивала, хотела ещё раз приехать. Адрес я не дал — на свету она оказалась не слишком симпатичной. И правда думала, что я один был и четыре раза её... Ну, сам понимаешь». Тут он не выдержал, открыл дверь в комнату, где мы спали, и заявил: «Ты думаешь, я один был? А вот они, орлы-то, дрыхнут!» Она только ахнула. Хотя, мне кажется, она всё прекрасно понимала — настолько уж мы с братьями не похожи. Видимо, Галка была права, когда говорила про асфальт. Или это только на полных девушек распространяется?

Как я учился играть на саксофоне

Продолжая нелёгкий труд приёмщика стеклотары, не отходя, так сказать, от прилавка, я познакомился с одним трубачом. Он играл в оркестре во Дворце культуры Дзержинского. Знакомство произошло следующим образом: он сдавал бутылки в моём пункте приёма стеклотары, а в это время пришла машина для погрузки посуды. Обычно в таких случаях я говорил в своё окошко: «Кто хочет сдать без очереди, давайте на погрузку». Он с группой жаждущих и страждущих загрузил машину, и мы разговорились.

Этот товарищ был у меня частым клиентом — духовики любят выпить. Вот он и предложил: «А хочешь научиться играть на саксофоне?» Я вспомнил своё позорное невыступление от АТП области, когда отказался выходить на сцену, увидев, что у конкурентов есть саксофон, и, конечно, согласился. Оказалось, их руководитель — саксофонист, он тоже здесь таскает ящики с бутылками и хочет сдать посуду без очереди. Мы поговорили, я принял у них бутылки вне очереди и был принят в ученики. Мне велели прийти на первый урок в ДК Дзержинского, где базировался оркестр.

Прихожу я в ДК, смотрю — они что-то мешают в ведре. Оказалось, клей БФ с водой: каким-то образом в результате перемешивания получалась спиртосодержащая жидкость. Спрашивают: «Будешь?»

С водкой тогда уже было туго, времена горбачёвские все помнят. Гнали кто во что горазд. У брата Лёшки, например, хорошо получалась бражка на томатной пасте, но из клея БФ?! Я говорю: «Спасибо, не по этому делу зашёл, хочу научиться на саксофоне». Политыч (так звали руководителя-саксофониста) дал мне в руки инструмент и говорит: «Дуй, просто дуди. Длинные ноты — обязательное упражнение для саксофониста».

Ну и начал я дудеть на одной ноте. Тоска. Я дудю, они клей мешают, обсуждают, когда следующий «жмур» (так на их жаргоне назывались похороны). Потом мой учитель, приняв БФ-ный коктейль, сыграл гамму, показал, куда ставить пальцы, и говорит: «Ну, давай, учись». Не помню, откуда у меня появился первый саксофон, вроде Политыч мне его и продал. Но учиться я стал уже дома. Для соседей настали весёлые деньки. Довольно быстро я освоил несколько мелодий и, конечно, начал считать, что научился.

Я устроился работать музыкантом в кафе, причём уже играл и на гитаре, и на саксофоне. Нас даже аттестовали. Правда, аттестующий, морщась, сказал: «Ну и звук у тебя, братец…», но это были уже мелочи.

Политыч, узнав, что я «лабаю в кабаке», как-то заглянул туда с приятелями. Выпил, закусил, благосклонно послушал, как я играю, и решил сам блеснуть мастерством. Взял мой саксофон и заиграл какую-то композицию, так чудовищно фальшивя, что его приятели за столом рты пораскрывали от удивления. Да что приятели — весь ресторан застыл, как замороженный, от такой лажи! Больше всех был поражён сам Политыч. Он тихо сошёл со сцены под стук собственных копыт, отдал мне саксофон и сказал: «Похоже, я сегодня перебрал».

Никто ничего не понял, и только через много лет я узнал, в чём дело. Политыч не перебрал и играл как обычно, но в другом строе. Строй альт-саксофона — «ми-бемоль». Это жутко неудобная тональность для дилетанта. Когда Политыч дал мне саксофон и сказал: «На, дуди», я начал дудеть, а потом сразу подбирать мелодии. Но в привычных мне простых тональностях — по белым клавишам — играть было неудобно, и я сдвинул мундштук немного к краю эски (трубки, на которую надевается мундштук).

Строй изменился на полтона ниже, играть стало значительно проще, и я решил, что Политыч случайно сдвинул мундштук. Ну, какой же идиот будет изобретать саксофон с таким неудобным строем, как «ми-бемоль»? Оказалось, этот идиот — я. То есть я играл в строе «ре», а Политыч в кафе играл в строе «ми-бемоль». С ансамблем это звучало жутко: малая секунда! Если бы было больше времени, мы бы разобрались, но после первых же нот я испугался, что посетителей от нашей музыки вырвет прямо на стол. Прости, Политыч, я тебя подставил!

Университет

К тому времени произошли серьёзные изменения: я поступил в университет. Произошло это благодаря моему другу Игорю Докучаеву, с которым я познакомился сразу по приезде в Пермь. Жил он недалеко от нашего дома, и нас объединили посиделки во дворе с гитарой. Потом он поступил в университет на мехмат и стал играть в университетском ансамбле на басу, позвал туда и меня. Обычно я в ансамблях был поющим гитаристом, но гитарист в ансамбле уже был — Вадик Епейкин, с которым мы потом крепко сдружились.

И стал я вокалистом, положив глаз на саксофон, который в ансамбле был, но никто на нём не играл. Поэтому в ансамбль меня взяли вокалистом с перспективой, что я стану саксофонистом. Вокалистов было много, человек восемь. Вообще ансамбль был довольно известным в прошлом, а сейчас в него шли не очень охотно, так что я пришелся ко двору.

Было у нас два руководителя. Один по вокальной части — грузин, черный как смоль. Он работал ещё регентом в церкви, и когда пел, в зале дрожали стёкла. Ещё был руководитель по инструментальной части — очень классный музыкант, любил джаз-рок и привил эту любовь нам. В общем, я поступил в университет на экономический факультет благодаря ансамблю, прямо скажем, по блату.

С университетским ансамблем мы отправились в речной круиз «Пермь — Астрахань». Плыли мы долго, но весело. Помню, была остановка в Волгограде. Все сошли на берег, а были мы, признаться, с похмелья и обнаружили кафе-столовую, где продавали пиво. Мы выпили по бутылочке, и у нас появилось благодушное настроение. Вадик (наш гитарист) говорит: «Споём?» И мы запели а капелла на четыре голоса. Как раз недавно мы разучили одну шикарную песнь битлов — там голоса великолепно разложены, звучит красиво и необычно. Песню мы допели, раздались бурные аплодисменты всех любителей пива, и к нам потянулась толпа почитателей с угощениями. Удивляюсь, как мы не опоздали на теплоход.

Но вспоминаются не только успехи, но и провалы. У меня жутко плохая память, и это не врождённое, а приобретённое после одного случая. К девятому мая меня попросили спеть для ветеранов песню «Тёмная ночь». И что-то на меня напал мандраж, я всё ходил и твердил текст. Было неспокойно, чувствовал, что забуду. И точно — со второй строчки всё вылетело из головы. Я начал во второй раз — всё вылетело с третьей строчки.

Ветераны молчали. Я тоже. Смотрел в зал и надеялся, что кто-нибудь пристрелит меня, потому что жить не хотелось совершенно. В итоге взял я гитару и побрёл со сцены. Как мне хотелось этой гитарой треснуть себя по своей дырявой голове! Я не знал, как на следующий день идти в универ, думал, все пальцами будут показывать, но никто ничего не сказал. Только с той поры память меня подводит часто, приходится всегда как-то выкручиваться.

Учился я так себе и был очень удивлён, когда меня послали на олимпиаду по политэкономии. Это было соревнование между экономическим и юридическим факультетами на знание бессмертного труда Маркса «Капитал». Я этот «Капитал» и не открывал никогда, сидел на этой олимпиаде как дурак, что-то написал и ушёл. И вдруг оказалось, что я занял второе место.

Когда мне объявили, что по политэкономии капитализма мне не надо будет сдавать экзамен и мне автоматом поставили «отлично», я был в шоке. Как оказалось, мне присудили второе место за «современное и своеобразное понимание Маркса». Ещё бы не своеобразное, если я его не читал!

Но ещё целых полгода на занятиях по политэкономии преподаватель с уважением обращалась ко мне после ответа кого-нибудь из сокурсников: «А как думает Михаил?» Я по-профессорски э-экал и говорил, что в принципе ответ в основном верный, но неплохо бы получше почитать первоисточники.

Мне даже предложили остаться на кафедре политэкономии, но для этого надо было быть членом партии, а я даже комсомольцем не был.

Удивительно, но учиться в университете было легче, чем в педучилище, наверное, потому, что сачкануть было легче. Мы сдавали экзамены с радиомикрофоном в рукаве и приёмником в кармане — приблизительно как в фильме Гайдая. Научились пространно рассуждать ни о чём.

Помню, пришли мы с однокурсником на зачёт, дали нам задание на листочках, начали мы писать ответ, кряхтим, но что-то пишем. Подходит препод, спрашивает: «А вы с какого курса?» Мы говорим: «Со второго». Она говорит: «Переверните лист, олухи. На этой стороне задание для третьего курса». А мы уже ответы наполовину написали! Очень я пожалел впоследствии, что не учил бухгалтерию. Вообще-то, я никогда не думал ей заниматься. Меня больше привлекала, кроме музыки, юриспруденция, но там надо было сдавать иностранный язык, а тут мне не помог бы никакой блат. О моих познаниях в этой области хочется рассказать особо.

В школе и в педучилище я учил немецкий язык, но запомнил только глагол «шпацирен», что означает «гулять». Наверное, потому, что прогуливал все уроки немецкого. И запомнился мне проклятый Шрайбикус из учебника, которым меня тоже дразнили в дополнение к Очкарику и Амосу Федорычу.

Так что немецкий я ненавидел, а английский был языком богов — на нём пели «Битлы», но выучить его я даже не пытался. Когда мы с женой стали ездить за границу, язык понадобился, тем более что мы любили ездить «дикарями».

И вот как-то в Таиланде вечером сидим мы в отеле, а на улице лает собака, да ещё и визжит так, как будто её лупят. Я не выдержал, вышел на улицу, вижу эту собаку — вполне ухоженную. Никто её не обижает, наоборот, таец-продавец отошёл от прилавка и гладит её.

Видно, что собака его, просто привязал к дереву, чтобы не мешала работать. Но всё-таки я решил уточнить. Подхожу к нему и спрашиваю на чистейшем английском: «Ю дог?» Тут возникла небольшая пауза, и он ответил: «Ю». Удовлетворённый, я вернулся домой, но по пути понял, что диалог наш был неправильный, и рассказал жене так: «Эти тайцы вообще английского не понимают. Я спрашиваю: "Твоя собака?" А он мне: "Твоя!"»

С такими знаниями иностранных языков я смог попасть только на экономический факультет, но и в страшном сне не предполагал, что когда-то буду работать бухгалтером. А на юридический факультет я всё-таки поступил, но уже в другом городе.

Музыка и свадьба

Но вернёмся в наши восьмидесятые. Для зарабатывания денег сначала я играл в кафе и даже был там руководителем ансамбля. Ставка музыканта была небольшой, но бывал «парнас» — деньги за заказ песни. Правда, с заказчиками надо было быть осторожнее.

Как-то на нас наехали два отморозка, начали драку. Я, вначале со своими очками, даже не лез, но неожиданно мои музыканты так дали отпор этим бандюганам, что они сразу присмирели. А один из них после драки попросил отдать шапку, которая у него слетела. Шапку я не отдал, потому что эти козлы сломали челюсть Игорю Докучаеву. Он-то вообще зашёл к нам в гости, а тут такой сюрприз! А отморозки оказались студентами нашего университета с юридического факультета. Игоря отправили в больницу, и этим студентам грозило отчисление, но всё решили миром — взяли с них небольшую компенсацию.

Позднее я из этого кафе ушёл и устроился музыкантом в ДК им. Дзержинского, именно в тот, откуда с позором сбежал когда-то с ансамблем от АТП. Девчонки там, на танцевальной площадке, дрались из-за парней, из-за нас, музыкантов, в первую очередь. Мне было далеко до нашего саксофониста Марата. Он был красавец-татарин, всегда улыбающийся, атлетического телосложения, «бровьми союзен» — девки на него так и вешались. Но и я вниманием обделён не был: «снимали», как это говорилось, нас сами девчонки — «Я с тобой пойду, и всё, без разговоров». А какие могут быть разговоры? Кто бы возражал?

Как-то раз Марат принёс анашу, и в перерыве между танцами мы её покурили. Я ничего не почувствовал — папироса как папироса, только очень вонючая. Но тут посмотрел на нос нашего ударника — и меня разобрал хохот. И живут же люди с таким носом! Нос, конечно, у него был обычный, я, как говорят, поймал «ха-ха». Но надо было играть второе отделение. Мы пошли в зал, и помню, меня удивило, что я долго не могу дойти до колонны, которая была в центре зала — время сильно расширилось. Могу представить, что я тогда наиграл.

Самые заводные к выпивке всегда, почему-то, были барабанщики. Помню, играем мы на танцах, ударник исполняет брейк (проход по всем барабанам), и вдруг жуткий грохот и звон тарелок, как в посудной лавке — он улетел со всеми барабанами и тарелками с эстрады.

А в другой раз играли мы на танцах в Горсаду. Вышел наш барабанщик в перерыве покурить, милиция загребла его и уже повезла в вытрезвитель. За машиной бежал народ и кричал: «Выпустите его, он на танцах играет!» Менты удивились: «Как он играет, если "папа-мама" сказать не может?»

Неожиданно я женился.

Случилось это так. По наследству от старшего брата, вернее, от его жены, мне перешла должность вахтёра общежития какого-то небольшого предприятия. Ну как «по наследству» — раньше его будущая жена работала там вахтёром, потом они с моим братом поженились и переехали на квартиру её родителей. А должность и комната освободились.

Так я получил и должность, и жильё. А в двадцать три года это ох как необходимо! И несмотря на то, что посещали меня девчонки и с универа, и на танцах, где я играл, я кого-то находил, умудрился я жениться на девчонке из этого же общежития. Вообще-то она была красивая, стройная и писала стихи, работала бухгалтером или что-то типа этого. А я учился на бухгалтера, ну как тут не жениться?

На свадьбе наш клавишник, а он был такой представительный, говорил басом, у него была любимая фраза «тем не менее», сказал занятный тост: «Миша с Олей любят друг друга». Тут его кто-то отвлёк, и он произнёс через несколько секунд, видимо, забыв, с чего начал: «И тем не менее они поженились!» Вывод напрашивался сам собой — если любите, не женитесь.

В мою жену был влюблён парень, который просто приходил на неё смотреть. Мне он говорил: «Я всё понимаю, я ничего не прошу, мне только изредка надо на неё смотреть». Человек я не ревнивый — надо, смотри. Только не очень удобно было: сидит он посреди комнаты, смотрит на жену и молчит. А я как дурак или телевизор смотрю, или что-то делаю.

Часто был он смурной, потом как-то странно погиб. Только портрет моей жены перед смертью нарисовал. Хотя стоп, портрет нарисовал другой художник, влюблённый в мою вторую жену, где-то у нас дома лежит. А ещё был художник, влюблённый в мою маму, и у нас даже есть фотография, где они вместе. В общем, беда с этими художниками.

Жены брат жил в Красновишерске, маленьком городке на севере нашей области. Его когда-то уволили из милиции, он всё пытался найти правду, доказать, что уволили его незаконно, и охотился на медведей. Добыл он их штук пятьдесят.

А наш клавишник как в воду глядел, когда сказал свою знаменитую фразу «и тем не менее они поженились» — года через два мы развелись. Жену винить не хочу, наверное, я ещё не готов был остепениться. Всё время где-то пропадал, иногда и дома не ночевал. Она ломала мне очки и рвала курсовые работы. Да и должность вахтёра была не сладкой: то пьянки, то драки. В общем, надо было что-то делать. После развода пришлось возвращаться в родительский дом, где и без меня было тесно. Изредка я всё равно заглядывал к жене, теперь уже бывшей. Она меня не гнала.

Один раз захожу, а у неё на вешалке мужской полушубок. Я развернулся и ушёл. Долго не был. Пришёл, говорю: «Что, завела наконец другого? Ну и правильно». Оказалось, брат приезжал. Хотел, наверное, застрелить меня, как пятьдесят первого медведя из «Обыкновенного чуда». Шучу, он классный мужик был. В общем, образовался у меня какой-то тупик...

Я, когда работал в этом общежитии, видел, как провожали на пенсию рабочего, который там жил. После пенсии он там и остался — не было у него ни жены, ни кола, ни двора. Он, конечно, хорохорился, но чувствовалась некая безысходность в его глазах. Перспектива одна — «время дожития». Страшное словосочетание. Это, конечно, не мой случай, тем более в жизни у меня наступил новый поворот.

Иду я как-то хмурым осенним днём по Компросу — это у нас Комсомольский проспект, местный Бродвей так называется. На душе такая же осень: разведён, жить негде, разве в проходной комнате у родителей — это жизнь? Только что я получил диплом бухгалтера высшей категории, хотя какой я бухгалтер? И тут именно эту фразу произносит Лёха Берестовский, на которого я буквально налетел со слепу. Со своим зрением, какие бы очки я ни носил, я очень плохо разбираю лица людей, поэтому знакомые при встрече иногда обижаются, что я не здороваюсь, а я просто не успеваю.

Помню, стоим мы с Вадиком Епейкиным и Игорем Докучаевым на остановке, у Вадика зрение тоже плохое. Я говорю: «Что-то едет». Вадик: «Автобус». Игорь: «Восьмёрка, наш».

В общем, столкнулся я с Лёхой лоб в лоб, и он в меня просто вцепился: «Поехали со мной в Крым музыкантом, какой ты к чёрту бухгалтер?»

О Лёхе надо рассказать особо. Он тоже был красавец, как и Марат, но совершенно другого типа. Вылитый польский шляхтич: тонкие благородные черты лица, голубые глаза, пшеничные усы и вечная снисходительная полуулыбка, которая, казалось, так и говорила женщинам: «Да, я кот, гуляю сам по себе, но разве ты не хотела бы приютить такого великолепного, пушистого, мурлыкающего кота? Который согрел бы тебя в постели, намурлыкал бы тебе песенку?»

И много, много находилось желающих приютить его, но удержать его до поры до времени не удавалось никому. Лёха играл у нас некоторое время в кафе, потом куда-то исчез, и вот теперь предлагает мне поехать с ним в Алушту. Оказывается, всё лето он работал там музыкантом с нашим пермским ансамблем «Визит», а сейчас у них ушёл гитарист, и Лёха ищет ему замену.

Уговаривать меня долго не пришлось, и в скором времени, с гитарой в одной руке, с саксофоном в другой и с рюкзаком за спиной, я прилетел в Симферополь.

Алушта

Крым меня встретил ярким солнцем и непередаваемо-блаженным запахом... Я так и не понял, запахом чего — кажется, там так особо пахнут тополя. Через некоторое время я «принюхался», и запах пропал.

Ни разу больше я не чувствовал этот аромат, а так хотелось с его помощью вновь ощутить чувство свободы и восторга от красоты мира, как тогда, когда я в первый раз ехал на необыкновенном троллейбусе из Симферополя в Алушту.

Не знаю, как у других, но мой нос умеет вызывать по запаху ощущения десятилетней давности. Хотя это, конечно, мозг, но неважно — обонятельные воспоминания самые яркие. В общем, еду, балдею и нюхаю.

Лёха меня встретил, мы пришли в Курортный зал, где мне пришлось прожить несколько дней. Там нас уже ждали музыканты группы и директор Курзала. Мы его звали «директор Дурзала» — человек в годах, похожий на Ленина и очень этим гордившийся. Мы с музыкантами тут же отметили мой приезд. Спать я остался в Курзале, а Лёха куда-то ушёл в моём пальто.

Вернулся он утром ещё более пьяный, чем уходил, а я вспомнил, что в кармане пальто у меня лежал только что полученный диплом университета. Обыскав все карманы, я диплома не нашёл. Лёха ничего внятного сказать не мог. Я заставил его пройти по вчерашнему маршруту, и мы нашли мой диплом... в луже, где он плавал. Все записи размылись. Разобрать, конечно, можно было, но он приобрёл вид документа такого прощелыги, что мне было неловко показывать его будущим работодателям.

Удивительно, что потом я работал главным бухгалтером во многих фирмах, но никому диплом не показывал — все просто верили, что он у меня есть. Такие были времена. И началась моя крымская музыкальная жизнь.

Вначале было чудесно: прекрасная погода, новые друзья-музыканты. Я даже песню написал — разумеется, про Чёрное море, и мы играли её на танцах. Но с деньгами была проблема: устроили меня опять по низшей квалификации, а это восемьдесят пять рублей в месяц.

Мы снимали с Лёхой комнату на двоих, на еду денег оставалось в обрез.

Менталитет у местных был особый: это и не русские, и не украинцы — это крымчане. Снимали мы комнату в квартире, в которой жили брат и сестра. Я так и не понял, работали они или нет, но главной их целью было «подоить дохляков» — ну, как-то прожить день за счёт отдыхающих. А у неё ещё была и суперцель — найти отдыхающего москвича, выйти за него замуж, уехать в Москву и приезжать отдыхать в Алушту, но уже в качестве жительницы столицы и с кучей бабла. То есть они одновременно ненавидели и завидовали отдыхающим. А пока делили жалкие гроши, что платили мы с Лёхой за комнату.

Работали мы в пансионате «Рабочий уголок», играли на танцах.

Мне всегда нравился украинский язык за его некую «детскость» и налёт лёгкой «ругательности». Так, запомнилась цитата из учебника по аранжировке местного издательства: «Дюже погано, ежели музыкант не вразумев своей роли в оркестру». А слушать новости на украинском языке было порой так комично, как будто ты их слушаешь после анаши. Говорю со слов Марата, который когда-то служил в музвзводе и рассказывал, что после этого дела любая музыка кажется гениальной.

Хотя нет, один раз я убедился в страшном сочетании силы искусства и анаши. Приезжал к нам в Пермь на гастроли ансамбль «Арсенал» под управлением саксофониста Алексея Козлова. И перед концертом опять же этот вездесущий Марат предложил нам «дунуть» и рассказал, что тогда музыку мы почувствуем по-иному, в десять раз сильнее. Я не поверил, но «дунул». Эффект получился колоссальный — о таком и Марат не подозревал. Вначале я почувствовал, как меня вдавливает в кресло бас.

Там была такая шагающая к повышению секвенция, и с каждой нотой меня давило всё сильнее и сильнее. «Инфразвук прорвало», — думал я какую-то чушь, глядя на соседей: они что, ничего не чувствуют? Но дальше — больше. Когда Алексей Козлов заиграл на саксофоне, по залу поплыли ноты. Ноты были разного цвета, и так как я плохо видел, что происходило на сцене, мой мозг выдавал следующую картину: Козлов играет на саксофоне, который погружён в аквариум, а оттуда выплывают и взлетают в зал разноцветные шары, на которых ярко написано «Ля», «Ми», «Фа». Больше я анашу долго не пробовал.

Так вот, слушая новости по телевизору на украинском языке, я ухохатывался и без анаши. Но все вокруг говорили на русском, в этом был некий диссонанс.

К Лёхе приехала его подруга из Чернушки — это маленький городок в Пермской области. Я оставил им комнату, а меня приютила одна девица, работавшая в нашем «Рабочем уголке». Её отец был бывший начальник милиции Алушты, и дом у них был соответствующий — человек сорок можно было пристроить летом. Мне даже показалось, что мадам имела на меня виды, но была она очень высокая для меня. Вот понимаю, что всё это чепуха, но мне нравятся маленькие женщины. А то бы сейчас, возможно, заправлял гостиницей в Крыму.

Лёхина подруга из славного города Чернушки поставила мне штамп в трудовой книжке, будто я работал экономистом в водопроводно-канализационном хозяйстве, так что мой экономический стаж пошёл. Звучит, конечно, не очень благозвучно, но, получается, что опыт у меня какой-никакой есть.

Местные девушки были своеобразны. После универовских подруг они были несколько, как бы сказать, простоваты, что ли. Лежу я как-то с одной подругой, пристаю к ней, как сказал Шариков, «дело молодое», а дама что-то не в настроении и говорит мне: «Ну что сделать, чтобы ты отстал? Пернуть, что ли?» Не знаю, как остальное, но настроение поднялось.

Лёха совсем адаптировался и умудрялся «доить» своих меняющихся в пансионате подруг. И как я понял, музыкой в Крыму сыт не будешь. Записался я там на курсы экскурсоводов, но и это был не выход. Гремела по стране перестройка, открывались кооперативы, бухгалтеров не хватало, и платили им хорошо. А музыкантам стало жить тяжелее. Меня отговаривали, расписывали, какие райские кущи откроются летом. Но я твёрдо решил возвращаться. Спасибо, Алушта, мы ещё увидимся!

Пермь, возвращение

В общем, по весне, вместе с перелётными птицами я прилетел в Пермь.

Как я писал, подруга Лёхи мне поставила левый штамп в трудовой книжке от водопроводно-канализационного хозяйства г. Чернушки, будто бы я работал там экономистом, и я смело пошел устраиваться на работу.

Удивляюсь своей глупости и наглости. Вначале я пошел устраиваться в горисполком, где создавали отдел по работе с кооперативами, совершенно не подумав, что горисполком мог сделать запрос в Чернушку, и тогда я бы пошел работать за бесплатно в места не столь отдаленные.

Но меня не взяли. Тогда я нашел вакансию замдиректора целлюлозно-бумажной базы. Там меня спросили, не еврей ли я. Я сказал, что нет и, как ни странно, этим ответом огорчил спрашивающего, он сообщил, что тогда я, наверное, не справлюсь.

Моя внешность не раз играла со мной злую шутку. Я и правда немного похож на еврея, хотя и родители, и бабки с дедами все чистокровные русаки, мать, правда, похожа на цыганку. На эту бумажную базу меня не взяли за то, что я не еврей (и слава Богу, иначе, думаю, меня бы подставили и загремел бы я в тюрьму). А вот в Питере в пивбаре чуть не избили за то, что я еврей (по крайней мере, кое-кто из посетителей так посчитал). Так что еврейские страдания по сравнению с моими — семечки.

Несмотря на то, что меня никуда не взяли, я вырос в собственных глазах, шутка ли — то в горисполкоме чуть не устроился, то замдиректором базы едва не стал.

Поэтому, когда я пришёл устраиваться главным бухгалтером в ПМК «Союзснабстроймонтаж», я чувствовал себя так, как будто делаю одолжение этой шараге, у меня же диплом университета по специализации «Бухучёт»!

ПМК — это передвижная механизированная колонна, хотя она никуда не передвигается, это обычная небольшая строительная организация, которая строит какие-то объекты для головной организации «Союзснабстроймонтаж».

Предыдущий главбух ушёл, разумеется, со скандалом. Позднее, работая главбухом в разных организациях, с подобной ситуацией я встречался довольно часто. Когда мне сказали, что предыдущий главбух забрал (вернее, забрала, она, разумеется, была женщиной, как и девяносто пять процентов главбухов того времени) журналы-ордера и главную книгу, в груди что-то ёкнуло, так как я понял не больше, чем неандерталец. Про главную книгу я подумал, что меня разыгрывают.

У главбуха было в подчинении два бухгалтера, вот один, татарин, мужчина в возрасте, и сообщил мне про главную книгу трагическим голосом. Я покосился на него — не шутит ли? Какая главная книга, мы в сказке, что ли? Нет, гляжу, абсолютно серьёзен.

Тут даже директор забеспокоился, спрашивает меня: «А ты точно справишься? Ты ведь экономистом работал». Это он о моём филькином штампе водопроводно-канализационного хозяйства. Знал бы он, что я такой же экономист, как он балерина. Я что-то утвердительно буркнул, и он успокоился. Найти главбуха в те времена было нереально, все рванули в кооперативы, и он думал, что ему повезло. Как бы не так.

И началось моё мучение. С девяти утра до пяти вечера я сидел на работе, абсолютно ничего не понимая в том, что я творю, аккуратно выведывая у своих двух бухгалтеров, что мне нужно делать. Спросить было нельзя, поэтому я, как собака, работал на интуиции, сопоставляя свои действия с их реакцией. В шесть вечера я приходил домой, ужинал, к девяти вечера ехал обратно и всю ночь с учебником бухучета сидел и пытался разобраться в этой проклятой бухгалтерии.

Утром приходили сотрудники, я делал бодрое лицо, и рабочий день начинался. Конечно, весь день я клевал носом, но, может, это и к лучшему, потому что иные мои действия шли далеко не на пользу предприятию.

Так, бухгалтер из нашей головной организации, поняв, что я ещё тот главбух, советовала мне по телефону — прячь, не показывай прибыль. Ну куда я её спрячу? И в один прекрасный день с нашего ПМК наш прекрасный «Союзснабстроймонтаж» снял пятьдесят тысяч руб., как излишек собственных оборотных средств. Был, вроде, тогда норматив такой. Директор волком выл, но сделать было ничего нельзя. К слову сказать, позднее я их вернул как первый взнос в наше долевое строительство.

Время шло, и постепенно я начал понимать, что к чему. Проклинал я, конечно, то время, когда в университете дурака валял, как бы все это пригодилось, но я же там музыкой занимался! Приехали меня проверять из нашего головного «Союз...» — ужас, какое длинное слово, буду сокращать. Объединение находилось, конечно, в Москве, и приехала милая женщина, которая ужаснулась уровню, а главное, необычайности моих знаний о бухгалтерии. Они были абсолютно бессистемными, но, понимая, что уже ничего не изменить, очень помогла мне в вопросах, в которых я серьёзно плавал.

Заодно рассказала, что в Екатеринбурге такой же молодой бухгалтер, ничего не знает, а апломба полно. «И как вы не боитесь, что вас не посадят», — всё удивлялась она.

Тем не менее она не рекомендовала меня к увольнению, и я воспрял духом. Продолжал учить и осваивать бухучет. Трудился я не зря, дело в том, что в своё время я поставил условие директору: меня ставят в очередь на жильё вместо уволившегося главбуха, на его место. Директор согласился, поэтому я из кожи лез, чтобы доказать свою необходимость предприятию, и дело, как мне казалось, пошло. Жилищная проблема была номер один, я по-прежнему жил в проходной комнате в квартире родителей.

Очкарик я был уже конкретный, линзы под -10. Есть один персонаж в «Лицедеях» с такими же стеклами, всё время бабулек играет, кому-то может смешно, а мне грустно. Как-то уже в Питере встретил я у метро пьяную нищенку с толстенными минусовыми линзами, и мне показалось, что из-за её зрения ей гораздо хуже живётся, чем всем остальным. Хотел даже домой её привести, но потом понял, что это моё минусовое зрение изменило действительность. Никакая она не была жалкая, наоборот, пьяная, наглая и довольная жизнью. Это до меня дошло, когда она просто послала меня подальше.

Очки, в то время, я старался подбирать круглые, в них меньше заметна толщина линз, «лэнноновские», для музыканта самое то, а вот для бухгалтера как-то не того. А уж очки главного бухгалтера должны вызывать робость и уважение к хозяину. Тут, наверное, нужны роговые, квадратные и большие. Ну, а я со своей кругло-металлической оправой никак не мог перейти границу между музыкальной беззаботной жизнью и серьёзной и ответственной работой, за которую я взялся.

Я и не переходил. В Перми я поиграл ещё в одном ансамбле, совмещая работу главбуха и музыканта.

Это было тяжело, но интересно, я даже начал получать удовольствие от бухгалтерской работы, в ней тоже есть элемент творчества, а во времена раннего развития рыночной экономики там без творчества делать было нечего, в этом я скоро убедился в Санкт-Петербурге.

Новый ансамбль, где я играл, назывался «Музыкальный круиз». Это был вполне удачный коммерческий проект. Мы работали для разных предприятий, пансионатов и других организаций, которые производили оплату, чаще всего по безналичному расчету во Дворец культуры, где мы числились. А безнала у предприятий было полно, поэтому руководители ансамбля в накладе не оставались, да и нам немного перепадало.

Там были мои старые приятели ещё по ансамблю в трамвайно-троллейбусном депо. Кроме того, у нас была ещё группа подтанцовки, шестнадцати-семнадцатилетние девочки. Мы на них, конечно, поглядывали, и они с нами заигрывали, но всё это казалось несерьёзно.

Один раз, правда, мы пригласили в кино двух наших танцовщиц, но посмотрели на них, на себя, расхохотались и передумали, какая-то картина «Отцы и дочки» получалась. Правда, одна из девчонок всё-таки влюбилась в одного из вокалистов, который был старше её в два раза. Угадайте, в кого? Для подсказки — нас было трое. Правильно, не в меня, но всё закончилось хорошо, и он, выражаясь «высоким штилем», не ответил на её чувства, ибо был женат.

Профессия музыканта как-то примиряла девчонок с моим образом очкарика с толстенными стеклами, а к присутствию и вниманию девушек привыкаешь быстро, но вот позднее, сменив профессию, круг представительниц прекрасного пола значительно поредел, да что там говорить, просто исчез, поскольку на работе меня начали окружать суровые мастера, небритые прорабы и прочая не творческая и не молодёжь. Так что я с удовольствием вспоминаю времена моей работы в «Музыкальном круизе».

В программе у нас были не только песни, но и танцевальные номера наших девочек и монологи нашего конферансье, в общем, целая артбригада. Но бывало, мы попадали впросак.

Так нас пригласили выступить в Кудымкаре, в кинотеатре перед началом какого-то фильма, сеанс был ночной, всё было непонятно и, честно говоря, стрёмно. Люди платили свои, кровные, вопрос — за что? Послушать нас, сходить на вечерний сеанс? Странно, это не глухая деревня, а мы не супергруппа, у нас обычный репертуар песен, которые, скажем так, можно услышать и в ресторане. Все стало ясно, когда мы только стали играть. Раздался свист после первой песни, вопли зала, и дальнейшие наши выступления шли под аналогичный аккомпанемент. Оказалось, что организаторы наших гастролей из названия «Музыкальный круиз» просто убрали слово «музыкальный». А кто тогда не знал группу «Круиз»? Знаменитый «Крутится волчок» звучал из всех окон и утюгов, вот и набежал народ на концерт, а тут им поют «Ягода-малина». Наша руководительница сама ещё и пела, но тут публика явно пришла не на этот репертуар.

У нас в программе был номер, где я пою под гитару песню Розенбаума, вот меня и вытолкнули на сцену с напутствием: «Ты в этом городе жил, менталитет местный знаешь, вот тебе и карты в руки». И, действительно, песню приняли хорошо, по крайней мере, в первый раз раздались аплодисменты, и дальше было легче. В общем, в этот день я был героем дня, вернее ночи, так как время было ночное, и ночевали мы в гостинице Кудымкара. Ну, выпили, конечно, за это дело.

А выпивать мы любили! Но страна нашу любовь не разделяла, вернее страна-то разделяла, а вот её руководство — нет. Поэтому очереди в вино-водочные магазины были колоссальные. Помню, перед Новым годом нам повезло, и мы все удачно «затарились» водкой, потратив весь только что полученный гонорар.

Дело было после концерта, мы приехали в родной ДК им. Свердлова, выгрузили аппаратуру и решили выпить по «чекушке», тем более, что концертов в этом году уже не ожидалось, мы расставались до следующего года. И такой у нас славный разговор сложился, что и расходиться не хочется, что-то сыграли для души. Олег Рязанов, наш пианист-клавишник на фортепьяно играл, вернее, изображал знакомых нам друзей и, разумеется, нас самих. Надо было узнать по музыке, кого он сыграл, и почти всегда мы угадывали.

Потом выпили ещё по «чекушечке», почему-то вся водка была именно в этой таре. Кончилось тем, что ни одной «чекушки» я до дома не донёс и облевал, извиняюсь, прохожего, который на остановке, видимо, ошибочно приняв меня по очкам за интеллигента, неосторожно осведомился, который час.

Тут у меня по моим бухгалтерским делам образовалась командировка в Москву. Я не только сдал отчет по своей работе, но даже съездил с другими бухгалтерами на экскурсию в Ясную Поляну к Льву Николаевичу. Ничего ясного я там не увидел, была пасмурная погода, какие-то серые дома и серые люди, под стать им было моё бухгалтерское окружение.

Я договорился, что наше управление переведёт нашему филиалу первый транш в пятьдесят тысяч рублей на долевое строительство жилья, и окрылённый вернулся в Пермь. И тут узнал, что в очереди на жильё меня с места предыдущего главбуха переставили в самый конец, так сказать, по требованию возмущённых очередников. Разумеется, после того как поступили деньги из головной организации, и надежда получить жильё затеплилась.

Я знал, что в Ленинграде из ПМК нашего объединения уходит главный бухгалтер, а эта организация достраивает свой дом в Ленинградской области, где, конечно, один шанс из тысячи, можно будет получить жильё. Понимая, что терять мне нечего, я решил рискнуть.

Питер, Питер, бока повытер

Итак, я приехал в этот город во второй раз. У нас здесь жила дальняя родственница по линии отца, кажется, его тётя, но я её никогда не видел. Тем не менее, сойдя с поезда, я надеялся на тёплый приём. Правда, закрадывались подозрения.

Мы с Лёхой вывели формулу: чем больше город, тем прохладнее родственные отношения. Ярким примером служила Москва — у нас там жила тётя, которая в нашем чате гостеприимства всей родни занимала последнее место. Со временем я начал их понимать: «Прёшь ты и прёшь, как будто Москва резиновая». Но ленинградцы всегда считались гостеприимнее москвичей, так что я не беспокоился. Примером для меня был фильм «Покровские ворота», где Олег Меньшиков прекрасно устроился в квартире тёти.

Наша родственница проживала у метро «Чёрная речка», и вскоре я звонил в её квартиру. План был такой: душ, бритьё, лёгкий завтрак — и я отправляюсь на встречу с директором ПМК. Из Перми я с ним созванивался, но договорённость была в общих чертах, ничего конкретного он не обещал.

Дверь никто не открывал, а из соседней квартиры вышла женщина и сказала, что Вера Ивановна уехала на выходные к внукам. Я объяснил ситуацию и спросил, не могу ли я зайти к ним в квартиру умыться, побриться и привести себя в порядок после поезда, так как мне предстояла серьёзная встреча с руководством. «Нет-нет, что вы, — сказала она, даже несколько, как мне показалось, возмущённо. — Ни в коем случае».

Тогда мне это было ещё непривычно, даже за неё как-то неловко стало. Поэтому я и ляпнул сдуру: «У вас, наверное, горячей воды нет?» «При чём тут горячая вода?» — ответила она. «Откуда я знаю, кто вы такой? Мало ли что вы мне рассказываете! Посмотрите, что делается в "600 секунд"».

Я был несколько озадачен. Мне казалось, что в Перми в подобном случае отнеслись бы душевнее. Я помнил, как мать помогала и привечала совсем незнакомых людей. Но потом понял, что она — исключение и для Перми.

Так я и отправился, голодный и небритый, на собеседование с будущим начальником.

Директор подивился моему нахальству, заявил, что может меня взять пока без гарантии предоставления жилья, а там посмотрим. И добавил: «А ты знаешь, сколько стоит ленинградская прописка? Двадцать тысяч рублей.»

Видимо, такую сумму предприятие платило в бюджет города, когда приглашало иногороднего специалиста. Платить за меня никто не собирался, и мы решили так: поживём — увидим.

На тётю-мотю надеяться было нечего. Я её потом нашёл, но её гостеприимство оказалось не лучше московского. Так что я снял номер в гостинице «Выборгская», недалеко от того же метро «Чёрная речка». Точнее, не номер, а место в двухместном номере. Соседи у меня постоянно менялись: пили, гуляли, уезжали домой. И только я, как привидение в замке, был вечным постояльцем номера в течение нескольких месяцев.

Главный бухгалтер, место которого я должен был занять, ехидная бабуся, тут же начала искать повод обвинить меня в некомпетентности. Но не тут-то было — опыт у меня уже был. Бабка уходила на пенсию, но с бухгалтерией прощаться не хотела. Кооперативов было полно, и везде требовались бухгалтеры. Видимо, бабуся хотела работать на дому, вернее, на даче.

В подчинении у меня было два бухгалтера: одна девица лет двадцати пяти и незамужняя дама в летах. И вечно они грызлись. Молодая опоздает, придёт и начинает краситься. Я ей замечания не делаю, а вот её возрастная коллега ворчит: «Опять, небось, всю ночь прошлындала с парнями.»

Молодая молчит, красится, потом лениво отвечает: «А тебе завидно? Надо было раньше думать, что теперь-то ныть?»

Тут пожилая вскакивает и чуть ли не визжит: «Я не могу с ней работать! Пересадите меня от неё!»

Тогда вступал я: «Дамы, брейк!»

Одна из работниц нашего ПМК предложила мне снять комнату у её родственницы. Мне так надоела гостиница с её вечно меняющимися соседями, что я согласился.

Комнат оказалось даже две. Я встретился с хозяйкой, внёс задаток и вскоре переехал в коммунальную квартиру на Перекупном переулке.

Работал я рядом со станцией метро «Сенная площадь». Сейчас там красота и порядок, а тогда стояли какие-то непонятные дома-развалины и заборы. Почти каждый день там сидели выпивохи бомжеватого вида, и как-то сама собой у меня написалась песня про бомжей.

Познакомился я с женщиной… Нет, как-то не так. Появилась у меня девушка… Опять ерунда. У неё дочке семь лет. Короче, обзавёлся я подругой. Звали её Алла. Когда-то она работала стюардессой, а сейчас преподавала русский язык. Но переезжать к ней я не торопился. Она и не настаивала. У нас был, так сказать, гостевой брак.

Почему я не попал в телевизор

Однажды услышал я песню «Ну и что» в исполнении Гены Богданова из группы «Русские» и решил, что эта группа достойна, чтобы я в ней работал. Самомнения у меня в то время было выше крыши, видимо, повлияло то, что бухгалтерию я всё-таки освоил, а «если очень захотеть, можно в космос полететь». Так что начал я разыскивать этого Гену Богданова. Это оказалось непросто, но через центр Владимира Киселёва я всё-таки телефон нашёл.

Позвонил, рассказал о себе, договорились встретиться. Как раз недалеко от Перекупного переулка, где я жил, он шёл снимать деньги в сберкассе на Староневском, а это рядом.

Случилась заминка, когда он сказал: «Ты-то меня узнаешь?», а я ответил, что вряд ли, чем, по-моему, его даже обидел. Мы встретились, поговорили. Он сразу рассказал, как работают его музыканты, что мне надо будет работать и гитаристом, и саксофонистом. Большую часть гонорара с концертов получает он, как руководитель группы и автор песен. А пока предложил послушать остальные его песни.

Договорились созвониться. Я купил кассету с его песнями, послушал — и что-то мне совсем не понравилось. Он позвонил, спрашивает: «Понравилось или нет?» И тут я сдуру сказал: «Ну, наверное, у тебя сейчас есть песни получше». Он спрашивает: «А у тебя девушка есть?» Я отвечаю: «Есть». Он говорит: «Дай ей послушать». Но слышу — голос у него недовольный. На этом разговор и закончился, а с Геной Богдановым мы, как я думал, распрощались навсегда. Думаю, это был удар по его самолюбию, но на этом всё не закончилось, и состоялась ещё одна встреча.

Хотелось бы рассказать, что произошло с алуштинским ансамблем «Визит» после моего ухода. Один из музыкантов уехал в Австралию, где у него жила бабушка. Он и сейчас там, играет в ресторане, женился на филиппинке, у него классный сын. Второй уехал в США. Один вернулся в Пермь, а один женился на москвичке и переехал в Москву. Кто? Разумеется, красавчик Лёха Берестовский. В Москве он играл в разных ансамблях и торговал музыкальной аппаратурой. Когда уже я женился, мы с Леной приезжали к нему на день рождения. Тогда Лёха играл у Николая Носкова, известного певца из «Парка Горького». Коля на дне рождения рассказывал удивительные истории, запомнился рассказ о записи их альбома с Тухмановым. Он в своё время просто поразил всех музыкантов. Так вот, Коля говорил, что альбом они записали под анашой, вот поэтому там такая необычная музыка. Но, думаю, он приврал. Они что, по команде курили?

Так вот, однажды прекрасным июньским днём, в разгар белых ночей, Лёха мне позвонил из Москвы и сказал, что в Питере планируется большой концерт, где будут выступать разные ансамбли, в том числе группа, в которой он играет. Концерт должен был состояться в СКК им. Ленина. Как называлась Лёхина группа, я уже не помню.

Я приехал прямо в СКК с ящиком пива, как сейчас помню, «Петровского», часа за два до начала концерта. Лёха меня встретил и провёл в их гримёрку, познакомил с музыкантами. Их имена мне ничего не говорили. Конечно, музыкантов уровня Коли Носкова там не было, но они и попроще были, уровень звёздности у них не зашкаливал.

Саундчек они, видимо, уже провели, хотя, как понимаю, работали они все под фанеру. В общем, пиво пили все музыканты без оглядки и с удовольствием. Как сказал Лёха, все они выступают бесплатно, концерт должны были транслировать по ТВ, и все группы работали за возможность лишний раз появиться по «ящику». Трансляции могло и не быть, так что музыканты довольно пофигистично относились к этой «солянке».

По-моему, я ещё сбегал за добавкой. И вот, когда я уже подхожу к нашей гримёрке с довольно обширной позвякивающей сумкой, меня окликает какой-то парень: «Привет!» Я уже писал, что к своему хреновому зрению у меня ещё отвратительная память. А парень стоял довольно далеко от меня. Я замешкался с ответом, поэтому он спросил: «Что, не узнаёшь, что ли?» Ну, я и честно ответил: «Нет». Он говорит: «Ну, ладно», разворачивается и уходит.

Тут к нам в гримёрку забегает какой-то блондин и кричит: «Мужики, выручайте! Пусть ваш гитарист мне подыграет в "Ночном рандеву", а то я вообще один приехал!» Подошёл он поближе — смотрю, точно, Крис Кельми. Руководитель Лёхиного ансамбля говорит: «А как гитарист потом будет в нашей группе? Мы же за тобой выступаем, получится, один гитарист в двух ансамблях?»

Лёха говорит: «А давайте Мишку (меня) выпустим? Он, вообще-то, гитарист, да и играл эту песню не раз». Мне, конечно, глагол «выпустим» не очень понравился, как медведя на арену в шапито, но идея появиться в телевизоре меня привлекла. Крис Кельми согласился. Я уже начал репетировать позы, в которых буду «зажигать солягу», но тут кто-то заорал: «Да вы что, мужики! Посмотрите на его рожу! Она же красная!» И точно, посмотрел я на себя в зеркало — а рожа у меня и действительно красная. Не как свёкла, но всё-таки ощутимо розовая. Видимо, от пива. В общем, гитаристом к Крису Кельми я не попал, нашли другого.

А концерт уже идёт вовсю, в каждой гримёрке идёт трансляция того, кто поёт. И вот пошли мои ребята, а у них общая гримёрка была с группой «Кар-Мен». Тогда они были ещё малоизвестные, но уже с большим апломбом. И только начали мои петь, а Богдан Титомир (может, не он, а второй, вот это я не запомнил) говорит: «Ну, сейчас затянут свою "Мы-ше-лов-ка".» И действительно, Лёхина группа запела песню «Мышеловка», была у них такая в репертуаре. Меня так разозлило, что эти «карменовцы» за спиной подкалывают тех, кто на сцене (хотя более правильно здесь было бы другой глагол употребить), что я на них наехал. Сказал, что нечего за спиной гадости говорить, особенно им, танцорам хреновым, которые и петь-то не умеют. В общем, обосрал их конкретно.

Удивительно, что в рожу мне не дали, ребята-то они крепкие, и что они меня выслушали, даже как-то растерялись. Видимо, думали, кто я такой, и не могли ничего понять.

Весь этот вечер мне не давал покоя вопрос, кого же это я не узнал перед концертом. Подхожу к гримёрке и читаю: «Группа "Русские"». Точно! Вот я дурак — это же Гена Богданов со мной здоровался, а я опять его не узнал! Получилось прямо по анекдоту про Пола Маккартни... В общем, думаю, надо извиниться. Захожу в гримёрку, а там Гена Богданов блюёт в раковину. Так и не извинился.

Как «снимают мужиков»

А друзья в Питере как-то не находились. На работе народ меня воспринимал только как главбуха, все были старше, у каждого свои дела и свой круг друзей. Мне тогда казалось, что люди в Питере более закрытые и более осторожно, вернее, настороженно относятся друг к другу, чем у нас в Перми.

И я начал «снимать» мужиков. Нет, вы не подумайте, ориентацию я не менял, но всё происходящее напоминало именно этот процесс. А было это так: вечером после работы я заходил в пивбар на Староневском. К сожалению, не помню, как он назывался, но был он недалеко от Перекупного переулка, где я жил.

Так вот, подходил я к барной стойке, рассматривал меню и одновременно осторожно изучал публику. В это время я снова чувствовал себя героем детской книги про шпионов — с моими шефами генералом Шито-Крыто, полковником Батоном, явками и паролями. А я — заброшенный агент в чужой город, и надо как-то в нём легализоваться. Для начала — познакомиться с тем, кто интересен и полезен мне.

Найдя человека, который интуитивно вызывал у меня интерес, я подсаживался к нему и заводил знакомство. Зачастую чутьё меня не подводило — я знакомился с очень необычными людьми, даже помню, как попал к каким-то поэтам и музыкантам. Один из них читал свои стихи про Хаястан, а я спел песню про бомжей, только что сочинённую, и сорвал, как говорится, «аплодисмент». Но и эти знакомства в дружбу не переходили.

Друг нашёлся на работе. На базе нашей строительной конторы образовался кооператив, занимался он тоже строительными работами, и я устроился к ним бухгалтером по совместительству.

Председателя звали Самвел, родом он был из Кабардино-Балкарии, из Терскола — маленького посёлка, расположенного прямо под Эльбрусом.

И вот этот Самвел взял заказ на ремонт гостиницы в Терсколе, создал там филиал, набрал людей, и работы пошли. Через какое-то время он решил съездить и проверить, как там идут дела, и взял меня с собой, поскольку его очень смущали сметы.

Были вы когда-нибудь на Кавказе в качестве друга хозяина дома? А если вы ещё и ревизор? Если нет, то вы не знаете, до каких горных вершин простирается гостеприимство кавказцев!

Во-первых, меня начали учить кататься на горных лыжах. На обычных я кататься умею и с горки, почти любой, по-деревенски съехать смогу, но тут другое дело. Красота, полёт, небрежное отклонение корпуса влево, вправо — и... я лечу мордой в снег. Так и не научился красиво кататься.

Во-вторых, у нас были постоянные застолья. В ресторане я не мог даже заикнуться, чтобы заплатить за себя. Но особенно меня потрясло, когда Самвел отозвал меня в сторону и сказал: «Ты не мог бы, когда все чокаются, поднимать руку повыше?» Я спросил: «Зачем?»

— Понимаешь, ты — гость, самый уважаемый человек за столом. Никто не имеет права держать рюмку или бокал выше тебя, когда все чокаются. А если ты поднимаешь бокал низко, то некоторым гостям не хватает места, чтобы поднять рюмку ниже тебя — стол мешает. Им неловко.

Но когда я заглянул в документы — акты, сметы и процентовки — я был поражён. Они указали в работах такое количество убранного снега, которое, наверное, во всей Кабардино-Балкарии не выпадет за десять лет. Просто расценки на работы были настолько низкие, что пришлось увеличивать объём, то есть заниматься приписками. Уже не помню, как я это исправлял.

К сожалению, река жизни куда-то унесла Самвела, как и многих друзей. Мелькнул, словно на льдине во время ледохода, и исчез за поворотом.

«Палитра»

На первом этаже, вернее, в подвале дома, где я снимал комнату, открылся кооператив, и я решил зайти в гости. Эта организация называлась «Палитра», а сам подвал, он же офис, поражал своей роскошью: необычная мебель, отделка, на стенах висели картины, как в галерее. За столом сидел пожилой еврей — это и был председатель. Состоялся следующий диалог:

— А не нужен ли вам бухгалтер?

— Ну, только если вы доктор или кандидат экономических наук.

— Ни то, ни другое, но кое-что могу.

Он немного подумал и вызвал своего главного бухгалтера — женщину, которая апломбом не сильно отличалась от него. Разговор продолжился. Председатель сказал, что в настоящий момент у них проблемы с налоговой, и предложил взять меня на испытательный срок, если я помогу им с прохождением проверки. Он попросил главбуха побеседовать со мной в её кабинете, чтобы выявить уровень моей компетенции.

Мы побеседовали, и я понял, что она — круглая дура и ничего в бухгалтерии не понимает. Когда вернулись к шефу, она, видимо, побоявшись, что я сам открою начальнику её истинный уровень, заявила, что я им подойду, могу работать главным бухгалтером, а она будет финансовым директором. Эта новость не очень обрадовала шефа, но он не возражал.

Как я уже писал, меня не взяли на работу заместителем директора базы в Перми, потому что я не еврей. Теперь, глядя на своего шефа, я понял, что они просто спасли меня. Так работать я не смог бы никогда.

Он брался за любые проекты, обещал золотые горы, ему щедро перечисляли авансы, а он столь же щедро их тратил. Он держал картинную галерею на Невском, снимал фильм о восхождении на Джомолунгму, выпускал календари. Мало того, у него, а вернее, у меня, получали зарплату музыканты группы «Поп-механика». Когда я выдавал деньги Курёхину, меня так и подмывало сказать: «Да не бухгалтер я, музыкант, давайте лабать вместе!» Но не сказал — не поняли бы.

Власть в кооперативе делилась на две группы по национальному признаку — еврейскую и татарскую.

Поскольку я работал пока по совместительству и не спешил с оформлением по трудовой книжке, обе мафии по очереди агитировали меня в свои ряды. Зайдёт ко мне, бывало, бывший главбух, а теперь финдиректор, и начинает:

— Ты знаешь, у нас всего четыре учредителя: два еврея, два татарина (вернее, татарин и татарка, включая её). Давай мы тебя тоже примем в учредители, тогда нас будет трое против двух, скинем эту синагогу — пусть проваливают в свой Израиль, они же развалили весь бизнес!

Я киваю:

— Да, да…

Сам думаю: «А какой у вас, интересно, бизнес изначально был?»

Тут врывается шеф:

— Быстро пойдём со мной!

Заводит в кабинет и начинает:

— Ты уже понял, что татары решили верховодить? Да у них же вместо головы тухес! Ты же наш, вон и нос семитский, короче, принимаем тебя в состав учредителей — татары хвост сразу прижмут!

И тут я соглашаюсь.

А в какие там учредители? Все авансы, которые нахватал шеф, налоговая посчитала как доход, и чтобы как-то от этого отбиться, мне приходилось ох как жопу рвать, извините за мой французский. Чем хуже были дела у конторы, тем отчаяннее врал шеф. Помню, вызывает меня к себе:

— Сколько у нас миллионов на счету?

Я говорю:

— Каких миллионов? Мы же на картотеке вторую неделю сидим.

Аж лицо у него краской пошло, потом смотрю — у него за спиной какой-то очень солидный человек сидит, глазами хлопает. Очередной аванс сорвался.

Два американца, сами того не осознавая, глобально повлияли на мою жизнь. Первый — джазовый пианист Чик Кориа. Из-за него я женился. А дело было так. Как-то сидели мы с Леной (моей будущей второй женой) у меня в комнате, я наигрывал на гитаре что-то джазовое, и она говорит:

— На Чика Кориа похоже.

Если бы со мной заговорил стул, я бы удивился меньше. На всех трёх бухгалтерских работах поговорить о музыке мне было не с кем, и я ощутил себя путешественником, который в джунглях среди враждебных дикарей встретил соседа по квартире. Думаю, это серьёзно повлияло на моё решение жениться. Ну а уж чем я её взял — не знаю, у неё тоже был выбор.

Второй американец, Дейл Карнеги, помог мне получить комнату и прописку в Ленинградской области. Это было немного раньше описываемых событий, тогда я ещё работал в ПМК «Союзснабстроймонтаж», которая строила дом для своих работников в посёлке Бернгардовка, десять–пятнадцать км от города. И вот дом построили, начальник ПМК поехал по вопросам дома в администрацию Всеволожского района и взял меня с собой. Надо же такому случиться, что перед этой поездкой я прочитал книгу Карнеги «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей». Надо было срочно на ком-нибудь испытать её волшебную силу.

В дороге я и начал эксперимент. Мы с шефом нашли кучу общих интересов, я, раскрыв рот, слушал его брехню (не помню про что), обещал в ближайшее время поехать с ним на рыбалку (помните у Карнеги про рыбу и червяков?). В общем, когда в администрации состоялся разговор, наш директор был за меня горой. В результате мне дали и комнату, и прописку. Спасибо, Дейл!

Забавно закончилось моё «квартирантство» на Перекупном переулке. Хозяйка приходила два раза в месяц за деньгами и всё время как-то испытующе смотрела на меня, будто чего-то ожидая. И однажды объяснила, что именно ждёт. Оказалось, комнаты она сдаёт не только ради денег, но и ради… кое-чего ещё.

Я был в шоке. Она была не только старой, но и страшной, кроме того, никогда не улыбалась. А когда тебе серьёзно, со злым выражением лица говорят об этом, хочется проснуться. Видимо, я так и хотел сделать — взглянув на неё, начал трясти головой. Взгляну — и трясу. Да, мы сидели за столом, она приготовила закуску, поставила водку и сама выпивала, но мы не чокались. Я выпью рюмку, взгляну на неё — и трясу головой. Видимо, это её смертельно обидело, и она запустила в меня рюмкой. Или дала пощёчину, или и то и другое… Смутно помню, но рюмкой я в неё тоже запустил.

Дальше была какая-то странная карусель. Мне кажется, что я только отбивался, как Новосельцев в финальной сцене «Служебного романа», но, кажется, пару раз я ей тоже зарядил. Она сбежала, а на следующий день я собрал свой нехитрый скарб и, перекрестившись, переехал в Бернгардовку. Добираться, конечно, до всех моих работ стало дальше, но ведьмы там не водились.

Как меня продали

Бухгалтерия к тому времени мне начала даже нравиться. Оказалось, чем больше знаешь, тем больше у тебя творческих возможностей. Ты можешь не робеть перед налоговым инспектором, а осторожно, не дай бог уязвить его самолюбие, указывать ему на его ошибки.

Видимо, я добился в профессии некоторых высот, так как мой шеф-еврей, продав все свои активы и убедившись, что торговать больше нечем, умудрился продать даже меня.

Мне он просто сказал, что один его хороший знакомый ищет главбуха в очень крутой кооператив на очень крутую зарплату. На мой вопрос: «А как же вы?» — он скромно потупил глаза: «Да уж как-нибудь так». Мысленно он уже был в Израиле, куда вскоре и перебрался, оставив татарам одни долги. Так я оказался в кооперативе «Космос», где председателем был Андрей Пшеничный. Оказывается, мой еврей взял у Пшеничного аванс. Разумеется, не вернул, но когда увидел, что народ серьёзный и деньги отдавать придётся, предложил им меня, зная, что они ищут главбуха, дав, разумеется, мне самые лестные рекомендации, чтобы я соответствовал сумме аванса.

Об этой сделке я узнал через полгода моей работы в «Космосе». Рассказал мне сам Пшеничный. Я был одновременно и польщён, и раздосадован отсутствием комиссионных.

В «Космосе» мы пили. Нет, там, где я работал раньше, мы тоже выпивали, но и евреи, и татары в этом деле далеко отстали от русских, поэтому «Палитре» было далеко до «Космоса».

Офис в «Космосе» тоже был в подвале. И частенько после работы в бухгалтерии, а это была самая большая комната, накрывали огромный стол и праздновали. Что? А вот тут-то и открывался талант нашего председателя Пшеничного. Он всегда находил, что мы празднуем. У него была потрясающая улыбка и очень расчётливый ум. Он умел вести бизнес, причём делал это легко и с удовольствием. У «Космоса» было от пятидесяти до семидесяти киосков, в которых продавали всё, что угодно. Самым ходовым и рентабельным товаром была жевательная резинка. Наценка была до сорока–пятидесяти процентов. Была строительная бригада, мебельный цех, комиссионный магазин, кондитерский цех и даже строился универсам на Комендантском.

Так вот, на наших вечерних посиделках я всё время умудрялся напиться. Как сказал один из замов Пшеничного: «Все нормальные, один главбух мордой в салате». А дело в том, что я по музыкальной нашей привычке пил за каждый тост до дна. Ну и «улетал», естественно, быстрее всех. С той поры я взял за правило выпивать только половину или того меньше. Так приучил себя, что до сих пор, даже если в рюмке десять грамм, выпиваю только половину — всё сразу выпить не могу.

До меня у Пшеничного работала классная бухгалтерша. Это я осознал со временем. Она окончила торговый институт с золотой медалью и все фишки знала от и до. Но, разумеется, ушла со скандалом. Как я понял, она была в близких отношениях с Пшеничным.

Потом они разругались, и она ушла, забрав всё, что можно. Как-то раз на очередной пьянке Андрей сказал: «Вот, мол, была бухгалтерша — её трахаешь, она работает, не трахаешь — не работает». Я говорю: «Ну, со мной-то у тебя, надеюсь, таких проблем нет?», думая, что последнее слово за мной. А он отвечает: «С тобой нет. Тебя хоть трахай, хоть не трахай — ты всё равно не работаешь». Глаголы были другие, с ними звучало гораздо колоритнее, но, несомненно, этот батл выиграл он.

В штате у меня снова были два бухгалтера — две девушки. Ещё на моём столе стояла клетка с попугаем, и жили две кошки. Клетка стояла под лампой, и одна из кошек любила там разлечься, а попугай через решётку любил дёрнуть её за хвост. Попугая звали Кеша. Он был красивый, большой и очень себе на уме. Когда на Новый год принесли ёлку, он взлетел, сел на верхушку и сидел там три дня. Кто знает, кем он себя воображал. Безмерно он любил нашего плотника Петруху. Увидит его — шасть из клетки, сядет к нему на плечо и что-то воркует. Знал он только одно слово — "Папа". Непонятно, кто его научил. Злые языки говорили, что этим он пытается объяснить всем, кем на самом деле приходится ему Петруха.

И вот случилась беда: кто-то оставил открытым окно, и наш Кеша улетел. Мы так привыкли к его "Папа, папа", что в бухгалтерии стало совсем тоскливо. Развесили объявления, обещали награду. И вот дней через пять прибежали пацаны и кричат: "Нашли! Нашли!". Совсем недалеко от нашего офиса на дереве сидит наш Кеша и орёт: "Папа! Папа!", а его долбит куча ворон. Мы все давай звать: "Кеша, Кешенька, Кешуля". И как только ласково не звали — не реагирует. Пшеничный командует: "Срочно разыщите Петруху". Привозят через час Петруху, а Кеша уже не орёт, а сипит, а вороны только в азарт вошли. Андрей говорит Петрухе: "Зови, как ты его подзываешь, что он к тебе всегда на плечо садится". Петруха говорит: "Неудобно, там слово такое, не совсем приличное, а тут народ, дети".

Пришлось нам обойти скамейки, объяснить, в чём дело, попросить увести детей и удалиться особо впечатлительным дамам. А никто не уходит. Всем интересно, что это за волшебное слово, на которое попугаи на плечо садятся. Пшеничный говорит: "Можно. Остальные всё равно не уйдут". И Петруха, вздохнув, набрав побольше воздуха, сложив ладони раструбом, завопил в небо: "Эй, ты, хуила!". Можете верить, можете нет, но через десять секунд Кеша сидел у него на плече и что-то ворковал ему на ухо.

«Космос»

Желающих устроиться продавщицами в наши ларьки было достаточно, и когда они приходили на собеседование, из этого устраивали целые смотрины, которые проходили в кабинете директора. Конечно, были и симпатичные девчонки, но витал на них всех некий торгашеский налёт. Видимо, в торговле они привыкли, что и сами являются товаром, и на то, что их разглядывали, смотрели как на обязательный атрибут. Позднее кто-то из них пустил слух, что если кто откажет Пшеничному, тот будет уволен. Это рассказала Андрею одна из тех, которая не отказала. Но у шефа была постоянная подруга, которая следила за каждым его шагом. Она работала заведующей в нашем комиссионном магазине, и все девчонки боялись её пуще огня. Постоянные подруги из продавщиц были и у его двух замов. У одной любовница была ужасно ревнивой, чуть что — сразу кидалась в драку. Мужикам это льстило. Я в своей бухгалтерии вспоминал, как из-за нас девчонки дрались на танцах, и вздыхал.

Это было смешно до той поры, пока эта ревнивая подруга в ресторане не напала и не отделала какую-то фотомодель. Та оказалась крутой. Вмешалась «крыша» этой модели, и были серьёзные проблемы.

Черчиллю принадлежит афоризм: «Алкоголь мне дал больше, чем родители». Странное сопоставление: родители дали жизнь, а вот алкоголь у многих моих друзей её отнял. Это и Игорь Докучаев, и Лёха Берестовский, и многие другие. Думаю, что и в смерти Андрея Пшеничного он сыграл немалую роль. Но эта расплата придёт позже, а тогда мы жили как короли.

Помню, когда во время выпивки закончилась водка, я вызвался сбегать в магазин, подумав, что и я должен угостить коллектив. Мне долго объясняли, где находится ближайший вино-водочный, а потом оказалось, что меня разыгрывали. Достаточно было пройти на наш склад — там стояло около ста ящиков водки. Прикупил Пшеничный по случаю, чтобы не бегать всякий раз.

Я уже писал, как познакомился с Леной. Ехал я как раз в свою Бернгардовку после нашего вечернего возлияния и, шагая за ней по перрону, обратил внимание на белые сапожки, ну и ножки, разумеется, вспомнив фильм «Не может быть», где говорилось, что «другая идёт как верблюд, а эта ровно кладёт ноги, ать-два, ать-два». А я со своим зрением лица её в электричке не разглядел, поэтому и попросил, чуть ли не приказал, посмотреть вверх, на фонарь. Что характерно, я даже внимания не обратил, что подруга её послала меня на х. Я стал врать столь вдохновенно, что заслушались обе.

Наши дома с Леной были по соседству, и мы стали заходить друг к другу в гости. Ну и, разумеется, получилось так, что с Аллой, бывшей стюардессой, мы расстались. Хочется перед ней извиниться и вспомнить случай, когда все мужики Бернгардовки готовы были носить её на руках. Дело было то ли двадцать третьего февраля, то ли восьмого марта. Получилось так, что накануне я перебрал, а в это время Алла гостила у меня в нашей деревне.

И вот, не сказав мне ни слова, она утром отправилась за пивом. А в Бернгардовке с этим было неважно, как и вообще с алкоголем. У магазина стояла длиннющая очередь из сердитых мужиков.

И вот Алла выходит перед этой очередью и говорит: «Мужчины, вот я стою перед вами, простая русская женщина...» В общем, я не знаю, что она им сказала, что-то в смысле «мой мужик лежит, болеет, я решила купить ему пиво, а он даже и не знает об этом». Очередь взорвалась аплодисментами. Мужики оценили её поступок, даже позавидовали мне, разумеется, пропустив её вперёд.

Я слушал её рассказ, прихлёбывая пиво, и жмурился, как кот, думая: «С такой женой не пропадёшь». Но вот к дочери её я привыкнуть, наверное, не смог бы. Да и мама её... У Аллы была отдельная квартира, дочь и усатая мама, которая жила отдельно. Но жить и без мамы в квартире жены мне не хотелось. Один раз в Москве в пивбаре я разговорился с мужиком, который жил с женой и тёщей, и каждый раз после работы старался попозже прийти домой, чтобы меньше оставалось времени на общение с домочадцами. Такой доли мне не хотелось. Жить в квартире Аллы я бы не стал. Пусть комната, но своя.

Комната, которую я получил от ПМК, была в двухкомнатной квартире с соседом. Он был строителем в нашей конторе. Кстати, когда я оттуда уволился, начальник хотел выписать меня из квартиры через суд, но всё обошлось.

Потом я приходил к нему по делам от кооператива, и он даже сказал мне: «Да, ты не пальцем деланный». Сам он был такой немного жуликоватый и уважал только ещё больших жуликов, чем он. Так что комплимент был сомнительный.

Ленка, желая поразить меня своими кулинарными талантами, приносила из дома разные вкусности, которые она там готовила. Как сказала потом её бабушка: «А Ленка-то Мишке печёночный паштет тазами таскает и таскает». (Я его, кстати, терпеть не мог). Но я со своим зрением умудрялся не заметить её даже с тазиком. Как она рассказывает: «Иду я с кастрюлей, ты мимо прошёл и почесал, почесал. Я тебя окликнула, ты, мол, куда?» — «Как куда? К тебе».

Ленка сильно отличалась от наших продавщиц. У неё много положительных качеств. Описывать не буду, а то загордится. Один раз наш кооператив, как обычно, что-то отмечал в ресторане, и я позвал Лену, причём не предупредив заранее. Ехала она после работы, а работала она в Военно-Медицинской академии в столовой.

Она комплексовала по поводу одежды — все наши продавщицы пришли расфуфыренные, но и так она выглядела красивее всех. Даже Пшеничный это сказал. Позднее, побывав у нас в гостях, Андрюха отметил, как она готовит, накрывает на стол, и как южанин оценил, что она, всё приготовив, ушла, чтобы не мешать мужчинам разговаривать. Назвал он её бриллиантом, требующим огранки. Для него это восточное поведение женщины было как для меня Чик Кориа. Что-что, а Лена дурой никогда не была — прекрасно видела, как важно для меня мнение шефа.

Переезд на Васильевский остров

Вспоминая прошлое, понимаю, как мне везло, например, с моим переездом из Бернгардовки в Санкт-Петербург. На станции я развесил объявления об обмене двухкомнатной квартиры на две однокомнатные. Безнадёжный вариант. Но однажды мне позвонили и предложили две однокомнатные квартиры: одна — во Всеволожске, другая — в Питере, на Васильевском острове. Доплата, по-моему, двадцать тысяч руб. — весьма умеренная. Сосед доплачивать отказался и за мой счёт въехал в шикарную однушку во Всеволожске. А я перебрался на Васильевский остров.

В квартире была большая комната, маленькая кухня, балкончик и огромное окно во всю стену с эркером. И вот я сижу у этого окна и балдею. Я — петербуржец! Вспоминаю свой первый приезд в Ленинград. Вначале — неуютное ощущение, как при клаустрофобии: низкое небо, серые стены, дворы-колодцы, узкие улицы и зомбообразные, заторможенные люди.

Чувство какой-то депрессии, струнами дождя перетекающей от земли к небу. И ты ходишь, ходишь по улице, недоумевая: что ты здесь делаешь? И вдруг что-то щёлкает, и ты чувствуешь теплоту дождя, мягкую бархатистость неба, гостеприимство уютных улиц, великолепие дворцов и мостов. И не хочется уезжать. В Петербурге ни в коем случае нельзя сидеть дома. Из окна квартиры погода кажется хуже, чем она на самом деле. Для лечения хандры надо идти в город.

Первым василеостровцем, кто нам обрадовался в новом районе, был кот Бегемот. Это был толстенный полосатый котище, который встретил нас жалобным, как, видимо, он считал, мявом прямо у подъезда нашей новой квартиры. Котофей бежал впереди нас и громко мяукал. Я думаю, он бы с удовольствием изобразил голодный обморок, но поверить в это с его комплекцией было трудновато. Мне даже показалось, что котяра время от времени втягивал живот. Кличка Бегемот моментально пристала к нему, как репейник к собаке.

Да, вместе с вещами я перевёз и Лену. Её мама приперла меня к стенке и долго допытывалась, в качестве кого я забираю Лену. Я, дурак, нет, чтобы сказать — в качестве, например, мебели или украшения, — брякнул, что, видимо, в качестве жены.

Итак, в квартиру вошли три персонажа: орущий Бегемот, который оценивающим взглядом осматривал наши хоромы и направился сразу к холодильнику; следом я, сдерживающий желание наподдать ногой, чтобы дать этому дармоеду более серьёзный повод для извлечения этих утробных звуков; и Лена, успокаивающая кота и на ходу достающая из сумки сосиски.

Бегемот прожил у нас дня три, но у него была отвратительная привычка — сосать лапу по ночам, причём это было конкретно слышно. Мне казалось даже, что он причмокивает. В общем, то ли он сам ушёл, то ли мы его попросили, но несколько ночей мы спали спокойно. Потом увидели, как он охмуряет очередную бабку в подъезде, бежит впереди неё и мяукает изо всех сил. Но даже бабка не верит, что он голодный. Время от времени он заходил к нам и, прожив пару дней, уходил к кому-нибудь другому. Прямо как герой рассказа Джерома К. Джерома.

А тем временем у нас появился новый жилец — щенок боксёра по кличке Корд, а если полностью — Корд Ста Яви. Пошли мы с ним однажды гулять. Открываем дверь — и нос к носу сталкиваются Бегемот и Кордик. Бегемот был шокирован и расстроен, зашипел, как паровоз, и жестоко отомстил нам. Он исключил нас из списка счастливцев, достойных время от времени его подкармливать.

В другой раз мы вышли утром с Кордом во двор, а на дороге сидел Бегемот и лениво умывался. Кордик, тявкая, бросился к нему. Грозный его вид таял по мере приближения к Бегемоту. Тот был в два раза его больше. Щенок почти в заносе затормозил перед самым котом и даже тюкнулся носом в его полосатую шкуру. Кот лениво обернулся, зевнул и отвернулся. Кордик сделал вид, что всё идёт по плану, а сейчас его очень интересуют вот те цветочки. А я понял, что с животинкой в доме гораздо веселее.

Однажды я познакомился с уличными музыкантами. Играли они возле метро «Василеостровская», и был у них целый ансамбль. Когда я сказал, что играю на саксофоне, они с удовольствием взяли меня в свой коллектив. Тем более что от денег я отказался — мне хотелось просто поиграть с кем-то. В ансамбле был ещё американец, молодой парень, всегда с улыбкой до ушей. Он тоже там пел не из-за денег — для познания таинственной и великой русской души.

Играть я мог только в выходные. Один раз после нашего выступления мы попали на открытие известного клуба «Там-Там», и я даже там поиграл, а ребята что-то застеснялись. Однажды мы играли у метро «Василеостровская», и я заметил, что возле нашего американца стоит какой-то качок и что-то недружелюбно ему объясняет, а тот улыбается во все тридцать два зуба и радостно кивает. Потом американец подходит ко мне и с улыбкой говорит: — Ничего не понимаю.

Он говорит: какая-то крыша, место, деньги. Я подхожу к этому качку, спрашиваю, в чём дело. Тот объясняет, что это их территория и надо платить деньги. Я ему говорю, что участники ансамбля — бедные музыканты, денег кидают мало, а мы с американцем вообще играем бесплатно. Он посмотрел и говорит: — Ну ладно, тогда сыграй на саксофоне. Продудел я ему «Гудбай, Америка!» — отстал.

Все наши музыканты, кроме американца, жили в легендарном расселённом доме на Пушкинской, 4, и однажды позвали меня в гости. Жили они там, как в фильме «Джентльмены удачи». Помню, что мы у них пили чай и вино. Как умудрились вскипятить чай, не помню — электричества, да и воды в доме не было. Чай пили из майонезных баночек.

Причём, кроме американца, у музыкантов в гостях были ещё какие-то англичане. Даже мне было неловко перед ними. Но никто внимания на эти мелочи не обращал, особенно когда появилась анаша. Помня, как она на меня подействовала на концерте «Арсенала», я решил не увлекаться.

Обмен денег

Если всё-таки состоится Второе Пришествие и Страшный Суд Божий, то на него я приду как отличник со своей письменной работой и скажу: «Господь, я здесь всё написал, можно я сдам и уже пойду?» А так как Ему врать нельзя, в своей письменной работе я стараюсь писать правду и только правду, поэтому пора заняться самокритикой.

Недостатков у меня до чёртиков, с таким человеком, как я, мне ужиться было бы сложно, поэтому я выбираю друзей и подруг лучше себя. Человек я безалаберный, вечно что-то теряю и путаю, поэтому удивительно, как я умудрялся работать главным бухгалтером и выходить сухим из многочисленных налоговых проверок. Обычно я оставлял на поверхности некий хвостик, какое-то мелкое нарушение, за которое инспектор радостно цеплялся и с удовольствием указывал это в акте.

Пшеничному кто-то явно благоволил в Невской администрации, проще говоря, была «лапа», поэтому сильно нас не дёргали. Обычно проверяющим мы давали после проверки какие-то мелкие подарки. Один раз, отправив инспектора с таким подарком (в пакете была пастила нашего изготовления, коньяк, шампанское), я, вернувшись, в ужасе увидел, что этот пакет лежит в бухгалтерии, а пакет, который я отдал инспектору, был, по-видимому, с моими старыми и драными кроссовками. Пакеты были одинаковые. Срочно послали водителя догонять инспектора. Где-то уже возле администрации он её догнал, выхватил из рук пакет, поменял и исчез. Интересно, что подумала инспектор? Не по чину подарок?

Но поменять профессию меня тянуло так же, как нашего Рэмбо. Тот очень тяготился тем, что его используют только как грубую физическую силу для устрашения, и всё пытался поступить в институт. Как он говорил: «Хочу работать мозгами». Я не помню даже, чтобы ему приходилось драться — он только подходил, и все вопросы решались сами собой.

Когда я устраивался в «Космос», на вопрос о зарплате Пшеничный мне сказал: «Понимаешь, все деньги крутятся в обороте, поэтому у нас коммунизм. Говори, что тебе надо — купим, а на руки сейчас буду давать по три тысячи рублей» (или сколько-то, я не помню). В принципе, это были нормальные деньги, но такие условия мне не нравились. Я привык сам решать, что мне нужно, а что нет, и как-то Андрею я об этом и сказал.

Возник конфликт, и, думаю, он в этот момент подумывал о смене главного бухгалтера, тем более одна из моих бухгалтеров стала неплохо разбираться во всей нашей кухне и в будущем стала очень высококлассным специалистом.

Но тут случился обмен денег. Для нашей конторы это могло быть катастрофой: реальный объём налички у нас был многократно выше декларируемого, а если её не сдать, она превратится в бумажки. Все деньги сдали в банк, её срочно собирали со всех наших семидесяти киосков, комиссионного магазина.

Всю эту груду налички считали в туалете банка — больше было негде. И кооператив «Космос» занял второе место по объёму наличных денег, сданных в нашем районе. Но деньги ушли на спецсчёт, и чтобы они вернулись к нам, надо было доказать законность их появления у нас.

Я злорадно не вышел на работу, намекая, что за чужие деньги воевать не намерен. За мной прислали машину, состоялось краткое совещание, на котором Пшеничный предложил мне огласить свои условия. Я намекнул на процент от суммы сданной налички, если смогу её вернуть. Андрей согласился, причём озвучил процент больший, чем я рассчитывал.

И работа закипела! Я должен был собрать четыре подписи: от нашего банка, от налоговой, от ОБХСС (отдел по борьбе с хищением социалистической собственности) и КГБ (то, что сейчас ФСБ).

Пришлось написать кучу липовых накладных, новых журналов-ордеров, то есть создать новую версию бухучёта и документооборота в нашей организации, доказывающую, что в день обмена денег весь наш товар скупили. Это так и было, только товар-то был неоприходован, и мы срочно... Ну, неважно, вряд ли это кому-то интересно. Подписи собирать было тяжело необычайно. Почему-то легче всего вопрос решился с налоговой, в банке меня долго мурыжили.

В умирающей организации ОБХСС я долго сидел перед закрытыми дверями, потом вышла женщина, а когда я вошёл в кабинет, там ОБХССник застёгивал брюки. Я не знал, что и подумать, но насторожился. Тем не менее подпись я там получил без проблем.

Когда я пришёл в КГБ, мне подпись поставили быстро, но один оперативник вызвался со мной покурить и начал разговоры «за жизнь» — что я наёмный работник, а деньги, сданные нашим кооперативом, это сущая мелочь, вот они сейчас занимаются такими делами (палец в потолок).

Ему просто по-человечески интересно, откуда у нас в один день появилась такая сумма. Что мне, наёмному работнику, прикрывать толстосума-директора? Он так это по-доброму, как свой своего, выспрашивал, что я чуть не раскололся. Но вовремя одёрнул язык и стоял на своём: дескать, поняв, что деньги обесценятся, народ кинулся скупать любой товар, отсюда и огромная выручка.

Много лет спустя я проводил профессиональный праздник для работников ФСБ, и первые полчаса они тихо выпивали. А потом меня выпустили как клоуна или конферансье на сцену. Надо было что-то делать, и я объявил, что сегодня будет проведена аттестация на заброс агентов на чужую территорию, где надо будет сойти за своего, и шеф должен показать мастер-класс.

По-моему, они тогда удивились моей безбашенности, но всё прошло весело, и мне даже заплатили. Правда, когда я вспомнил историю моего первого общения с этой организацией, они всё интересовались названием кооператива.

А возвращаясь к истории обмена денег, хочу сказать, что все подписи я собрал, и деньги нам вернули. Я не могу заниматься чем-то одним — надоедает. Правда, это относится не только к профессиям. Так, я люблю намешать самые разные напитки и потом болеть, вызывая радостное удовлетворение жены в своей правоте: «А я что говорила? Не мешай, не мешай!»

Музыкантов в моём окружении не было. Одно время я поиграл в каком-то ансамбле, но понял, что их музыка мне не нравится — играли они авторские песни на стихи неизвестного мне андеграундного поэта. А желание поиграть было колоссальное. В общем, взял я саксофон, микрофон, комбик и вышел на улицу к метро. Через пару дней, когда покупал фрукты у метро, какой-то азербайджанец узнал меня и сказал своей продавщице: «Сделай ему скидку, он хороший музыкант».

И я понял, что этого мне не хватало на бухгалтерской работе — когда тебя благодарят не премией в конверте, а словами, от души, за то, от чего ты сам получаешь удовольствие. Особенно помог мне это понять какой-то забулдыга, который, видимо, не имея что положить мне в кофр саксофона, положил огурец. И ни за что не захотел взять его обратно.

Свадьба

А тут Ленка забеременела, и мы решили пожениться. Или наоборот — мы поженились, и Ленка забеременела. В общем, неважно, просто решили сыграть свадьбу. Пшеничный обрадовался — ему уже надоело придумывать тосты ни о чём на наших вечерних пьянках. Он сказал, что свадьба будет за счёт кооператива, чем, конечно, меня порадовал.

Приехали родня и гости из Балашова, Перми, к Лене приехала подруга Нара из Еревана. После ЗАГСа поехали кататься, выпивать и закусывать, и тут вышел конфуз. Маман, со своей экономией (а это у неё ещё с войны осталось), нарезала такие скромные бутерброды, что ухохатывался весь кооператив. На огромном куске хлеба лежал маленький кусочек колбаски.

Наш кладовщик и по совместительству видеооператор заснял это жалкое зрелище и ещё прокомментировал. Тут, наверное, все точно убедились, что я — еврей, по крайней мере по матери.

Перед рестораном заехали к нам домой. Пшеничный умудрился на радостях сломать лифт, и Ленку я на руках донёс… Нет, скорее, дотащил на девятый этаж, где мы жили, и прямо перед порогом уронил.

Андрюха, видимо, считал, что свадьбу будет вести он, и остолбенел, когда увидел маленького, юркого и громогласного армянина, которого я пригласил в качестве тамады. Тот сразу взял бразды правления в свои руки. Они смотрели друг на друга, как два рассерженных кота.

Пшеничный всё время отзывал меня в сторону и говорил: «Дай ему денег и пусть валит отсюда», а тамада тоже не мог никак понять, кто это всё время ему мешает, перебивает, лезет со своими тостами.

Но когда я спел песню про Андрея, стал уважительно называть его Андрей Степаныч. Эта песня была сюрпризом для кооператива — я для них был только «бухгалтер в футляре». Песня была про наш кооператив, про подвал и про Андрея — уж больно хорошо ложилось его ФИО на припев: «Андрей Степаныч, друг наш дорогой, Андрей Степаныч, человек отличный, Давай ещё поднимем по одной Твоей однофамилице Пшеничной!»

Когда я сказал, что сейчас будет сюрприз, и спел эту песню, у Андрюхи просто лицо вытянулось. Помню, как он нервно курит, а Вовка снимает его на камеру и всё говорит: «Про тебя, про тебя песня...»

Потом украли невесту, и пришлось мне ещё одну песню петь. Тамаду звали Ахиллес. После песни про Андрея он очень зауважал Пшеничного.

Интересно, что позднее Ленка встречалась с этим Ахиллесом по работе на свадьбах, и он рассказал, что как-то повредил пятку и несколько месяцев работать не мог. Видимо, имя ему было дано не случайно.

В конце свадьбы он устроил аукцион торта: кто больше даст денег? Все, дурачась, набавляли, кто-то крикнул: «Да какая разница, всё равно кооператив платит!» И тут самую высокую цену неосторожно выкрикнул наш Петруха, любимец попугая, видимо, как и все, надеясь на финансы кооператива. А Пшеничный говорит: «Стоп, никому не добавлять!». Тамада считает: «Раз, два, три, продано!» — и под хохот всего зала вручает торт обалдевшему Петрухе за какую-то сумасшедшую цену. Тот еле насобирал деньги. Позже я их пытался вернуть, но он упёрся и не взял.

Я бы не сказал, что, женившись, я остепенился. Был у меня револьвер, даже не помню, откуда он у меня взялся. И вот приехал Лёха, мой младший брат. И чёрт знает, как мы додумались, но решили сыграть в русскую рулетку. Вложили патрон в барабан, и один раз в висок я всё-таки щёлкнул. Дальше Ленка отобрала. Да и как-то резко расхотелось играть.

Среди гостей, приехавших из Перми, был и Сашка Федосеев — тот, который когда-то привёл меня в ансамбль в педучилище. Странная судьба сложилась у него: он был вторым секретарём окружкома ВЛКСМ, потом дворником, потом директором школы. О нём была большая хвалебная заметка в «Комсомольской правде», даже хотели снимать фильм.

А теперь он стал бизнесменом, решил торговать лесом и втравил меня в это дело. Пообещал обалденный контракт, который уже «на мази». От меня требовалось только финансирование, остальное — всё с него. Взял я деньги в кооперативе, якобы на студию, дал Сашке, и... всё.

Через пару месяцев поехал я в Пермь посмотреть, как идут дела. В мою честь устроили грандиозную пьянку, ещё бы — спонсор приехал! А леса никакого нет. Зато Сашка ездит на машине с водителем, изображает кипучую деятельность и уверяет, что вот-вот, и мы обменяем вагон леса на новенькие Форды, как он и обещал. В результате он не только облапошил меня, но и моих друзей, заняв у них кучу денег, прикрываясь мной. Интересно сложилась у него дальнейшая жизнь: он занял кучу денег и кинул столько человек, что какие-то кавказцы в качестве выкупа взяли его в рабство, и он отрабатывал долги, работая, кажется, в Москве (уж не знаю, кем).

Потом он работал психологом в тюрьме, а потом ушёл в монахи. Думаю, его биографическая повесть была бы поинтереснее моей. Так что если ты читаешь эти строки, Саня, напиши свои мемуары — может, в своей книге ты объяснишь все твои поступки.

Финал бухгалтерии

Наверное, в это время я достиг своего потолка в бухгалтерии, так как Пшеничный рекомендовал меня как эксперта в помощь главному бухгалтеру огромного спортивного магазина на Литейном (он и сейчас есть).

Директор или хозяин был друг Андрюхи и никак не мог понять, почему магазин приносит так мало прибыли. В бухгалтерии магазина я увидел образцовый учёт, о котором и не мечтал, нервного главбуха с красными пятнами на лице — ей была унизительна эта проверка. Но вся бухгалтерия была у них белой, особо прибыль не спрячешь, что я и доложил обоим директорам. Хотите спать спокойно — не меняйте главбуха, но и на золотые горы не рассчитывайте.

Второй магазин, куда меня тоже притащил Пшеничный, был универсам «Морской» на Кораблестроителей, рядом с моим домом. Магазин был на последнем издыхании.

Хозяйка была знакома с Андреем и спрашивала совет — продавать или не продавать универсам. Меня поразило, что весь второй этаж был занят кабинетами начальства, все сплошь родня хозяйки. Понятно, что с такими накладными расходами этому гастроному было не выжить. Я посоветовал взять им за образец Гаванский универсам, где нет никаких кабинетов начальства, а все сдано в аренду. Но к моему совету не прислушались, и магазин был продан.

Когда я объявил, что ухожу из «Космоса», на меня все смотрели, как на идиота. Деньги, положение — что ещё надо? Пшеничный пытался меня удержать. Предложил быть финансовым директором, а главным бухгалтером назначить мою помощницу, которая прекрасно справилась с этой работой после моего ухода. Но я чувствовал, как что-то теряю. А этой жизни не хватало драйва и непредсказуемости, какой-то импровизации. Слишком всё стало монотонно. В раю я, наверное, тоже бы не задержался. Если бы я знал, сколько раз я пожалею о своем поступке, я бы ещё подумал.

Поразительно, что Пшеничный мне по уходу выплатил обещанный процент от возврата денег при обмене. Мог и не выплачивать. Ничего я бы сделать не смог. Ни договора, ни расписки не было.

Когда мы с Ленкой радостные бежали на трамвай, дипломат с деньгами открылся, и пачки денег выпали на дорогу. Поспешно собирая пачки и складывая их в сумки, я вспомнил Паниковского в трамвае и корил себя за то, что не поехал на такси.

А куда же я ушел и на что рассчитывал? Ещё во время размена своей комнаты в Бернгардовке я столкнулся с миром маклеров, нотариусов и оформителей в Горжилобмене. Посчитав, сколько я выиграл от размена нашей квартиры в Бернгардовке, я поразился. Но это были единичные случаи. Нужен был постоянный заработок.

И я его придумал. Если вы хотите купить неприватизированную комнату, законно это сделать нельзя. Но можно, если вы поменяете её на частное жильё и пропишитесь в ней. То есть все дело только в этом частном жилье, которое в среде риэлтеров называлась подставка.

Желающих купить комнату было много. И я решил использовать свою квартиру в качестве такой подставки. Но для завершения обмена и выдачи ордера Горжилобмен требовал предъявить договор, по которому подставка отчуждалась (дарилась) покупателю комнаты. То есть в какой-то момент я лишался своей квартиры.

Я решил требовать от покупателя доверенность, причем лучше генеральную, чтобы все делать за него. Доверенность лучше на Лену, потому что я не мог от себя себе подарить квартиру.

Но первая же сделка застопорилась. Покупатель комнаты, как сейчас помню, молодой и весёлый еврей Вовка Куприк, торговавший на рынке «Юнона» носками, встал на дыбы и нипочем не хотел выписывать доверенность.

Когда, устав объяснять, я рассказал, что он будет владельцем моей квартиры в течение трёх дней, пока идёт регистрация договора, и я тоже не уверен, что он скроется и не продаст ее кому-либо, Вовка задумчиво почесал нос и сказал: «Выход один — бухать три дня и не спускать друг с друга глаз». Мы так и сделали, три дня Вовка жил у нас, за это время мы не только спились, но и сдружились.

Все прошло благополучно, Вовка получил ордер на комнату, а я вернул квартиру обратно себе. Куприку так понравилась схема этого бизнеса, что он тут же попросился в долю, я и не возражал, мысли у меня были как у Кисы Воробьянинова об Остапе Бендере: «В конце концов без помощника трудно, а жулик он, кажется, большой».

Вовка с радостью раздарил все свои носки на рынке, мы подались в «господа-оформители».

Риэлтерство

Перво-наперво мы решили купить общую «подставку», какой-нибудь дом в области, чтобы не рисковать моей квартирой. Это дело я доверил Вовке и, похоже, напрасно. Он, особо не торгуясь, купил какой-то полуразвалившийся сарай почти в четыреста км от Питера в Тихвинском районе, в деревне Паш-озеро. Когда мы приехали туда для оформления первой сделки, по-моему, даже местные собаки прибежали посмотреть на чудаков, которые купили эту халупу, сами они бы в ней жить не стали. Вовка оправдывался, что нам нужны только документы на дом, но меня начали терзать смутные сомнения насчёт его семитского происхождения.

Куприк был похож на гибрид Шуры Балаганова в исполнении Куравлёва и цыгана из «Неуловимых мстителей».

Мы с трудом разыскали председателя сельсовета, которая должна была составить и заверить договор дарения дома. Наконец она пришла прямо с огорода, грузная тётка с сердитым и недоверчивым выражением лица.

Договор дарения я напечатал сам, от лица дарителя выступал Куприк, от лица одаряемого — я по доверенности. Все законно, но председатель долго не хотела заверять договор, говорила, что мы что-то утаиваем и всё просила объяснить, что скрывается за этим документом, уж больно дом наш был никудышный. Всё-таки подписала, и мы ушли.

И тут Вовка, видимо, решив реабилитироваться за свой прокол с покупкой этого дома, решил, как он сказал: «наладить будущие контакты с местным населением». Он придумал вернуться и дать председательше кое-какую денежку, чтобы в следующий раз она нам такие препоны не чинила.

Не успел я его отговорить, как он скрылся в кабинете председателя. Через тридцать секунд из кабинета раздались визг, вопли, я слышал только: «Жулики, мошенники, я так и знала, я вызываю милицию!», и Вовка кубарем скатился со второго этажа, видимо, сопроводимый крепкой рукой сельской труженицы. То есть роль Шуры Балаганова он доиграл до конца. Председательша, похоже, вообще приняла его за цыгана, евреи в деревню не ездили, а когда он предложил ей денег, она поняла, что где-то её обманули. Как же трудно было её потом переубедить!

Забавно, что первые сделки по оформлению приносили не только деньги, но и друзей, так появился Куприк, потом Васька, с которым мы тоже потом занимались недвижимостью, потом ещё один парень, не помню его имя, он рассчитался с нами двенадцатью ящиками французского бренди. Мы думали, что будем использовать эти бутылки для взяток и подношений (а это требовалось для Горжилобмена), но как-то сами все и выпили. Правда, долго пили, аж надоело, что недопили — поделили.

Как «кошатник», ну, как человек, любящий котов, я очень понимаю высказывание папы дяди Фёдора: «Будь у меня такой кот, я, возможно бы и не женился». Подозревая, что такой вопрос может когда-нибудь возникнуть, Ленка обнаружила у себя аллергию на кошек, ну и не жениться причину я найти не смог. Пришлось заводить собаку, какая-то животинка должна быть в доме.

Так появился у нас щенок боксёра Корд. Полное имя Корд Ста Яви. Радуясь, он не вилял хвостом, а извивался всем телом, мы подумали, что у него проблемы с позвоночником, нам объяснили, что это такая порода, собаки «складывающиеся пополам». Он был непослушный и на улице часто убегал, а когда я подзывал его, он знал, что будет наказание, и искал варианты, как его избежать. Например, выбрать место, где я его никогда не наказываю, это может быть машина.

Да, недавно я купил машину, старую «ВАЗ 2106», вывел Ленку во двор, с шиком усадил в авто и «Эх, прокатил». Пока ехали, у машины отвалилось заднее колесо и обогнало нас. Ленка сказала: «Интересно, это не наше колесо катится?» Колесо еле-еле прикрутил, помог приятель, поехал дальше и сбил какую-то тётку, слава богу, ехал медленно, но тётка всё равно сломала ногу.

Её увезли в больницу, и потом я часто ходил к ней туда в благодарность, что ГАИ она не вызвала, носил фрукты и деньги. Ну, не только из-за ГАИ, просто по-человечески было неловко.

Так вот, отвлекся. Кордик твёрдо был уверен, что в машине я его наказывать не имею права. Он любил сидеть на водительском сидении, обычно только я выйду из машины — он перелезает с заднего сиденья на моё и не мигая смотрит на дорогу.

Один раз я поставил машину на 8-й линии Васильевского острова, не заметив автобусной остановки. Когда вернулся, увидел забавную картину: автобус стоит за моей машиной и непрерывно сигналит, требуя, чтобы я отъехал. За рулём сидит Корд с невозмутимо-бандитской физиономией. Шофёр автобуса видит, что кто-то сидит на водительском кресле, но не может понять, что это собака. А народ на остановке даже не злится — смеется, уж больно забавная рожа у Кордика, недаром так любил снимать боксёров Гайдай.

А в другой раз мужик у нас во дворе вышел из машины, а дверь не закрыл, и Корд, чувствуя, что он опять провинился и не особо разбираясь в марках машин, залез к нему на сиденье с грязными лапами. Интересно, что я это не видел. Вначале я услышал издали: «Б-—ть, чья собака?» Когда я подошёл, этот мужик крутился вокруг машины, как гаишник в конце смены, вокруг глухонемого водителя с бандитским прошлым.

Одна из первых моих маклерских сделок была связана с Пермью. Я поменял комнату в Питере на квартиру в Перми и продал ее. Все это сделал за три недели, и что удивительно, за комнату я деньги отдал только после продажи квартиры, продавец согласился подождать. В результате я заработал кучу денег и подумал, что напал на золотую жилу. Но золотые запасы быстро кончаются, вернее, тут же появляются конкуренты и начинают окапывать тебя со всех сторон, или как это бывало у меня на зимней рыбалке: если клюнуло, моментально тебя «обуривают» рыбаки, и через пять минут сидишь, окружённый кучей лунок, но без рыбы.

Тем не менее самородки встречались, и я покупал комнаты, расселял квартиры. Правда, всегда был риск, что не договоришься с соседями и зависнешь в этой комнате надолго. Так у меня получилось с прекрасной комнатой на Серпуховской. В двух комнатах жили мать с сыном и потребовали они двухкомнатную квартиру в этом же районе, что было невозможно.

Я разработал интересный вариант: даю объявление о покупке комнаты и сразу же — об обмене плохой комнаты на хорошую. Выискиваю перспективные, а когда находится желающий поменять — предлагаю какую-нибудь плохонькую комнатенку и доплату.

Таким образом я расселил отличную двухкомнатную квартиру на Лермонтовском, возле Синагоги. Предложил Ленке переехать туда, но она упёрлась, собачке, видите ли, негде гулять. А мне тот район нравился, центр, рядом канал, Синагога опять же рядом, как-то тянуло меня туда заглянуть, может, я всё-таки еврей? Недаром у меня все профессии какие-то еврейские — бухгалтер, маклер, везде надо думать и «химичить». Но Ленка с собачкой от иудаизма меня спасли, и квартира была продана.

Пермские бандиты

Есть такой певец из Перми — Анатолий Полотно. Он работает в дуэте с Фёдором Карамовым. И вот однажды они приехали выступать в Питер. Фёдор — брат Марата, нашего саксофониста из Перми, и меня попросили постоять с саксофоном на выступлении, как когда-то Лёха просил постоять с гитарой для Криса Кельми.

Я не успел даже прослушать песню, поэтому, понимая, что не знаю, где мне играть, Полотно на концерте сделал широкий жест, повернулся ко мне и воскликнул: «А теперь соло на саксофоне!» И козёл на саксе, то бишь я, — «фа, фа, фа...» А потом нас повезла ужинать пермская братва. В Питере были тамбовская, казанская, великолукская и пермская братва.

Так вот, Полотно приезжал два раза, и братва угощала нас тоже два раза. Первый раз — на крутом теплоходе-гостинице, где любил бывать Собчак, на набережной Макарова, а второй раз — попроще, на Большом проспекте Петроградки.

Я заметил, что в первый раз столы были накрыты гораздо шикарнее, а во второй раз, когда я сидел за огромным столом на сорок человек, причём только что сел с музыкантами, даже куска не съел и рюмки не выпил, ко мне подошёл трясущийся официант и робко предложил: «Может, рассчитаемся?» Видимо, я был единственным, к кому он не испугался подойти. Я — ноги в руки и голодный ушёл.

Оставаясь очкариком в душе, я хотел изменить имидж. Начал носить линзы, но это было жутко неудобно. Глаза без очков косили, а нос выпирал, как флюгер. Очки немного зрительно его уменьшали.

Кроме того, снять линзы для меня было целой проблемой. Не раз я засыпал в них и утром мучился, буквально выковыривая их из глаз. В итоге я сделал лазерную операцию, которая существенно улучшила моё зрение, но, как оказалось, лишь на время. И всё равно моя сущность очкарика не изменилась.

Как я зарабатывал деньги на сделках с недвижимостью, так и терял их. Я потерял комнату, сделав две чудовищные ошибки: вложил деньги в фирму «Огго», прообраз МММ, и они исчезли, помахав мне ручкой. В смысле — и деньги, и фирма. Но всё равно на жизнь оставалось.

Мы даже переехали из однокомнатной квартиры в двухкомнатную, а потом в трёхкомнатную. И правильно сделали. Иначе бы я со своими сделками все деньги профукал. Куприк куда-то исчез, и заниматься недвижимостью мы стали с Васькой. Причём время заработков на оформлении неприватизированного жилья закончилось. Теперь, если продавать комнату ранее трёх лет владения, требовалось заплатить налог.

С Васькой мы любили поговорить на юридические темы, и один раз так договорились с какой-то компанией, что получили по роже. Причём юристом представился я, и, как рассказывал Васька, после этих слов оппоненты сказали: «Ах ты юрист? Получай!» То есть по роже получил я. Чем я им не угодил как юрист — не понимаю, вернее, не помню. Интересно, что били меня, а фингал утром был у Васьки. Причём оказалось, что это подарок от меня: пока Вася держал за руки моего противника, я треснул по физиономии того, кто был ближе. Разумеется, это был Вася.

Василия очень любил наш Кордик. Кстати, у него, у Корда, а не у Васи, родился сын, даже не один. И нам подкинули так называемого «алиментного» щенка в качестве оплаты за отцовские услуги нашего собакена. Этот щенок отличился тем, что уволок поросёнка, которого мы приготовили на Новый год, к себе под диван. Причём поросёнок был раза в полтора больше него.

Когда к нам пришёл покупатель на нашу квартиру, он просто влюбился в сына Кордика, забыл, зачем приходил, и просил только продать щенка. Квартира ему уже была не нужна. Они даже внешне были похожи друг на друга, и мы были рады, что так удачно пристроили сынка нашего боксёра.

Я поменял нашу однокомнатную на двухкомнатную квартиру, и однажды Кордик умудрился запереть дверь изнутри. Дверь была железная, пришлось вызывать пожарных, чтобы они залезли через окно, слава богу, открытое. Через год это повторилось, но теперь по пожарной лестнице лез я — пожарные отказались, а это был восьмой этаж.

Через три года я поменял квартиру на трёхкомнатную, и Кордик снова закрыл металлическую дверь. Квартира была на первом этаже, и мне пришлось пилить решётку под вопли сумасшедшей (по диагнозу) соседки со второго этажа. Что она сумасшедшая, я догадался, когда она впервые позвонила к нам в дверь. Я открыл, а она радостно показала на меня пальцем и закричала: «Я знаю, ваша фамилия — Жопиковы!» Кроме того, она уверяла, что мы её травим газами и топим. Газа у нас нет, затопить со второго этажа невозможно, так что пока она вопила сверху, я пилил и приговаривал: «Сама ты Жопикова!» Корда я тогда крепко отлупил — даже рука болела.

Работа в недвижимости всё больше скатывалась к криминалу. Серьёзная прибыль была в основном в работе с алкашами, а их всегда пасла братва и менты — в то время их было не отличить. Бывало, и я влипал в истории. Как-то купил «убитую» квартиру. Продавец — мужик в летах, явно выпивающий и нигде не работающий — уверял, что уезжает жить к племяннику. Не нравился мне этот племянник. Так и вышло: исчез племянник с деньгами. Оказалось, никакой он не племянник — сидели они на одной зоне.

Поэтому, вспоминая то время, мне больше хочется писать о собаках, а не о работе. Тем более, есть о ком — скоро мы нашли Грея.

А дело было так. Пошли мы однажды с Леной в кино. До этого, наверное, года два не ходили. Взяли билеты и захотелось нам перекусить. Подошли к киоску, взяли какие-то пирожки, и вдруг из-за угла выходит огромный дог и берёт пирожок из Ленкиных рук. Пёс был такой здоровенный, что его глаза были на уровне глаз моей жены. Он, глядя на неё, осторожно взял из её рук пирожок и начал есть. Собака явно потерялась. Пацаны, которые крутились рядом, сказали: «Мы знаем, где она живёт», и куда-то её, вернее его, увели.

Но, заглянув во двор, куда они увели дога, мы поняли, что ничего они не знают. Им просто хотелось пообщаться с собачкой, а что дальше с ним делать, они не знают. Решено было кино отложить до лучших времён. Я открыл заднюю дверь машины, и дог запрыгнул туда, как к себе домой.

Кордик встретил дога, как его когда-то встречал Бегемот. Набросился с рычанием, хотя был в два раза меньше, так что Грей, так мы назвали нашу новую собаку, даже оробел. Ночью Грей полез к нам в кровать, я его пнул, и он зарычал так грозно, что я раскаялся, что мы его подобрали.

Ленка была беременной, и почему-то оставаться с ним боялась. Приходилось брать его с собой. В машине он ездить любил, сидел сзади, смотрел, как я рулю, и время от времени клал мне голову на плечо. На какое плечо он свою башку положит, в ту сторону у меня машину уводило. Я размещал объявления в газете, но хозяева не находились.

Удалось его пристроить к помощнице нотариуса, у которой я часто оформлял договора. Нашему догу устроили смотрины и дали добро. Он попал в шикарную квартиру на Миллионной улице, но богатые хоромы его не прельстили.

Когда я его привёл на Миллионную, он начал подозревать неладное и всё смотрел на меня человеческими глазами: «Ты же меня здесь не оставишь?» И всё не давал мне уйти, заслонял своим телом выход и рвался вперёд. Пришлось привязать его к батарее, и, уходя, практически убегая, я слышал его горестный вой.

Очень было жалко расставаться, но оставить Грея у нас мы не могли. Бывая у нотариуса, я узнавал удивительные вещи про нашего найденыша. Во-первых, он, конечно, привык к новым хозяевам, во-вторых, и они его полюбили. Рассказывали мне про его смешные проделки.

Как один раз бабушка ночью вышла в туалет, а Грей тут же залез на её место. Дедушка хотел погладить бабушку, а у неё уши торчат из-под одеяла с одной стороны, а хвост с другой. Дед чуть кондратия не хватил, он и забыл, что они взяли. Или как напугал гаишников. С новым хозяином он тоже постоянно ездил в машине.

А у нас родился сын, и Кордик начал учить его говорить. Наш боксёр прекрасно выговаривал слово «мама», а сын говорил только слово «дядя». Услышав это в первый раз вместо слова «папа», я многозначительно посмотрел на Ленку. Какой это, интересно, дядя?

«Я замуж за главного бухгалтера выходила, а не за таксиста»

До этой исторической фразы оставалось совсем недолго. В очередной раз я делаю непредсказуемый вираж в своей судьбе и ныряю в новую сферу — в торговлю. Идея была так себе: у нас на пустыре сделали торговую площадку, поставили контейнеры для торговли, и ряд чудаков их купили.

— И один из них, наверное, я, — как пела группа «Машина времени». Только в моём случае звучать должно было так: «И один, мудак, конечно, я».

В покупку контейнера, в остекление и установку холодильной камеры я вбухал стоимость комнаты. Мой лабаз ещё не работал, тем не менее аренду уже надо было платить. Деньги кончились, и делать нечего, пришлось мне идти на большую дорогу таксовать, поскольку грабить я не умел.

Нет, комната или две у меня ещё оставались, но на жизнь, а теперь и на аренду торговой точки, денег не было. Операция, которую мне сделали на глаза, не особо помогла. Очки я всё равно носил, стёкла, конечно, стали тоньше, то есть зрение улучшилось, но вечером водить машину я мог с трудом — мешали блики от фар. Как оказалось, это последствия лазерной операции, так что «бомбить» я мог только утром и днём.

Когда я попытался пристроить куда-нибудь на работу Ленку, она и сказала те самые слова, которые я привёл в начале главы. Я лишний раз убедился в коварстве женщин. Но когда, всё-таки, наш ларёк заработал, Ленка встала за весы и начала бойко торговать. А я начал привозить товар.

В основном это была молочная продукция. Вставал я в семь утра, ехал на Пискарёвский молочный комбинат, грузил товар в свою легковую машину, ворочал бочки со сметаной и удивлялся, как дошёл до жизни такой. Со слезой умиления вспоминал свой подвал, бухгалтерш, кошек и Кешу.

И снова ехал за своей проклятой сметаной.

Почти каждый день, проезжая по Арсенальной набережной мимо «Крестов», я видел, как напротив тюрьмы стоят женщины и что-то кричат заключённым. В машинах звучал «Русский шансон», и все эти зэки, урки, сидельцы были героями этих песен. А вот о женщинах, невиноватых, но страдающих и «отматывающих» свой срок за то, что не отказались, не бросили своих непутёвых сыновей, мужей, братьев — песен о них не было.

Так родился «Крестовский вальс». Удивительно, что эту песню друзья потом слышали в Краснодарском крае. Я её выставил в интернет, но раскруткой не занимался. А одна женщина мне сказала, что целый год, пока сидел её муж, каждый день её слушала.

Москва

Тем временем жизнь моя, как плётка в неумелых руках, сделала новый непредсказуемый виток — я уехал в Москву. На это меня сгоношил Вова Мун, или, как мы его звали, Вова Кореец.

Вова приехал в Питер из Чимкента, фигуру он имел толстую, а лицо — круглое и немного приплюснутое, как будто его чуть-чуть приложили сковородкой. Я помог ему с обменом его комнаты, в результате Вова выменял двухкомнатную квартиру возле метро «Сенная площадь». Вначале он занимался продажей аудиокассет, потом переключился на видеосъёмку. Кроме того, он был хорошим музыкантом, и мы даже как-то поиграли с ним на свадьбе.

И вот он теперь перебрался в Москву, открыл там видеостудию и приглашал меня возглавить студию звукозаписи, которую планировал развить как параллельный бизнес. Я решил попробовать. С поставщиками своей молочной продукции я договорился о поставках, все дела передал Ленке — всё равно денег от этой торговли еле хватало на еду и аренду. А я, окрылённый новыми надеждами, отправился покорять столицу.

Видео- и студия звукозаписи располагались в одном помещении, которое Вовка арендовал в каком-то телевизионном центре. Первое время я там и ночевал — напомнило мне это алуштинские времена. Я искал клиентов для нашей студии, давая объявления в газеты, по интернету, но желающих записать свою песню первое время не было.

Жить в студии мне быстро надоело, и я попросил двоюродного брата Мишку, который жил в Москве, найти мне недорогое жильё.

Мишка — человек незаурядный. Он порхает по жизни, как бабочка, не имея ни квартиры, ни жены, ни детей, и тем не менее, а может быть, благодаря этому, он счастлив. Мне вспоминается чья-то фраза: «Я с удовольствием стал бы голубым, но мне мешает чувство юмора».

Так вот, Мишка умудрялся совместить и то, и другое. Поскольку в его окружении было большинство лиц нетрадиционной ориентации, я познакомился со многими из них. А жить мне предложили с лесбиянкой... Нет, даже с двумя. Они жили в одной комнате, я — в другой.

Попытки посягнуть на их девичью честь не было, так как, едва я неосторожно об этом обмолвился, получил такой отпор, что впору было собирать вещи. Когда к ним приходил в гости Мишка со своими «голубыми» приятелями, я любил говорить тост за разнообразие полов и половых отношений.

Но однажды, напившись, я что-то долго рассказывал симпатичному парню из их компании. Меня поразило, как внимательно и участливо он меня слушал, и какой он красивый... Бр-р! Что за чёрт! Опомнился я, помотал ещё раз головой — как мотал на Перекупном переулке, когда хозяйка комнаты требовала доплаты за проживание, — и наваждение исчезло. Но от греха подальше я переехал от гостеприимных лесбиянок и красивых «голубых» в другую квартиру, которая была дороже, но спокойнее. Она находилась в прекрасном старом районе, недалеко от Сокольников, возле стадиона Льва Яшина.

Студия дохода почти не приносила, поэтому Вовка платил мало. Я устроился ещё вечерами играть в ресторане. Кстати, мы часто виделись с Лёхой Берестовским — он тоже играл в разных ресторанах, но дела у него были неважные. Его бизнес на продаже музыкальных инструментов горел синим пламенем, а Лёха начал выпивать. Кончилось тем, что жена, уходя на работу, закрыла его дома, а он отравился, выпив жидкость для омывания стёкол автомобиля.

Часто я работал с Олегом Сапегиным, нашим пермским музыкантом, которого Лёха вывез из Крыма, наобещав в Москве золотые горы. Олег работал в ресторане в Измайловском комплексе.

Несколько раз на празднике я видел тамаду — тётку, которая вела свадьбу как детский утренник, даже конкурсы у нее были с детскими игрушками, меня удивило, что ее просто не выгнали. Ещё на этом празднике был артист, переодетый Петром 1. Он важно и громогласно прочитал какой-то указ и замолчал, видимо ожидая поддержки от тамады, а она смотрела на него не понимая чего он от нее ждёт. Вот тогда у меня и зародилась мысль попробовать себя в этом деле, думаю я бы лучше провел праздник чем эти два ведущих, у меня был опыт пьянок в "Космосе", где мы соревновались в красноречии с Пшеничным.

Возможно мне не повезло, но те москвичи, с кем мне пришлось общаться, не внушили мне любовь к жителям столицы. Один, москвич, которого я пригласил к Вовке работать системным администратором, причем по рекомендации знакомого пермского знакомого, потихоньку поменял все материнские платы наших компьютеров, Вовка доказать это не мог, просто уволил его. А потом я вспомнил, как этот специалист сказал, что мой компьютер испортился, потихоньку выдвинув, наполовину выдернув штекер блока питания. Даже я, со своими слабыми познаниями в технике, почувствовал подвох. В общем, оказался просто жулик. Второму я помог с обменом его квартиры, так что у меня появился опыт работы с недвижимостью и в Москве, тот просто заплатил копейки, хотя я ему сэкономил порядочные деньги. Но не на того напал, комиссионные я взял с агенства.

Один раз в студию приехала колдунья, по крайней мере она так представилась. Рассказала, что ее сын сидит на зоне, а она хочет записать несколько песен ему в подарок. Узнав, сколько это стоит, призадумалась и заявила : " А, ничего, кабриолет продам". Потом сказала, что приедет через 2 дня, завтра не может - у них, у нечистой силы, намечается шабаш на Лысой горе. Я вспомнил свою бабку - соседку со 2 этажа и подумал, что и эта с таким же диагнозом, а Вовка заметил: " Будь это в любом другом городе, я бы ей не поверил, а в Москве все может быть". Он оказался прав, кабриолет у нее действительно был и даже какие-то песни она потом записала, но это уже было без меня.

А у меня неожиданно выросла грудь, я уже подумал, что это последствия моих заигрываний с с голубыми и розовыми. Причем выросла только правая, это было незаметно, но я реально видел, что она увеличилась, даже тряслась при быстрой ходьбе, бедные женщины, как они ходят? Позднее выяснилось, что это какая-то болезнь масто... не помню как дальше, развилась то ли от неправильного питания, то ли от нервов. Надо было возвращаться в Петербург и делать операцию, Вовка не особо огорчился моему отьезду, студия была малорентабельна. Я закончил, или как говорят риэлтеры, “закрыл» свою сделку с обменом квартиры неблагодарного москвича, прошелся, напоследок по Москве и, встречай, Питер! Там меня ждали жена, сын и собака. И мысли как жить дальше.

Если все таки состоится Второе Пришествие и Страшный Суд Божий, то на него я приду со своей письменной работой и скажу: "Господь, я здесь все написал, можно я сдам и уже пойду?". И услышу голос: "Хорошо, можешь идти. Но куда ты пойдешь?» А действительно, куда?

Глава 2

Часть 2

Старые очки

Не умею выбрасывать старые вещи. Также как и покупать новые, все стараюсь купить подешевле и, как потом выясняется, похуже. Пословица «Дорого да мило, дёшево да гнило» ничему меня не учит. А «Скупой платит дважды» — это просто про меня.

Себе и другим я объясняю, что не люблю дорогих вещей из-за того, что не хочу расстраиваться в случае их потери, а это со мной случается нередко. Правда, получается парадокс: я покупаю кучу дешёвых вещей в расчете на то, что часть из них потеряется, а они, суки, не теряются, и я сижу в куче барахла, потому что жалею их выкинуть.

Помимо еврейской физиономии, русского раздолбайства, во мне есть какие-то зачатки даосизма. Я исподволь верю, что у каждой вещи есть своя душа, вернее некий маленький дух.

Помню, в Таиланде продавщица перед работой по-своему молилась маленькому, как будто игрушечному божку, некому домовому ее уличной торговой точки. А водитель автобуса ублажал своего крошечного духа, делал ему скромные жертвоприношения, просто угощал и завтракал с ним за компанию.

Скептики могут сказать, что все эти духи бродят только в нашей голове, но я помню, как кричало пианино, которое я сдуру продал, вернее отдал, когда делал ремонт в квартире. Из-за этого пианино я заработал грыжу, перетаскивая его из комнаты в комнату.

Забирать пианино приехали два узбека и, проклиная тяжесть инструмента, поволокли его из квартиры. И пианино реально кричало всеми своими струнами. А я понял, что эти козлы тащат его, чтобы сдать на цветмет. И я почувствовал себя предателем.

Так вот, однажды, надев на лицо венецианскую маску итальянца, безжалостно выбрасывающего старые вещи в новогоднюю ночь, невзирая на еле слышимые вопли и даже приговаривая что-то вроде «Порко мадонно диум песто, пербакко Кастелло», я принялся за экзекуцию.

И сразу тупик. Вроде все нужно. Хотя 80 процентов вещей не надеваю несколько лет. Отыгрываюсь на устаревших гаджетах, каких-то проводах и старых коробках.

В одной коробке у меня лежат очки. Их там штук тридцать. Оправы и диоптрии у них разные. Интересно, а бывают духи у очков? Наверное, да. Они ведь нам показывают мир. Недаром говорят: смотрит на мир сквозь розовые очки.

А по моим очкам можно проследить мой маленький исторический путь очкарика.

Не все, не все очки дожили до этого паноптикума. Во-первых, нет моих самых первых очков, которым сейчас было бы лет пятьдесят с хвостиком. Обычная черная оправа а-ля Шурик из «Кавказской пленницы». Именно в таких очках я сфотографирован на военном билете. Там я немного похож на Шостаковича, и в качестве фотографии славного защитника Родины это выглядит как насмешка. Что говорить, если один раз, нырнув в Каму, я, перепутав, поплыл на другой берег. В моих глазах было одинаково, что пятьдесят метров до берега, что два километра. Эти черные очки были со стеклами -8. Когда зрение стало ещё хуже, возник вопрос — как спрятать толщину линз. Для этого больше всего подходила круглая металлическая оправа. И из Шурика я превратился в Джона Леннона, благо это совпадало и с моим увлечением музыкой. А стекла подобрались к критическим -10.

С такими очками, поменяв профессию с музыканта на бухгалтера, я и перебрался в Санкт-Петербург. Внешне я полностью соответствовал представлению о бухгалтере из «Калины красной» — в очочках, слегка пришибленный.

Но результаты бурного детства, когда мы грабили нефтеразведки, воровали книги, прыгали с крыш и запускали чинарики в ментовские УАЗики, не давали мне и внутренне слиться с образом.

Разумеется, для демонстрации крутого мачо была выбрана моя будущая жена, когда она ещё таковой не была. То я в вагоне метро давай подтягиваться на поручнях, то делать обратное сальто на ступеньках лестницы ее дома. И если она, видимо, рассматривала меня как хороший вариант для спокойной и сытой жизни, то всеми этими действиями я сильно поколебал ее уверенность в этом.

По крайней мере, появление у нее в мой адрес термина «дебелоид» можно отнести к тем временам. Правда, вслух она до официального замужества это не говорила, притворяясь лучше, чем была на самом деле. Но потом припоминала часто. Впрочем, я отомстил ей страшнее. Преуспевающим бухгалтером я проработал недолго, так что осталась она с пришибленным очкариком, но не с бухгалтером.

Лет тридцать назад я сделал лазерную операцию в клинике Федорова. Долго сомневался, делать или нет, но один случай меня к этому решению довольно неприятно подтолкнул.

Бандитский Петербург

Все началось с того, что я познакомился в одном из питерских ДК с музыкантами, которые там играли. Вернее при ДК было кафе, в котором выступали разные музыканты и один раз мы с Леной туда забрели. После пары кружек пива я посчитал их музыку гениальной и пошел знакомиться. Ещё после пары кружек я решил, что наше знакомство не может на этом закончиться. Музыканты, кстати, полагали также и пригласили меня в гости. Разумеется, я был угощающей стороной.

Ленка, проклиная судьбу и свой неудачный выбор меня в качестве супруга, была отправлена домой, а я, предварительно затарившись алкоголем, оказался с моими новыми друзьями в коммунальной квартире где-то на Петроградке. Но кураж прошел, компания оказалась не такой интересной, как на первый взгляд. В Питере есть такой вид полуандеграундных музыкантов — вечно без денег, зачастую без жилья. Очень высокого мнения о своей музыке и поэзии, которые стараются найти какого-то спонсора, доить его, сколько возможно. Так вот, я вначале решил, что эта компания меня приняла к себе как музыканта, а потом понял, что я им интересен только как спонсор, коим я никогда не был и не собираюсь быть. Таким образом, наш разговор как-то потихоньку завял, и я пошел домой.

Разумеется, была глухая темная ночь. Разумеется, из подворотни вышли трое грабителей, дали мне по морде и забрали все деньги. Все по классике. Только с учётом того, что когда после первого удара по лицу слетели очки, эти козлы сняли с меня ещё обручальное кольцо, забрали деньги, паспорт и, видимо, поняв, что вряд ли я смогу их опознать, с хрустом раздавили мои очки. Очень трудно найти в темноте черную кошку, но ещё труднее в темноте найти дорогу домой. Да, и ещё со зрением -10. На самом деле зрение было уже -12, но такие стекла я и не ставил. Это просто микроскопы какие-то.

Сортируя врагов по степени вредности, я бы отдал этим гадам призовые места. Понятие интеллигентности и культурной столицы сильно пошатнулось в моем сознании.

Вызвали милицию, и милиционеры были явно обескуражены, как им приступать к раскрытию гоп-стопа. Я не запомнил адреса, где был, ни места, где меня ограбили, ни лиц грабителей. Короче, я — идеальная жертва. Поэтому дела они открывать не хотели, как и принимать от меня заявление. А для восстановления документов мне требовалась справка о моем ограблении. Все утро они пытались от меня избавиться. В конце концов, я написал заявление и отказ от расследования преступления, ввиду, не помню чего. Я решил, что дальше так жить нельзя. Что если бы не эти проклятые очки, я бы раскидал всех этих грабителей, и все увидели, какой я на самом деле мачо.

И пошел я в клинику Федорова. Сделали мне операцию. И стал у меня вместо минуса плюс. То есть вдали вижу хорошо, а для чтения нужны очки 1 или 2. Правда, вдали тоже не особо хорошо. В общем, установилась, как говорят фотографы, некая глубина резкости, в которой я вижу относительно хорошо.

Но случилась странная вещь. Во-первых, изменился весь мой облик. Нос, который и так был мне великоват, без очков превратился просто в носяру. Сразу стало заметно, что глаза мои косят. Вообще взгляд очень недобрый. А если я пытаюсь улыбнуться, то приобретаю вид маньяка, предвкушающего мучения жертвы. В те времена моя работа с недвижимостью была на последнем издыхании, и мне приходилось бомбить на машине. Так взгляд у меня был такой, что, по-моему, даже бандиты не рисковали ездить на халяву. Четко отмороженный взгляд.

И люди стали ко мне как-то по-другому относиться, особенно это было заметно при знакомстве. К очкарикам исподволь относятся дружелюбнее. Вспомните, как экспериментировал с очками ведущий Малахов, одно время был без очков, но понял, что без них он доверия в своей искренности совсем не вызывает. Это я вам как очкарик говорю.

Так вот это мои старые, старые очки с плюсовыми стеклами. Лет до 35 я мечтал носить огромные очки-капли с затемнёнными стеклами, как модные певцы и артисты. Такие очки я не мог себе позволить из-за толщины линз, а тут сразу заказал со стеклами +1, надел и... К огромному носу прибавились здоровенные глаза с какими-то мешками (откуда они взялись?), да и вообще голова стала огромная по сравнению с моим небольшим телом. Тьфу.

А зрение все время менялось. От плюса оно потихоньку снова перешло на минус. И вот у меня в коробке очки со стеклами -2, -3. Оправы и круглые, и квадратные, и капли, и какой-то непонятной формы. Все эти оправы меняли и меня, вместе с ними я менял профессии. Я бы никогда не смог работать ведущим праздников с очками минус 10, или с отмороженным взглядом — без очков.

Поэтому мы можем вернуться к моему возвращению из Москвы, когда мне сделали операцию, и я думал, как дальше жить.

В бухгалтерию возвращаться было бесполезно. Мало того, что я безнадежно отстал, зрение не позволяло мне много работать с монитором. Операция тут не помогла. С недвижимостью и торговлей тоже все накрылось. Надо было искать что-то новое. И решил я стать тамадой.

Первая свадьба

Ещё в Москве, работая музыкантом в ресторане при гостинице «Измайлово», я несколько раз видел работу женщины-тамады и ее помощника. Помощник был, видимо, артист. Он приходил на праздник в костюме Петра I и говорил красивым голосом актер-актерыча несколько фраз из петровского указа. Далее застывал в торжественной позе. И тишина. Как говорил Краморов. И эта тишина была непонятная. Гости, выждав секунд 30 и поняв, что действие кончилось, аплодировали, недоуменно поглядывая друг на друга. Причем тут указ Петра и их праздник? Коронным номером у ведущей был конкурс, где она завязывала глаза бедному гостю, раскладывала детские кегли на полу, и он должен был обойти и не сбить ни одной. Разумеется, кегли убирались, и все гости просто обязаны были ухахатываться, глядя то, как человек осторожно идет, нелепо задирая ноги. Только, зачастую, они не ухахатывались.

Видимо, эта тамада работала в школе, поэтому даже манера общения у нее была учительская. Поразительно, что народ в конце праздника со словами восторга благодарил эту тамаду, хотя вначале праздника с кислыми лицами наблюдал за ее, скажем так, программой. Великая сила искусства! Винопития.

Итак, я решил стать ведущим праздников. Наш творческий коллектив я назвал «Праздничный набор». Если кто помнит, перед праздниками в советское время на предприятиях сотрудникам выдавали набор продуктов. Коллектив состоял из мастера разговорного жанра, непревзойдённого шоумена, потрясающего массовика-затейника (меня) и супер-диджея Лены. Кроме того, саксофон. Из аппаратуры был старый комбик «Vermona», с которым я когда-то играл на саксе у метро, магнитофонная катушечная «Лена» и микрофон.

Вот с таким багажом мы и отправились на первую свадьбу.

Как провел, не помню. Наверное, отвратительно. В конце ещё захрипела моя бедная «Vermona», а я все вспоминал фильм «Совсем пропащий», где Леонов и Кикабидзе обещают зрителям невиданное зрелище, которое заключается в пробежке на четвереньках по сцене. Фраза: «А когда нас будут бить?» — была у Ленки написана на лице. Обнадеживало, что нам ещё не заплатили. За что бить-то? Ленку я отпустил домой, решив принять удар или удары на себя. Но мне неожиданно заплатили. Более того, попросили остаться за дополнительный гонорар. То, что колонка хрипит, по-моему, никто и не заметил. Леонова и Кикабидзе, как мы помним, измазали дёгтем и обваляли в перьях. Им надо было просто проставиться на выпивку, и они были бы героями дня.

И стал я ведущим праздников. Конечно, в моей работе надо обладать хорошей стрессоустойчивостью. Но я человек тонкокожий, и это порою мешает мне жить. Я слышу плач уносимого, только что сдуру проданного пианино, забираемого на металлолом. Я чувствую босыми ногами ответную ласку помытого руками пола. Не шваброй, не новоизобретенными приспособлениями. Странно не то, что мне приходится объяснять это моей жене. Странно, что мне приходится доказывать это право, самому помыть руками пол. Она считает, что я ненормальный. Ведь есть швабра.

Преданность моей 20-летней машины, которую я завожу и чувствую вину перед ней за сбитого мною насмерть человека. За то, что и уровень масла на нуле, и... В общем, «глубокоуважаемый шкаф». Это я ещё не выпил. А выпив, я как-то провел свадьбу на пару с холодильником. Жена была в ужасе.

«На чужом пиру... работа»

Мне повезло, что я стал работать тамадой именно в Санкт-Петербурге, мое псевдоинтеллигентное лицо отпугивало заказчиков, которые хотели этакого разухабистого праздника, а имидж саксофониста помогал мне находить людей, для кого мне было легко и приятно работать. Правда, такое было не всегда. Помню, жених напился, сидит мрачный. Свадебный танец под «Владимирский централ». Сам молодой, но что-то из себя воображает. Мамаша его подскакивает: «Видите, жених заскучал, веселите его. Вам за это деньги платят!»

Или гости из Сибири орут: «А что у нас тамада пить будет?» И ухахатываются.

А про драки и говорить нечего, раньше на свадьбе они случались часто. Помню, закончил я свою работу и понеслась... Я говорю: «Стоп, ребята. Давайте вашу энергию на мирное дело пустим — поможем тамаде аппаратуру к машине отнести». С какой радостью бросились, те же, кто дрался, уже обнимаются и несут колонки.

Как-то работал я на русско-американской свадьбе, жених из США, прекрасно говорит по-русски. После свадьбы молодожены уезжают к жениху на постоянное место жительства. Решив приколоться, я говорю жениху, мол, давай объявим народу, что тебе очень нравится в России, и ты решил остаться здесь. И в эту честь поешь песню «Гудбай, Америка». В общем, он поет, я играю проигрыш на саксе и вижу, как меняется в лице теща! «Как остаётся? А мы?»

Однажды я проводил профессиональный праздник для работников ФСБ, целый час они выпивали под негромкие тосты, потом «выпустили» меня. Устроил я для их шефа проверку, якобы его забросили в другую страну и он должен сойти за аборигена, в общем, некий танцевальный конкурс. По-моему, сам шеф охренел от такой наглости, у них там жуткая субординация, подчинённые были очень довольны. Вспомнил я, как впервые познакомился с их организацией при обмене денег, когда работал главбухом, как долго «пытал» меня один сотрудник, вызывая на душевный разговор. Смех смехом, но когда кто-то из ФСБ-шников спросил: «А в какой это фирме ты работал?» — сердце екнуло. Но все обошлось.

Вспоминается забавный случай, когда я перед свадьбой сломал руку. Пришлось работать с загипсованной рукой. Но вся хохма в том, что невеста перед свадьбой сломала ногу. Когда была встреча молодоженов в ресторане с караваем, а встречали мы их на улице, оборачивались все прохожие — у меня в гипсе рука, у невесты нога, и гости покатываются с хохота. То, что невеста будет в гипсе, они знали, но что и тамада-ведущий тоже будет в гипсе, был для них сюрприз.

А один раз я проводил корпоратив для Управления юстиции на корабле, спонсировал праздник муж какой-то сотрудницы, и заказчик попросил меня, когда будет стоянка, предложить желающим порыбачить. А в это время под кораблем будут сидеть водолазы и насаживать на крючок или стерлядь, или осетра. Как они там этот крючок увидели, не понимаю, но пару рыбин «рыбаки» вытащили. Были, правда, сконфужены, ведь о такой «удаче» они предупреждены не были.

На одной из свадеб, которые я проводил, был журналист из газеты «Вакансия». Он хотел написать статью про профессию тамада, пришел ко мне в гости, 2 часа меня пытал, и в результате на свет появилась статья «На чужом пиру... работа» с моей фотографией и моими умозаключениями по поводу этой профессии. Было приятно.

Старая гвардия

С первым тамадой я познакомился на своей свадьбе во времена моей работы в «Космосе». Председатель Пшеничный любил тамадить сам и, увидев на свадьбе низкорослого армянина по имени Ахиллес, которого я нанял в агентстве свадебных услуг в качестве тамады, предложил дать ему денег и отпустить. Думаю, и Ахиллес был бы рад этому, но так как Пшеничный тамадил на всех наших пьянках, причем довольно однообразно, ибо кураж получал только он, я решил устроить между ними соревнование. Местами это было очень классно, особенно когда они, не сговариваясь, развели нашего плотника Петровича на свадебный торт.

Моя жена, работая видеооператором, позднее встретилась с Ахиллесом на одной свадьбе. Он рассказал, что несколько лет назад повредил пятку и 3 месяца не мог работать. Вот и не верь после этого в легенды!

Кстати, смешные случаи были и в работе Лены. На свадьбах частая проблема с туалетами, катаются по городу в лимузине, пьют шампанское... И вот на остановке все подружки невесты помчались искать туалет, к Лене подходит парень из гостей и спрашивает: «Вы отлили?» Ленка думает: «Дурак какой-то», — и молчит. Он снова: «Так вы отлили?» Поняв, что от него не отвязаться, она зло бросает: «Да!» Он не уходит, небольшая пауза, потом говорит: «А я, между прочим, Лилин брат!» От Лили! Оказывается, Лиля — это имя невесты, брат, видимо, желал познакомиться с симпатичной видеооператоршей, а она как гавкнет!

Вспоминая мои первые годы работы тамадой, нельзя не вспомнить тамаду Нину Ивановну, с которой я иногда работал в качестве диджея и музыканта. «Ой, вы мои хорошие, какая невеста красавица, а жених — просто орёл», — слащавым, но очень артистичным голосом ворковала она. И тут же, подойдя ко мне, говорила вполголоса: «Вот невеста, зараза, не хочет доплачивать, а жених-то вылитый крокодил».

На свадьбу она приглашала будущих заказчиков и говорила им: «Ну, эти молодожены просто пожадничали, а у вас-то будет все по высшему разряду».

Ни с одного банкета Нина Ивановна не возвращалась пустой. И сама нагуляется, и своей собачке возьмёт; по объемам закусок, которые она набирала со стола, видимо, у нее жила собака Баскервилей. Причем собачка была ещё и пьющая, так как ее хозяйка редко уезжала домой без пары бутылок алкоголя. Нина Ивановна была заслуженной артисткой России, обладала артистическим талантом, всегда делилась добычей «для собачки», я, вначале, отказывался, потом понял, что никакой собачки нет.

Ленка тоже работала с Ниной Ивановной и рассказывала, как было смешно и неловко, когда «для собачки» эта тамада забирала со свадьбы бутылки коньяка и шампанского. Вначале у нее было много заказов, часть она даже передавала мне, потом ее реноме сильно упало, да и конкуренция выросла.

Гулял в ту пору анекдот — на армянской свадьбе тамада работал с новым микрофоном, старый был ручной, а дали ему головной, который крепится на голову и постоянно включен. Тамада к такому не привык, поэтому он в руке держит старый и говорит в него, хотя звук идёт в головной: «Дорогие друзья! Сегодня прекрасный праздник! Сегодня свадьба у нашего друга Артура и...» (забывает имя невесты, отодвигает микрофон, наклоняется к диджею и спрашивает его (на весь зал): «Как эту блядь зовут?» Не удивлюсь, если это правда.

Врачи и пациенты

Люблю проводить праздники для медиков, с юмором у них всё в порядке, с интеллектом и тем более. А когда на банкете присутствуют и врачи, и люди, далёкие от медицины, я рассказываю им такую историю: «1 января пришел доктор на работу, пациентов нет, ему скучно и он ставит диагноз по каждой песне, которую слышит по радио. Ну, например: "Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня?"» И устраиваю соревнование между медиками и пациентами — кто точнее поставит диагноз. Забавно, но пациенты чаще побеждают.

А с медиками я столкнулся сразу после моего бесславного возвращения в Петербург. Из Москвы я вывез разочарование в столичных жителях и слегка увеличенную грудь. Направили меня для изучения в Первую медицинскую клинику при мединституте, и когда уже устали демонстрировать студентам мою грудь, решили ее отрезать. Ну, или что там наросло внутри. Анестезиолог спросил меня, какой я хочу наркоз — грустный или весёлый? Грустный — это когда голова будет утром трещать, а весёлый — все будет легко и приятно. Грустный бесплатно, весёлый за деньги. Разумеется, я выбрал веселый. Помню, как везли меня на каталке, свет над головой, укол... Глаза открываю, утро, голова и вправду не болит, грудь, конечно, побаливает.

Но, странное дело, все врачи смотрят на меня и улыбаются, вот, думаю, черт возьми, что они, все договорились, что ли? Мало того, и все медсестры улыбаются, с чего это, думаю? Может, у меня что-то смешное нашли, кроме выросшей груди? Может, ещё что-то выросло? Что-то смешное. Да вроде нет. В общем, целый день провёл я в тревоге, вечером лечащий врач рассказала. Оказывается, я под этим веселящим наркозом ни на минуту не умолкал, рассказал всю свою жизнь и всех врачей позвал на праздник, который я устрою, как только они закончат операцию. Обещал найти женихов для незамужних, провести свадьбу, написать песню и много-много всего.

В общем, насмешил всю больницу.

Пока гулял по больнице, нередко слышал вопрос: «Ну, когда гулять-то будем?»

Лечащий врач у меня была совсем молоденькая девушка. Я подумал, что ее надо как-то отблагодарить, и в последний день со словами благодарности протянул ей какую-то крупную купюру. Денег я раньше врачам не давал, было немного неловко. Она вдруг стала энергично отказываться, покраснела, я, думая, что делаю что-то не так или вдруг там какая-то скрытая камера снимает, нерешительно пробормотал: «Ну, как хотите...» — и убрал деньги. У нее меняется лицо, и она через несколько секунд говорит: «Впрочем, давайте.» Ну, какой же я дурак! Если женщина говорит «Нет», это значит «Да»! А праздник для врачей я провел, и не один, работал для самых разных больниц и медицинских центров, а вот этой клинике так и остался должен.

Работа для головы

Наша жизнь так устроена, что хорошее и плохое могут со временем поменяться местами. То, что меня выгнали с 3 курса педучилища, мне казалось трагедией, а обернулось благом. Конечно, педагогика не была моим призванием. Моих сокурсников судьба разбросала по сёлам Коми-Пермяцкого округа, кто-то остался в Кудымкаре. А кто-то живёт в деревне Поносова, в которой нет интернета (прочитал в группе сокурсников в «Одноклассниках»).

Название деревни по созвучности с моей фамилией так меня заинтересовало, что я нашел описание этой деревни в интернете, цитирую:

«Деревня Поносова, Егвинского района, Коми-Пермяцкий округ.

История этой деревеньки очень интересная. Упоминается она аж с 1666 года. В ней тогда жил Афонка Леонтьев сын Помосов с сыном Петрушкой. В 1700 году она уже называется Пердитова.

Позднее из неприличного названия "случайным" образом выпала одна буква. То же самое произошло и с названием речки, возле которой стояла деревенька. Она стала называться Перитовкой.

Позже название этого населенного пункта было изменено на Поносова. Распределили бы меня в эту деревню и жил бы я учителем начальных классов Амосов в деревне Поносова.

Вспомнилась сумасшедшая соседка со второго этажа, которая уверяла, что мы затапливаем ее и пускаем газы (при этом мы живём на первом этаже). А однажды, встретив меня в подъезде, она вперила в меня трясущийся указующий перст и завопила: «Я знаю! Ваша фамилия Жопиковы!»

Видимо, она думала, что я из той деревни.

Так вот, если бы все было хорошо и я закончил бы педучилище и уехал учителем в деревню... но, к счастью, все было плохо, и меня выгнали. Что обернулось большим благом.

Одна знакомая сказала, что мне с женой повезло, так как мы оба пофигисты. Думаю, это я ее заразил, брал, вроде, другую. Когда мы начали ездить по разным странам, я убедил ее ездить «дикарями», и она была от этого дела не в восторге, но потом оценила, насколько интереснее рассказывать подругам о наших приключениях по сравнению с поездками по типу «Все включено».

А началось все с юриспруденции. После работы бухгалтером и риэлтером работа тамадой оказалась слишком, скажем так, малозатратной для ума, хотелось чем-нибудь занять мозги. И, неожиданно для себя, я поступил в Российскую Правовую Академию на заочное отделение. Учиться мне понравилось, многое потом пригодилось. Правда, без шпаргалок не обходилось, но я добросовестно учил и был твердым «хорошистом». На практику меня отправили в районный суд нашего Василеостровского района, где я переквалифицировался в швею, ибо моя работа заключалась в подшивании папок с делами.

Но ещё до практики мне пришлось побывать в суде в качестве истца. Я помогал теще продать ее квартиру в Бернгардовке и купить в Санкт-Петербурге. И во время этой временной вилки начали резко расти цены на жилье. Я успел купить квартиру, где был прописан отец продавца, который лежал в психдиспансере и которому сын обещал купить комнату. Вариант был не важный, но на другое денег не хватало, цены росли как на дрожжах. Причем я купил вначале только половину квартиры за сумму меньшую, чем стоимость половины квартиры. Позже купил и вторую половину, взяв расписку, что продавец на эти деньги обязуется купить комнату отцу (он не был собственником).

Кроме того, понимая, что никакой комнаты может не быть, и это будет большая проблема для нас, я удержал из суммы 3000 долларов и написал на них расписку, что обязуюсь их выплатить при выписке отца.

По закону Мэрфи, если есть вариант случиться плохому — оно случится. Никакой комнаты они не купили, и я подложил теще свинью, купив ей комнату с прописанным в ней психом. Мало того, из психбольницы юрист написал на меня заявление в прокуратуру, и началась у меня такая веселуха, только держись! Но разобрался, пообещав прокурорским работницам найти женихов. (серьезно).

Помощница прокурора, узнав, кем я работаю, пожаловалась, что и она, и подруги разведены, и деньги есть, и квартиры, и машины, а настоящих мужчин нет. А я собирался службу знакомств открыть. Набрехал ей, конечно, что они вне очереди пойдут. В общем, с прокуратурой разобрался, поехал в психдиспансер, познакомился с главврачом, поговорил... И решил вопрос с выпиской отца покупателя, конечно, не бесплатно. А на жену продавца квартиры подал в суд, так как расписка была написана на нее. В общем, суд выиграл.

Через 3 года я стоял в суде уже в качестве ответчика по расписке на 3000 долларов, которую я дал покупателю. Сумев убедить судью, что эта расписка недействительна, я, отдав продавцу исполнительный лист на иск, выигранный у его жены (они к тому времени развелись), в обмен получил отказ от иска, что было равносильно победе. Все это было интересно, а главное — нашлась работа для головы, после бухгалтерских схем и головоломок она скучала. А дела для суда находились.

Как-то раз мы не улетели по путевке в Арабские Эмираты, Ленке не успели оформить визу. Долго я судился с турагентством и туроператором, причем судьей была та же, что и по делу о расписке. Она уже меня ненавидела, практику я проходил в этом же суде. На последнее заседание я пойти не смог, решив, что дело выиграно и осталась только формальность — присутствие истца, отправил Лену, а сам поехал проводить очередную свадьбу. Прихожу домой и узнаю — мы проиграли. Да ещё и Ленку дурой выставили.

Подал я апелляцию, и в городском суде, против меня выступали и адвокат турагентства, и юрист туроператора, но суд я выиграл. И получил 90000 халявных рублей. Особенно было приятно утереть нос «Библио-Глобусу», это серьезный противник.. Мы решили выигрыш потратить на что-то запоминающееся и не материальное, тут же купили билеты в Мексику и улетели. Вот и появился незапланированный источник финансирования наших путешествий.

Ещё раз 5 я выигрывал иски у турагентств и туроператоров, даже выиграл иск у бахрейнской авиакомпании и, что самое невероятное, получил от них деньги, в чем сомневался весь адвокатский форум.

Выиграл еще беспрецедентный иск к компании-застройщику за вид из окна. Но тут я свалял дурака, когда оставалось полгода до окончания института, я его бросил. До сих пор не понимаю, почему я это сделал, к этому времени я уже помогал и своим знакомым с судебными тяжбами, в общем, работал юристом для друзей. И когда мне в городском суде сказали, что вышел закон, по которому у представителя истца во второй инстанции необходим диплом о высшем юридическом образовании, у меня отвисла челюсть. Так я и остался юристом без диплома.

Горе-фарцовщики

Если у кого-то жизнь чёрно-белая, как зебра, то у меня, как цыганское одеяло, в пятнах такого цвета, что не разберёшь, хорошо это было или плохо. Вот, например, что это за пятно серо-буро-малинового цвета? А, это моя первая поездка за границу, в Турцию. И не на отдых, а на работу. А дело было так:

Одна знакомая, звали ее, кажется, Маша, подговорила меня заняться бизнесом, поработать челноком и съездить вместе с ней за товаром в Турцию. Маша была маленькая, лупоглазая, страшненькая, вид имела деревенской простушки, но убеждать умела. И я согласился. В наш синдикат вошли ещё дядя моей жены Витя и сестра Маши Таня. Ленка не особо хотела меня отпускать, но как увидела этих сестер, успокоилась. С трудом, но всё-таки набрали мы с Витей по 3000 долларов и поехали в Турцию.

Ехали мы на поезде, через Болгарию. И тут Витя всех поразил. Он храпел так, что послушать его приходили пассажиры из других вагонов, причем он умудрялся делать это не только ночью, но и днем. Но храпел так музыкально и виртуозно, что соседи не обижались. Более того, стал местной достопримечательностью нашего вагона.

И приехали мы в славный город Стамбул. Город мне совершенно не понравился, грязный, на улицах кучи мусора, машины ездят без всяких правил, все сигналят, светофоры не работают. Все как в фильме «Брильянтовая рука». Как я потом понял, это был такой район Стамбула, где закупаются наши фарцовщики, типа нашей Апрашки.

Мария с сестрой чувствовали себя тут как рыба в воде, а мы с Витей ничего не могли понять. Какой товар хороший, какой выгодно брать, мужской или женский, в общем, набрали все, что нам сёстры насоветовали. И трусы женские, и духи, и ещё куча непонятно чего, как нам говорили, «влет уйдет». Ночевали мы в скромном отеле, и тут сестры, выпив водки, начали нам откровенно намекать, что торговые дела неплохо бы разнообразить интимными. Но как сказал Витя: «Нам столько не выпить», — и вопрос был снят.

В общем, накупили мы всякого барахла, истратил все деньги, и тут, наконец, поняли, зачем эти сестры-зайцевы так хотели, чтобы мы поехали. Им нужны были бесплатные грузчики. А таскать приходилось много, да и товара у них было не в пример больше, чем у нас. Когда ехали обратно, наше купе было забито товаром до верхних полок. Вообще, фарцовка — это жуткая работа, перед каждым пресмыкаешься, всех боишься, каждый тебя норовит обдурить. Таможенники на границе с Белоруссией на станции Пыталово (!) собрали с каждого из нас, по-моему, по 150 долларов, как нам рассказали, каждый поезд им платит по 15000 долларов. Говорят, в каком-то городе есть памятник мешочнику, а надо бы поставить памятник фарцовщику.

Жены раскритиковали наш товар и оказались правы. Мы задолбались его продавать, не помню, как Витя избавился от своего, а я арендовал торговое место на вещевом рынке и по очереди с Ленкой стоял там, продавал женские трусы и дезодорант в баллонах, похожих на гранаты-лимонки. Несмотря на низкую цену, их никто не брал. Деньги, в принципе, мы отбили, вернее, просто вернули свое, но реализовывали товар несколько месяцев. Так что всю выручку мы благополучно проели и больше фарцовкой не занимались.

Не состоявшаяся битва с соседом

Однажды я парковал машину во дворе. Сосед с 5 этажа, распахнув окно, отчаянно обматерил меня. Я даже не помню, что ему не понравилось. Он работал таксистом, и, видимо, ему показалось, что я не так поставил машину. Мы поругались, и он даже обещал выйти и разобраться со мной. Был он, как и частенько, под мухой. Я думал, что он сейчас спустится со своего 5 этажа, и драки не избежать. Как у застарелого очкарика, мои колени заходили ходуном. Успокаивал я себя тем, что в то время я уже сделал операцию на глаза и поэтому без очков тоже что-то видел. То есть мог драться без очков, но, конечно, не умел. Сосед не пришел, но, как я понял, драться все равно придется. И я начал готовиться.

К этому времени я купил на Авито здоровую боксерскую грушу, повесил ее в большой комнате и со зверским видом стал ее избивать. Очки я всё-таки носил, но со слабыми стеклами, понимая, что драться придется без них. Когда лупил грушу, я их снимал.

Кроме того, я попросил своего знакомого, который, как мне казалось, больше всех в этом разбирается, показать мне несколько приемов или ударов, которыми я точно свалю своего соперника. Тот, к счастью, был ненамного больше меня, правда, пошире. В общем, подготовив себя и физически, и духовно, я стал ждать. Но сосед не шел. И мы даже не встречались, хотя раньше в подъезде часто пересекались. Машину его я тоже что-то не видел. Я даже обрадовался, не очень-то хотелось мне ходить с синяком, а то, что фингал мне поставят, я почему-то был уверен. И вдруг — захожу в подъезд, а навстречу сосед. Ничего не говорит, можно просто пройти мимо. Но что-то зацепило. Тварь я дрожащая. Или имею право. Беру его за рукав и со вздохом: «Пойдем». Он недоуменно: «Куда?» Говорю: «Ты хотел со мной подраться?» (на самом деле фраза звучала по-другому, но мат пропустим). Он: «Когда?» Я начинаю вспоминать и смотрю на него в недоумении. Какая разница, когда. Наверное, месяц назад. Я с той поры только об этом и думаю. Напоминаю ему детали. Он мне: «Извини, пьян был, не помню.»

Кстати, когда я с ним говорил, я снял очки, а без них с меня всякая интеллигентность спадает. И на вас смотрит отмороженное лицо с косым взглядом. Видимо, эта метаморфоза произвела на него впечатление. Может, он и правда по пьяне орал что-то из окна и забыл. Не знаю. В любом случае, я был рад и доволен.

Мексиканские крокодилы

Мексика была первой страной, куда мы полетели на выигранные по суду деньги от туроператора. Я успел предъявить исполнительный лист в банк «Библиоглобуса», и прежде чем «библики» успели опомниться, с них сняли всю сумму по иску. Мы решили, что с такими деньгами надо расставаться легко, и решили поехать дикарями в Мексику. Тем более подвернулись очень недорогие билеты.

Прилетели мы в Канкун, а гостиницу я забронировал в городке Плайя-дель-Кармен. Пока ехали из аэропорта на автобусе, меня разочаровала местная фауна. Ощущение, что едем по Краснодарскому краю. Видимо, не меня одного. Рядом ребёнок все время спрашивал: «Папа, а где Мексика?» Папа растерянно молчал. В Плайе (буду так называть для сокращения) мы взяли рикшу. Он клятвенно пообещал, что знает, где наш отель, а потом начал расспрашивать всех прохожих, где он находится. С трудом, но добрались.

Языка мы не знали совершенно, ни английского, ни испанского. Переводчиков в телефоне тогда не было. Объяснялись, в основном, на пальцах.

Русского языка во всем городе мы не слышали 3 дня, пока не наткнулись на пару русских туристов, очень странных. Они боялись фотографироваться и вообще как-то шифровались.

Мы пошли гулять по городу. Оказывается, в этот день была Пасха. В церкви стояла толпа детей, шла служба. А потом один пацан вдруг что-то закричал, а все подхватили. Потом другой что-то заорал, и снова все его поддержали. Как будто кричалка на стадионе.

А ночью мы увидели пасхальное шествие с религиозными платформами под звуки барабана. Это выглядело даже жутковато.

На следующий день я договорился с одним хозяином лодки о рыбалке. Он предложил найти ещё 2-3 человек, чтобы было недорого. Я решил поискать рыбаков в нашем отеле. Написал объявление (перевел через Гугл-переводчик) и повесил на ресепшене. Но что-то перевод не удался. На меня смотрели, как будто я предложил гей-вечеринку на лодке. Так что никого я не нашёл.

Мы поехали смотреть черепах в бухту Акумаль и познакомились с одной интересной семьей. Это была молодая красивая пара из Иерусалима. Когда-то они жили в России. Девушка совсем плохо говорила по-русски, но фразу «А моя мама бухала», как мы думали, мы поняли и пожалели несчастную дочь непутёвой мамаши. Оказывается, она говорила, что ее мама из Бухары.

Посчитав, что Букинг с нас снял деньги, мы так и не рассчитались за три дня, прожитых в первом отеле. Но в отместку нас кинули со вторым отелем. В третьем мы прожили 2 дня по цене одного. Уф, все и не упомнишь. Где будем завтра ночевать, не знали. Сплавали на 2 дня на Остров женщин, потом поехали в Канкун.

Остановились в хорошем отеле рядом с лагуной. Ночью я пошёл на рыбалку. Развернул удочку, наживил кусок колбасы и забросил. И вдруг смотрю плакат на берегу — нарисованный крокодил и перечеркнутая рука с едой. Интересно, думаю, это крокодилов не кормить, что ли? А где эти крокодилы, неужели в лагуне? Тут у меня как клюнет! Дёрнул, тащу. Тяжело идёт. Ну, точно, думаю, крокодил. Зуб на зуб не попадает. Ленка кричит: «Бросай удочку!» Ладно, думаю, если башка крокодилья из воды покажется, брошу. Оказалось, рыбка, да и не такая уж здоровая. Это меня ж так плакат напугал. А крокодилы и правда там в лагуне плавали. На следующий день мы их видели. Как они там с людьми уживаются — непонятно. Говорят, что это кайманы. Не совсем крокодилы, но разницы я не увидел.

В Канкуне мы встретили странную пару из Выборга, они жили в нашем отеле и предложили общаться только с ними, потому что все остальные — олигофрены, и начали рассказывать про всех разные гадости. Как всегда, оказалось все наоборот. Его, обкуренного и обдолбанного, задержала полиция. Он отдал все деньги, ждал перевода из России и искал виновных в его бедах. С огромным трудом мы смогли от них отделаться.

В конце поездки почти за 200 долларов я все-таки попал на троллинговую рыбалку. Никакого марлина мы не поймали. После троллинга остановились и стали ловить тунца. Матрос забросит удочку, подсечет и даёт мне: «На, тащи». Что это за рыбалка? Да ещё за 200 долларов! Я забрал у него удочку и стал рыбачить сам. Добычу поделили между рыбаками. Кто-то не брал, но я взял. Так как мы готовили в отеле сами, жена была довольна таким уловом.

Но мое незнание английского здесь проявилось в полной мере, русских не было ни одного человека. Всех рыбаков собрали на большой поляне, распределили по катерам, а по окончании рыбалки просто высадили на берег. Как добираться до города — неизвестно. А расстояние километров 30. Причем стоят какие-то группы людей и чего-то ждут. Наконец, какой-то американец, поняв, что я ничего не понимаю, взял меня за руку и подвел к небольшой очереди. Оказывается, развозка была бесплатная, скоро пришли автобусы и развезли нас по разным городам. Эх, плохо без языка!

Наш дом

Я считаю себя человеком не глупым. Но есть люди, которые гораздо умнее меня. Например, это моя жена. Она так хитро построила нашу жизнь, что работать ей не надо, мало того, получается, что это я ее попросил уйти с работы. У женщин вообще удивительная логика, из всей цепочки слов и событий они вытаскивают одно, которое выгодно им, и используют его на все 100. Как-то раз мне на трассе попалась дама на машине, которая выезжала с парковки, пардон, задом, не видела мою машину, и мне, чтобы не врезаться во встречку, пришлось слегка чиркнуть ее. Так она такое написала в объяснительной, что даже ГАИшники обалдели. В общем, женщина всегда права. Поэтому стоит мне подать голос, как звучит фраза «Миша счастлив в браке!» и я не возражаю. Себе дороже. Как сказала одна подруга: «Вам повезло, что вы оба — пофигисты.»

Иногда моя жена работает видеооператором на свадьбах, но это бывает редко, и она на работу отправляется с таким видом, что мне становится совестно. А вдруг ее спросят, сколько мегапикселей в матрице видеокамеры? Какая максимальная диафрагма? В какой программе монтирует фильм?

Когда-то моя мама работала геофизиком и, как она рассказывала, ничего в этом не понимала. Тем не менее проработала 25 лет, получила квартиру и медаль. И никто ничего не заметил. За нее все делал ее начальник, тихий, незаметный человек.

Но в чем моя жена бесподобна — это в гостеприимстве. Этим она подкупает всех всегда. Помню, как Пшеничный сказал про нее: «Это настоящий бриллиант». Готовит она, конечно, здорово, но наш сын Игорь, когда ходил в детский сад, все был недоволен ее котлетами. Он все рассказывал, какие вкусные котлетки дают в детсаду, и, устав объяснять, однажды принес пару штук прямо в кармане. Вытащил раздавленные, грязные и сказал: «На, мама, попробуй, какие должны быть котлетки.»

Лет 20 назад, в Новый год, я решил провести праздник для всех соседей нашего дома. Вообще у меня было желание провести свой День Рождения в подъезде, расставить столы для фуршета, поставить аппаратуру. Заходит, например, человек в подъезд, идёт себе с работы, усталый, а тут — бац! в подъезде праздник! И ему наливают, и угощают, и знакомятся, и... в общем, много хорошего, а чего — не знаю. Полная импровизация.

Но, думаю, это было бы здорово.

Такой День Рождения я не устроил. Ленка отговорила. А жаль. Но, тем не менее, Новый Год получился на славу! Вытащил во двор аппаратуру, светомузыку, набежала куча народу. Шампанское пили ящиками, причем покупали мои друзья, а пили уже непонятно кто. Были и Дед Мороз, и Снегурочка, и танцы, и хороводы. Приятно вспомнить.

И вот недавно, когда в Новый Год не было работы, я решил повторить тоже самое.

Правда, вместо всей аппаратуры взяли только одну колонку. Но получилось слабое подобие. Народ почти не участвовал. Провел, так сказать, праздник для своих. А вспоминая предыдущий праздник, оказывается, многие думали, что его организовал муниципалитет. Вот что обидно. Никто не оценил!

А в другой Новый Год мы с друзьями нарядились Дедом Морозом, Санта Клаусом, Снегурочкой и пошли на улицу поздравлять народ. Причем Снегурочкой был Вадим, роста под 2 метра. В костюме Снегурочки он смотрелся пикантно. Каждый выступал в меру своих способностей. Дед Мороз и Санта Клаус поздравляли прохожих с Новым Годом, а Снегурочка, томно улыбаясь и играя глазками, предлагала мужчинам отдохнуть. Мужчины терялись и угощали ее разнообразными напитками. Рядом с нами скакал наш боксер Корд, стараясь лизнуть любого, кто попытается его погладить. Было весело!

Интересно, что Корд не ко всем был так благодушно настроен. Помню, поднимались мы по лестнице, и нам навстречу шла компания ребят бандитской или спортивной наружности. Наш вечно доброжелательный Кордик на них так смотрел, что они просто прилипли к стенке. Боксер боксера понимает.

И все наши собаки обожали гостей. Двоюродный брат из Москвы несколько раз привозил к нам компанию человек по 10 на выходные. Ленка всех кормила, как-то умудрялась всех разместить, найти всем постели. И все равно гости были в восторге не от нее, а от нашего боксера Корда, который своим дружелюбием и гостеприимством превзошел хозяйку, целовался со всеми и лез ночевать к каждому. Ленка, видимо от скромности, так не делала.

Слоны Тайланда

Все знают выражение «Доволен как слон». Но по-настоящему довольных слонов я видел только в Таиланде. Впрочем, об этом по порядку.

Когда мы вышли из самолёта в Бангкоке, было ощущение, что мы попали в баню, причем в которой поддавали на каменку настой из самых необычных трав и фруктов, сладковато-тропических. К нему примешивается запах морепродуктов, чего-то совсем непонятного и даже легкий аромат дерьмеца. И все это так перемешано, что даже не понять, нравится этот коктейль или нет.

Первый день во многих странах вызывает разочарование, особенно когда лететь более 10 часов. Также было и в Таиланде. Грязные, темные улицы, связки проводов свисающие со столбов, мутное море и серый песок на пляже — вот что мы увидели в первый вечер в Паттайе.

Но утром все меняется в лучшую сторону. И море чище, и песок белоснежнее. И солнце светит. И постепенно приходит состояние умиротворения. Кажется нормальным, что люди улыбаются, что утром хозяйка крошечного кафе молится прямо на улице фигурке Будды, поставленному на маленький столик, а ты садишься в тук-тук (коллективное такси) и едешь на пристань, чтобы плыть на остров. А в тук-туке нарисован запрещающий знак — девушка, делающая миньет, перечеркнутая красной линией.

У тайцев есть понятие «Сабай, сабай», выражающая состояние «мне хорошо» или «все отлично» или «расслабься», которая отражает философию безмятежности и гармонии с окружающим миром, когда нет спешки и тревог. Никакой пунктуальности они не признают, удивительно еще, что автобусы ходят по расписанию. Хотя известен случай, когда на экскурсию автобус опоздал на 2 часа и экскурсовод долго пилила водителя-тайца. А кончилось все тем, что посреди дороги водитель вышел из автобуса и не вернулся. Сколько, думаю, туристов мечтало об этом!

Слонов мы видели и в Индии, и в Шри-Ланке, но самые довольные слоны были в Таиланде. Первых таких слонов мы увидели в парке Нонг Нуч. Они играли в футбол, причем с истинным азартом. Один слон стоял на воротах, второй бил пенальти. Остальные носились по полю и делали это с большим удовольствием. Но особенно нас рассмешил маленький слоненок. Он с другими слонятами стоял отдельно в загоне. Их выход должен был состояться немного позже. Но в том, что их выход будет, слоненок не сомневался. Терпел он из последних сил, подбегал к решетке, трубил, пробегал круг, возвращался, снова задирал хоботок. Разве что на задние лапы не вставал.

И когда решетка поднялась, как же он помчался на поле!

Удивило, что желающих попасть на массаж от слона среди туристов оказалось немало. Как представлю, что на меня опускается нога размером со столб, как-то не по себе. А народу нравилось.

Когда пришло время прощаться, все слоны с погонщиками на спине выстроились в одну линию и начали принимать угощение от посетителей. Бананы они засовывали себе в рот, а деньги передавали наверх погонщикам. И довольны, как слон, были все.

Мы брали экскурсию на реку Квай и там катались на слоне. Нас была целая группа туристов. Слоны шли друг за другом, а когда они переходили речку, набирали в хобот воды и обливали тех, кто шел впереди. И мне показалось, что слонам это нравилось. Туристам, правда, не всем.

В том, что слонам нравится обливать из хобота людей, я убедился, когда мы приехали в Таиланд на Китайский Новый Год. Обливание водой на Новый Год — это знак добрых пожеланий, добра, процветания, а также смывания грехов.

Но в Таиланде из этого устроили шоу. В парке стояли огромные бочки с водой, куда слоны время от времени подбегали и засовывали хоботы, а потом по команде погонщика выбирали зазевавшегося прохожего и окатывали его с головы до ног. Причем иногда даже гнались за ним. Как погонщик объяснял слону, кого он хочет «поздравить с Новым Годом», ума не приложу.

Народ с воплями разбегался, но слоны явно вошли в азарт, и победный рев слона означал, что он смыл грехи с очередного ротозея. Особенно слоны полюбили Ленку. Меня пару раз окатили и все. А за ней гонялись 3 или 4 слона. Варианта 2: или она понравилась погонщикам слонов, или нагрешила столько, что ее грехи можно было смыть только с помощью стиральной машины.

Интересно, что слоны во время этой водяной охоты еще ужасно срали. Слово «какали» тут, извините, не подходит. Они прямо на бегу наваливали огромные кучи, поэтому картина была какая-то сюрреалистическая: за тобой гонится огромный слон, срет на ходу, а ты убегаешь, стараясь не влететь в огромные кучи слоновьего говна.

У меня даже мелькнуло подозрение, что слоны гадят не просто так, а своеобразно, по-своему, по-слоновьи поздравляют людей с Новым Годом. Только попасть не могут.

Вас тоже съедят

Зашли мы как-то с приятелем в рюмочную и выпили. Чувствуем — не хватило. Зашли в магазин и взяли ещё.

Тут надо пару слов сказать о приятеле, человек он не совсем обыкновенный. Дружим лет 30 и в ситуации попадали разные. Любили мы с ним выпить в моей машине, ну, разумеется, когда уже приехали. А во время выпивания устроить этакий стихотворный батл: кто лучше напишет про... Ну, тут как у чукчей: что вижу, о том пишу. Писали и про фонарь на столбе, и про осень. К сожалению, он перебрался в Сочи, повторить такое было не с кем. А жаль.

Достигнув благодушного состояния написания стихов, машины мы не обнаружили, поскольку она стояла в Василеостровском районе (где я жил), а выпивали мы в Центральном районе. Зато обнаружили, что нас стало трое. Какой-то мужичок к нам присоединился, даже показался нам интересным. И дальше выпивали мы втроём. Он, кажется, что-то преподавал в школе. По-моему, вел уроки труда или физкультуры. Раньше он занимался чем-то другим и все нам рассказывал, что его съели более молодые. И нам он предсказывал такую же судьбу. Дескать, придут молодые, зубастые и выкинут нас на помойку, независимо от того, чем мы занимаемся. Хоть и выпили мы немало, а разговор этот запомнился.

Работая ведущим праздников, я этого мужика вспоминал довольно часто. В нашей работе возрастной ценз очень важен. Выбирая ведущего на свадьбу, невеста выберет более молодого, желательно красивого, и, часто, без очков. И их много. Все кинулись в эту сферу.

Вообще, мне интересно наблюдать смену своих профессий. Когда я работал главным бухгалтером, я как сыр в масле катался. Ибо — нас было мало. Но открылись сотни бухгалтерских курсов, и тысячи безработных девушек заполонили ряды бухгалтеров. И, разумеется, востребованность профессии упала. Мало того, мужчине-бухгалтеру устроиться стало сложнее, так как он больше просил. Я переметнулся в недвижимость. Это было золотое время! Я успел что-то ухватить от этого пирога. Но сотни агентств объявили набор в агенты, и, разумеется, сотни безработных девушек и мальчиков кинулись осваивать азы риэлтерства.

Когда я начинал работать тамадой, я работал 5 дней в неделю. Так было много заказов. Я считал, что наконец-то я нашел то, что искал. Ну, дальше вы поняли. Читай выше.

Разумеется, заказов стало меньше, чем в начале карьеры. Но почти не стало неудобных заказов. Это когда, ну, совсем не твоя аудитория. Как, например, папа невесты пригласил меня вести свадьбу, и при встрече молодоженов невеста в слезы. Она не хотела, чтобы на свадьбе был тамада.

Теперь 80% заказов — от тех, кто был на моих праздниках. И мне при встрече не надо пыжиться. Вот другого слова не найду.

С годами я научился главному — легко относиться и к наличию заказа, и к его отсутствию. Ведь кайф можно получать и от работы, и от отдыха.

Но интересная метаморфоза произошла внутри меня. Лет через 8-10 работы тамадой я начал «выгорать». Осенью, после всех свадеб, я приезжал на море один, в нашу квартиру в Магри, и дня 2 лежал пластом на пляже, никого не мог видеть, так уставал от людей. Мне стало интересно, а как священники не устают выслушивать исповеди от сотен прихожан, я даже как-то спросил об этом одного из них. Ответил он и, наверное, банально, и правильно: «Надо любить людей. Даже если не хочется».

Как ни странно, это помогло, я взглянул на свою работу с другой стороны. Правда, не всегда это легко, особенно к концу работы, когда накопилась усталость, а тебя не то что не покормили, а даже воды не предложили, и пьяные, толстые и возрастные дамы возмущаются тем, что я с ними не танцую, тут бывает сложно не то что полюбить, а просто удержать улыбку на лице. И это была 2 стадия, более правильная, чем вначале. У меня даже появилась мечта собрать всех молодоженов, свадьбы которых я провел, на огромной поляне, даже сон такой приснился. А это под 1000 человек.

Сейчас я нахожусь на третьей и, как мне кажется, наивысшей точке восприятия своей профессии. Я кайфую. Кайфую от того, что могу импровизировать словами, играть на разных инструментах, от того что могу на равных общаться и со слесарем, и с доктором наук, благо жизненный опыт позволяет. Конечно, в это состояние надо войти, и это не всегда просто, но народ, если чувствует, что я кайфую, это ценит особо. Это передается и им.

Иногда я жалею, что ушел из бухгалтерии, наверное, был бы сейчас богаче, да и профессия главного бухгалтера почетнее тамады. Но, грех жаловаться, моя жизнь и интересна разнообразием. Вот, книгу пишу.

Итальянский эксперимент

На серебряную свадьбу мы уехали в Италию. Если Ленка мечтала о романтическом путешествии, то я ее жестоко надул. Когда мы сидели на плитах Испанской площади в Риме и попивали прямо из бутылки недорогое итальянское вино, она сказала, оттопырив нижнюю губку: «Ну, спасибо, милый, за свадебный подарок.»

А я считал, что все прекрасно и она счастлива. На календаре был февраль. Мы из ледяного Петербурга перенеслись в солнечный Рим, а впереди была Венеция.

Хозяйка, у которой мы жили в Риме, была удивительно громогласна. Причем, видя, что мы не понимаем ни по-итальянски, ни по-английски, она старалась говорить еще громче, видимо, думая, что это поможет.

Два дня мы гуляли по Риму, а потом улетели в Венецию. В Венеции был дубак, но самое главное — мы никак не могли найти наш отель, который заказали на Букинге. Нам помог гондольер, который бросил свою гондолу и начал звонить по телефону, указанному в Букинге. Отель нашли, он был совершенно в другом месте и не с видом на канал, как указано в рекламе, а совсем в другом месте. Пришел представитель отеля, наш соотечественник, вернее украинец, и худо-бедно мы куда-то вселились.

Номер наш был без отопления, так что спать приходилось в обнимку. Впрочем, к нашему празднику это подходило. Не представляю, что делается в Венеции летом, даже зимой там полно народа. Но эти узкие улочки, каналы бесподобны. Мы еще попали в дни карнавала. Многие ходили в масках. Не в больничных, а в карнавальных. Бродили по городу с утра до ночи, попивая вино и слушая моего любимого певца Андреа Бочелли через телефон. Акустика там такая, что было прекрасно слытно. Красота! На площади Святого Марка мы брали какие-то бутерброды, кофе, глинтвейн. Кругом бродил народ в маскарадных костюмах. Вокруг царило всеобщее ощущение праздника. Еда там была дорогая, а одежда дешевая. Мы даже немного прибарахлились.

Потом мы вернулись в Рим. И вдруг во время прогулки по городу у Ленки заболел живот. Что-то не то съела. Пришлось бегом возвращаться в отель. Когда мы проходили мимо магазина сумок, мне пришла в голову мысль, которую тут же озвучил: «Лена, давай купим тебе сумку. Надо же привезти что-то на память из Италии». Обычный человек, если чувствует, как крутит в животе, и, боясь не дойти до туалета, не будет рисковать и останавливаться, даже если ему пообещают подарок. Или будет? Я решил провести эксперимент. Ленка остановилась и помчалась в магазин.

А выбор сумок был огромен. И живот крутит. То, что второй раз такого предложения не будет, она знала. Мы уже должны были ехать в аэропорт. Думаю, грабитель, разбивший стекло магазина и хватающий товар под звук сигнализации, когда у него в запасе только две минуты до приезда полиции, двигался с меньшей скоростью, чем Ленка металась по магазину. Но мысль уйти без сумки даже не приходила ей в голову. Я еще усложнил ей задачу, объявив, в какую цену она должна уложиться. Поэтому задача была не простая — подобрать сумку, которая понравится, подойдет по цвету, размеру и по цене. И, пардон, не обосраться. В конце я уже был сам не рад такому эксперименту. Мало того, и у меня, видимо из солидарности, заболел живот. Все-таки 25 лет вместе. Дело могло закончиться провалом, но Ленка справилась с задачей прекрасно, снимаю шляпу. Правда, бежали мы потом в отель как 2 спринтера.

«Так я жду...»

Моя жена и часть ее родни какое-то время жила в Армении, поэтому и Лена, и теща, и Витя, с которым мы пытались заниматься фарцовкой, знают армянский язык. Но говорить на нем любит только Витя. Правда, мне все кажется, что он говорит на каком-то особом армянском языке. Так, помню, когда мы были в Краснодарском крае, он поймал какого-то армянина на рынке и что-то долго ему рассказывал. Армянин слушал его, потупя взор. Довольный Витя закончил рассказ и ушел. А его собеседник вздохнул и сказал мне: «Да, язык надо учить, сколько уже собираюсь.»

Как я понял, армянского он не знал. Или Витя говорил на таком языке, что он армянский знал, но ничего не понял. Но поскольку Витя говорил настолько убедительно, что армянин усомнился в своих знаниях.

Несмотря на то, что Витя любит поговорить на армянском, его любимая поговорка звучит так: «Нам, татарам, лишь бы даром». Поскольку татарская кровь в нем есть, а вот армянской нет, это звучит убедительно.

И вот как-то раз подвернулась нам путевка в Египет. Именно такая, почти даром, тысяч по 10 на человека. (Эх, какие раньше были цены). Жены наши не могли ехать, и мы решили лететь вдвоем.

В отеле отдыхающих было по пальцам перечесть. Вместо шведского стола выбор блюд был как в столовой: первое, второе и компот, вернее коктейль. С барменом мы подружились сразу. Зная, что хороших напитков нам там не предложат, мы в дьюти-фри взяли литровую бутыль виски и время от времени прикладывались к ней. На пляж нас возили на автобусе, но так было только 2 дня. Так как нас, пассажиров, было всего человек 5, служащие отеля, поняв, что автобус им обходится довольно дорого, предложили нам на пляж ездить на такси, а они будут компенсировать поездку. То есть выдавать нам деньги.

Радости Вити не было пределов. Тут уже не только даром, а нам еще и приплачивают. По-моему, на такси мы так и ни разу не съездили, и до этого нередко ходили на пляж пешком, а теперь сам Бог велел заняться моционом.

На работе я часто спрашиваю, как познакомился юбиляр со своей женой. Вначале рассказывает жена, а потом юбиляр. Причем так, чтобы он не слышал, как рассказывает она. Получается довольно забавно, воспоминания у обоих разные. А сейчас особо не поспрашиваешь, ну, что там рассказать про сайт знакомств. Умение знакомиться, особенно с представительницами противоположного пола — великая вещь. Я ей не владею совершенно, но Витя — безусловный магистр этого дела, причем к этому он не прилагает никаких усилий.

Так я помню в Турции на вещевом рынке, покуда наши жены с вдохновением рыскали по торговым рядам, мы присели на скамеечку у входа на рынок. И Витя начал предлагать им купить товар, который висел рядом с нами, убедительно доказывая, что это самое лучшее, что они смогут найти в Турции, насколько это им идет и вообще непонятно, как они жили без этого. Образовалась прямо толпа женщин, завороженно внимающая Вите. Выручка у продавцов резко возросла, а наши жены, увидя такую картину, немедленно увели нас в отель. Нисколько не сомневаюсь, что товар тут не причем. Такая у Вити харизма.

И в этом я убедился в Египте. Зайдет в море Витя, поплавает. Выходит уже с какой-то дамой. Поплавает другой раз — идет с новой пассией. Прямо вешаются на него. Мне даже обидно. Витя лет на 15 меня старше, а на меня все 0 внимания. Подходит ко мне одна из таких дамочек и спрашивает: «А что, правда Вите 70 лет?» Видимо, Витя устал отбиваться от них и попросил пардону, сославшись на возраст.

Как-то раз перед обедом Витя налил рюмочку виски и говорит: «Господи, благослови!» И собрался выпить. А я стоял в другом конце номера, за шкафом. Витя меня не видел и думал, что в номере он один. Я ему и ответил из-за шкафа, да таким басом, на который только был способен: «Благословляю, Витя. Пей!» Бедный Витя аж поперхнулся..

В конце поездки Витя добился поразительных результатов в области соблазнения женщин. (Разумеется, теоретической части, до практической дело не доходило. Витя всегда оставался верен своей Тонечке).

Зачастую мы ездили на пляж на автобусе соседнего отеля. То есть устроились мы на широкую ногу — нам платил наш отель за такси, а мы ездили бесплатно на чужом автобусе. И вот доехали мы до своего отеля, собираемся выходить, и вдруг какая-то дама говорит Вите: «Так я жду...» — и смотрит многозначительно. У меня челюсть отвисла, мы ее точно раньше не видели, в автобусе ехали 5 минут, мало того, Витя на нее даже не смотрел!

Поэтому когда мы вышли из автобуса, у меня был только вопрос: «Как?»

Как можно «снять» женщину, не говоря ни слова, не глядя на нее, за 5 минут? Учитесь, пикаперы, вам это пригодится, работает мастер! Мы ехали стоя и держались за поручень, руки у Вити и у этой дамы были рядом, он взял и незаметно для всех пальцем пощекотал ее ладонь. И готово!

Аборигены и понаехавшие

«Этот город неприкаянных людей,

принимающий бездомных так легко.

Не способный обогреть своих детей.

Потому что расположен высоко.»

Как не любил я эту песню, слова никак не мог не запомнить. Память у меня так и осталась дырявою. Но эту песню написал не местный, и это чувствуется. Как и ощущается разница между аборигенами и понаехавшими. С этим я столкнулся в первый день в Питере, когда меня не пустила в свою квартиру соседка моей бабки (хоть и родной, но до этого не видевшей меня ни разу). Я хотел умыться и побриться с дороги. Позднее, прожив несколько лет в культурной столице, я бы и сам не пустил такого пассажира. Но тогда меня это поразило.

Через несколько лет жизни в культурной столице я обнаружил, что 90% моих друзей в Санкт-Петербурге — приезжие. То же самое было у них. Мы отличались от местных, не знаю в какую сторону, и держались друг за друга. Как-то в ансамбле Университета, где я пел, мы спросили одного еврея, который в нашем ансамбле непонятно что делал. Он и не пел, и не играл, а все время присутствовал на наших концертах и был очень компанейский человек. Так вот мы его спросили: «Почему евреи так держатся друг за друга? Как говорят, пролезет один, протащит другого». Он ответил так: «Вот представь, ты идёшь по Африке день, два, и вокруг одни черные лица. И вдруг белый!»

Помню первое время, когда мне попадались пермяки, я готов был снять последнюю рубаху, поселить их у себя, кормить, поить. И Ленка тоже отличалась гостеприимством. Поэтому к нам и полюбили ездить малознакомые гости из Москвы и не только. Все вроде друзья, но как-то ненадолго. На время приезда к нам. И с аборигенами так же, непонятно. Вроде друзья, но пока ты им нужен.

Характерным был для меня пример одного питерского товарища, которому я помог устроиться на работу в «Космос», взять ссуду на квартиру. Общались, пока я был нужен. Как я уволился, и взять с меня было нечего. Дружба распалась, и даже на предложение встретиться человек как-то не реагировал.

Почему-то у меня сложился некий стереотип петербуржца. Это высокий парень, весьма неглупый, индивидуалист-интроверт, тщательно считающий деньги. В общем-то, я и сам подпадаю под эту категорию, окромя роста и интроверта. Но у других это заметнее.

Поэтому те друзья-приезжие, кто ещё не растерял своих предыдущих качеств, были особенно дороги. Правда, с годами все мы становились такими же, как и местные. Мне повезло, я и изначально был не подарок, расчётливый и эгоистичный. Так что, как сказала теща, я стал лучше. Она говорит, жена перевоспитала.

25 лет, работая ведущим, я общался с тысячами гостей, среди которых были и местные, и понаехавшие.

Я изменил свое мнение. Понял, как мне легко с истинными петербуржцами, высокообразованными, начитанными, понимающими и ценящими и юмор, и джаз.

Мне с ними легко, и я на одной волне. На таких праздниках я отдыхаю. Но они не друзья и не становятся таковыми. В возрасте вообще труднее друзей находить. Иногда думаю, а не зря ли я сменил город? Как будто не хватает чего-то в этом болотистом Санкт-Петербурге, особенно осенью, когда солнце не показывается месяцами, и народу это передается. И друзей не хватает. И солнца. Наверное, это старость. Ведь недаром говорят: мы приходим в этот мир одни и уходим одни. И здесь тебе никто не поможет.

Поэтому, когда у меня появляются такие мысли, я собираю старых испытанных друзей за столом, среди которых все равно большинство понаехавших. И хандра проходит.

Праздник Холи в Индии

Наверное, я излишне восхваляю своих пермских земляков за их якобы открытость, гостеприимство и чудный уральский характер. А жизнь меня учит, что это не так. Помню, прилетел я в Пермь в начале 2000-х годов, так на меня наехали и чуть не обчистили сразу в аэропорту. А о встрече с Пермской братвой в Питере вообще вспоминать не хочу. Да и на одной свадьбе пьяный пермяк чуть в морду мне не заехал. Но все равно, когда мы с Леной прилетели в Индию, и наша соседка Таня оказалась из Перми, я обрадовался. Землячка! Да ещё и красивая!

В Индии мы все были в первый раз, да ещё и попали на праздник Холи. Это когда всех мажут или обсыпают красками. Говорят, праздник символизирует победу добра над злом.

Индия кому-то заходит, в том смысле, что нравится, кому-то нет, равнодушных к ней не оставляет. Ленке она не понравилась, а мне зашла. Конечно, по антисанитарии она, наверное, на первом месте, где мы были, даже по сравнению с Таиландом и Шри-Ланкой. Причем мы были на Гоа. Это далеко не самый грязный район Индии, но без привычки, конечно, трудновато. На улице полно грязных нищих, гвалт, пробки, что-то варят, что-то жарят, тут же делают и разливают тростниковый сок. Надо все время уворачиваться от скутеров, машин, велосипедов. По городу ходят голодные коровы, которые с головой залезают в мусорные контейнеры. Священные-то они священные, только не кормит их никто. Я ещё сдуру арендовал скутер, но ездить по таким дорогам просто не мог. Ленка бежала впереди скутера, расчищая мне дорогу.

В море была такая волна, что зайти было трудно. Но я со своей удочкой все равно полез рыбачить. Вернее, поплыл. Надо было преодолеть большую приливную волну. Дальше море было спокойным, а рыбачить приходилось, плавая. Правда, потом волной мне сбило очки, и рыбалка закончилась. Ничего не поймал.

Индусы плавать не умеют, поэтому спасатели на берегу только свистят, если видят, что кто-то зашёл в море, но никого спасать не собираются.

Когда начался праздник Холи, все индусы набросились на нашу пермячку, начали мазать ее красками. Конечно, и Лене досталось, и мне, но, по-моему, ей больше всего. Они очень любят фотографироваться с европейцами, а особенно с бледнолицыми женщинами. Так что и Лена, и Таня, наверное, сфотографировались с 1000 индусов. Хотя, что такое 1000? Говорят, их насчитывается 1,5 миллиарда, а детей они считают только после шестого ребенка. Забавно, как красками индусы мазали меня. Подбежит, бывало, местный ко мне, посмотрит на меня и не знает, мазать меня или нет. Лицо европейское, строгое, очки. Вот он и думает, как я среагирую. Все-таки присутствует у них робость перед европейцами, наверное, ещё с английских колонизаторов осталась. Потом увидит, что я улыбаюсь и у меня в руках та же краска, радостно начинает меня посыпать или мазать. Особенно усердствовали дети.

Помогал радоваться празднику и местный ром. Стоил он весьма недорого, а на вкус нам казался бесподобным. Как ни странно, когда мы его попробовали дома в Питере, он показался нам отвратительным.

Вечером мы сидели в кафе и даже пели в караоке. Оказалось, что Таня неплохо поет, даже дуэтом спели.

Как-то проводил я свадьбу в Санкт-Петербурге, где жених был индиец. Он принадлежал к высшей касте в Индии, видимо, был брахман, а невеста — русская. Жених старый, морщинистый, весь в каких-то пигментных пятнах. Невеста была раза в 3 моложе и вся просто обвешена золотом. На шее, на голове, на груди, в ушах, наверное, на ногах... в общем, носила на себе не один килограмм. Она какое-то время жила в Индии, и видимо в ее сознании уже произошел переворот. Она рассказывала, какая она счастливая, что муж дарит ей столько золота, что она вошла в высшую касту жителей Индии, какой у них дом. Мне даже показалось, что она считала, что все ей завидуют. И совершенно не замечала ни то, какой у нее старый и страшный муж, и не видела сочувствующие и непонимающие взгляды гостей. В Индии почти невозможно перейти из одной касты в другую.

Поэтому, а может, не поэтому, когда в нашу Татьяну влюбился богатый индиец и предложил... выйти за него замуж, она ему не сразу отказала. Более подробно об этом знает Ленка. А я слышал только, что этот индиец за ней ухаживал, предлагал руку и сердце и хотел, чтобы она переехала в Индию. Но у Татьяны была дочь, такая довольно своенравная. Видимо, она была против переезда. Как Ленка рассказывала, Татьяна потом ещё долго переписывалась со своим индусом, но замуж все-таки вышла за пермяка. Потому что мы самые лучшие!

Как мы с Юрой прыгнули с парашютом

Юра — это брат жены. Человек, переехавший из Краснодара в Санкт-Петербург. Он прекрасно вписывался в южный, суматошный и гостеприимный Краснодар, когда жил и работал там токарем-фрезеровщиком высшего разряда, был любим всей общагой, готов для друга снять последнюю рубаху, выделяясь какой-то не кубанской интеллигентностью. Я чертовски любил приезжать к нему в гости, мы с Ленкой долетали до Краснодара, Юра забирал нас на машине и мы мчались на море. По пути я брал несколько бутылочек холодного местного пива, Юра включал «Машину времени», это было прекрасное время.

Приятно, что и после акклиматизации в Питере Юра не растерял своих чудесных качеств, правда, использовать их стал более осмысленно.

Но ведь время идёт, люди меняются, а чужая душа потёмки, и поэтому я насторожился, когда отметить мое 50-летие Юра предложил мне, прыгнув с парашютом. Он сказал, что его знакомый занимается парашютным спортом и все можно устроить. «Устроить что?» — спросил я.

«Ну, там есть база, где они прыгают, самолет, парашюты и вагончики, где можно переночевать.»

Человек я мнительный, в высокие порывы души верю плохо, конечно, устав от своих праздников, хотелось что-нибудь необычное, но Юре я об этом не говорил. В чем подвох?

«Ладно, говорю, согласен, только учти, оба полетим» — процитировал я фразу из фильма «Служили 2 товарища».

«Конечно, оба» — согласился Юра, и все сомнения отпали. Взяли мы жен, собаку, шашлыки, неимоверное количество спиртного и поехали. Приехали на базу, расположились в вагончике, познакомились с ребятами. Весело, блин! Дальше — инструктаж, подписываем какой-то договор, где указано, что весь риск берём на себя. Выдают парашюты, смех уже не такой, хрен знает, правильно или неправильно они уложены, но стараемся улыбаться. Сели в самолётик времён Великой Отечественной и взлетели. Летим хорошо, никуда и ничего не хочется, и вдруг такой противный сигнал — время прыгать. Парашютистов человек пятнадцать. Все встают, открывается дверь, ветер, рев двигателя.

«Первый пошел, второй пошел» — больше всего пошел мандраж, а душа ушла в пятки. За 1 человека до нас люк закрывается и самолёт уходит на 2 круг. Да, твою мать! Когда уже все, приготовился, попрощался, прокрутил всю жизнь, и на тебе!

Мерзопакостнее звука, чем новый сигнал прыгать, я не слышал, да и перед нами новичок-парашютист оробел, чуть не вытолкали его. Не помню, кто первый прыгал, я или Юра, вообще, пока парашют не раскрылся, ничего не помню, так что насладиться свободным падением я не успел. Счастье пришло ко мне, когда я услышал хлопок над головой, меня дёрнуло, и я закачался над миром. Красота была не передаваемая, как будто я никогда не летал ни на вертолетах, и самолётах, да и понятно, такого обзора нет нигде, все перед тобой, как птица впервые поднялся в небо и парю над землёй. А внизу был прекрасный мир. Я завопил песню Армстронга «What a wonderful world», потом вспомнил, как нас учили управлять парашютом и держать ноги при приземлении, успел и поуправлять, и сгруппироваться. При приземлении я все равно упал, но это все была ерунда. Смял парашют и увидел недалеко Юру, который только что приземлился с такой счастливой рожей, которую у него трезвого я больше не видел.

Потом был пир горой, по-моему, участвовали все парашютисты. Я, к сожалению, не внял их мудрому совету не налегать на спиртное, так как у нас в крови переизбыток адреналина. В результате я упился вусмерть, тащили меня в вагончик как раненого бойца и положили на нары бездыханного. Среди ночи я очнулся и умирающим голосом произнес: «Ленка...» Жена тут же подбежала, спрашивает: «Что, Миша, что?» — видимо, ожидая в ответ: «Я умираю». Но тут возникла МХАТовская пауза, тяжёлый вздох и на выдохе: «Дура ты, Ленка...» Все, как рассказывала жена, грохнули со смеха, к сожалению, я этого не помню, но всегда уверяю ее, что я хотел сказать в конце: «Дура, что за меня замуж вышла». Хлебнешь, мол, горя.

Как я не полетел в Турции

Решили мы съездить в Турцию самостоятельно, без всяких турагенств, в те места, где еще не бывали. Поехали вчетвером: я, Лена и наши друзья Коля и Таня. Семья Коли и Тани — результат неудачного бизнес-плана маклерской сделки нашего общего приятеля Вадима, с которым мы когда-то занимались недвижимостью. У Вадима вначале была комната в Петроградском районе. В результате всех маклерских операций он оказался обладателем 2-комнатной квартиры в Большом Сочи, да и ещё здоровенного деревянного дома, который он сдавал и жил припеваючи.

У него был безусловный талант продавца. Недаром его прадед был купцом.

Вадим по дружбе, ну, ещё 500 долларов сверху, продал мне квартиру в доме, в котором жил сам. Это посёлок Магри, между Туапсе и Лазаревской, почти на берегу моря. На лето мы часто приезжали туда. Особенно я любил там бывать осенью, после августовских свадеб. Место там было тихое, а море чистое.

И вот в очередной мой приезд Вадим мне рассказывает, что есть у него знакомый Коля, у которого недавно умерла жена, а у него шикарный коттедж с огромным участком прямо на берегу речки в станице под Краснодаром. И надо этого Колю уговорить продать его коттедж и купить квартиру или в Туапсе, или Краснодаре. И поиметь законный процент. А Коля работал мастером на строительстве тоннеля, который строили в Магри, и был для Вадима человек очень нужный. Дальше — больше. Вадим пообещал найти Коле и жену, заочно сосватал Ленкину подругу Таню, огорошив ее вопросом по телефону: «Танька, ты можешь родить?» У Тани уже было два взрослых сына и муж в разводе. И хотя третьего ребёнка она заводить не собиралась, но потенциальный жених её заинтересовал, и чисто из любопытства она решила на него взглянуть. Встреча состоялась. Коля покорил её широтой размаха души, золотыми руками и желанием бросить все богатства к ногам любимой. Еще и заасфальтировать перед ней дорогу, чтобы было легче идти.

Ну, какая женщина устоит? В общем, они поженились. А коттедж и не подумали продавать. Танька сама не дура. Теперь у них жилье и в Санкт-Петербурге, и в станице Пластуновская.

Однако вернёмся к Турции. Из Анталии мы поехали в Олюдениз, куда редко бывают пакетные туры. Система «Всё включено» там не работает, поэтому приходилось готовить самим. В результате в отеле появилась надпись на ресепшене: «Готовить в номере запрещено». Мы плюнули и поехали дальше, в Фетхие. Объехали достопримечательности и двинулись на юг. Остановились в прекрасном городке Каш и, наконец, приехали в Кемер, где у нас был заказан отель с All inclusive, где мы решили задержаться дней на 5.

В интернете я нашёл рядом с Кемером так называемую Голубую лагуну, и так как лежать на пляже мне уже надоело, я решил до неё добраться. Путь лежал через горы и был отмечен прямо на земле и на скалах красной стрелкой.

Добирался я часа 2, весь взмок, сердце колотится. Сразу напомнило, что у меня и гипертония, и стенокардия в лучших подругах. Наконец добрался, оценил — действительно красиво. Даже немного поплавал в этой лагуне и решил возвращаться. Вспомнив, сколько добирался сюда, решил идти не по этим красным стрелкам, а посмотреть, что покажет мне приложение , которое выручает меня во всех странах, так как работает без интернета.

Maps.me указывала мне на тропинку, идущую вдоль моря. Но дорожка эта вела все вверх, и даже было непонятно, тропинка это или нет. В какой-то момент показалось, что тропинка закончилась, но приложение показывало её продолжение дальше, через склон горы. Этот склон надо было преодолеть по его верхней части, но идти по нему было неимоверно сложно, так как он был очень крутой. А сам склон кончался обрывом, где внизу, метрах в 200, я видел море, пляж, лежаки и загорающих людей.

И в какой-то момент я просто застыл на этом проклятом склоне, поняв, что дальше идти не могу. Он был настолько крутой, что я чувствовал — ещё немного, и просто скачусь прямо на обрыв и рухну с 200 метров прямо под ноги этих отдыхающих. Я уже не только идти, но и ползти не мог. Только держался за траву и думал, в какую сторону ползти. Обратно далеко, а впереди непонятно, какие будут ещё сюрпризы. Лежу, смотрю в небо и размышляю: а готов ли я к смерти? Говорят, что человек чувствует себя свободным и ничего не боится, если он в любой момент готов к смерти. Что-то я такой готовности не почувствовал. Надо было выбираться. Решил ползти назад. С огромным трудом я добрался до тропы. Посмотрел в проклятый , а он показывает, что зря я вернулся. Тропинка дальше идёт, и по барабану этому приложению, пройду я по ней или свалюсь. Что-то рисковать мне больше не захотелось. Так что ещё 2 часа я добирался до отеля по красным стрелкам без всякого

Пришел в отель, залпом выпил 4 стакана пива. И тут меня осенило: а почему бы нам не поехать в Каппадокию? Не знаю, какая связь была между моим скалолазаньем, пивом и Каппадокией, но явно была. Например, то, что 3 часа назад мог улететь с обрыва, а столько прекрасных мест не посмотрел. Или... такая, как у двоюродного брата Мишки. Как он рассказывает: «Сплю себе, сплю и вдруг подскакиваю: а что это я не еду в Калининград?» Причём сам в Москве и ни в какой Калининград вчера не собирался. Но поехал. Внутренний голос приказал.

А Каппадокия — это необычайно красивый горный район Турции, похожий на совершенно другую планету. Он находится в Центральной Турции. Когда Лена и Коля с Таней меня обнаружили у бассейна, я приканчивал 8-й стакан пива и имел в голове твёрдый план дальнейшего путешествия. Едем на автобусе до Каппадокии, потом в Стамбул и домой. Немалых усилий мне стоило убедить попутчиков отправиться по такому маршруту. Все-таки более 1000 километров на автобусе. И никаких «Все включено».

Мы планировали полетать в Каппадокии на воздушном шаре, но нам не повезло, погода была нелетная. Так что и там я не полетал. Но если за то, что я не полетел в Кемере, я благодарю Бога, то о несостоявшемся полете на воздушном шаре жалею до сих пор. Тем не менее, мы увидели много прекрасного и необычного. Сейчас думаю, наверное, никогда бы там я не побывал, если бы не повисел на склоне возле Голубой лагуны в Кемере. И точно не попал бы туда, если б сорвался.

И как я полетел в Абхазии

Начнем с того, что это был подарок жены на мой День Рождения. Мы отдыхали в Гаграх, и моя благоверная, проявив щедрость и широту души, объявила мне 9 октября: «Завтра полетишь». Я насторожился: «Куда?»

«Не куда, а на чем. На параплане. Но если будет плохая погода, полет отменят». Я, конечно, экстремал ещё тот. Помню, свое 50-летие я отметил прыжком с парашютом. Но с завтрашнего дня я выходил на пенсию и собирался отныне тихо сидеть на завалинке. Или тут какой-то коварный замысел? Я покосился на жену, но ответила мне честным взглядом ее больших и прекрасных глаз. Погода не помогла. 10 октября она была великолепна. На гору нас вез микроавтобус минут 40. Мне дали инструктора, который сразу принялся шутить и пристегивать меня какими-то ремнями. Я спросил у него, есть ли скидки пенсионерам. Он ответил, что есть только скидки пенсионеров, если проплачено отдельно.

Хотелось позвонить Лене и уточнить, сколько именно она заплатила и были ли какие-то скидки. А если были, то, что подразумевалось под этим словом. Но дозвониться с этой проклятой горы было невозможно, и появилось неприятное ощущение, что все будет непросто. Это ощущение многократно усилилось, когда инструктор стал привязывать мне руки так, что я не мог их поднять. На мой законный вопрос: «Зачем?» был ответ, как в «Бриллиантовой руке»: «Так надо». Инструктор объяснил, что я должен быть передним колесом самолёта, как он даст команду, надо бежать и изо всех сил тащить параплан. Ну а он — колесо заднее. Памятуя, что у меня ещё и межпозвонковая грыжа, я ему сказал, чтобы он сильно на мою тягловую силу не рассчитывал.

Стою, жду команды. Руки связаны. Чувствую себя каким-то партизаном. Сзади фашист, сейчас крикнет: «Форвадс!» — и я побегу. А он пальнет.

Крикнул он по-русски, я упёрся в землю, потянул, побежал и... Не понял, что произошло. Думал, подстрелили. Так хряпнулся мордой о землю, что искры из глаз полетели. А руки-то связаны. Инструктор подскочил, сам бледный, видит, у меня лицо в крови, очки слетели, одно стекло вылетело. Я уже в роль вошёл, говорю: «Развяжи руки, фашист». Хотя «фашист» — это я, наверное, в своем воображении добавил, оно у меня богатое. Тут инструктор меня, как чеховский фельдшер, который пациенту корень зуба обломил, также невозмутимо спрашивает: «Будем продолжать?» «Будем, — говорю, — только руки не связывай».

Он повозмущался, но, видимо, какой-то косяк с его стороны был. Он как-то быстро удалил с GoPro, на которую снимал видео нашего первого взлета. Руки связывать не стал. Сильно во второй раз я тянуть не стал. Думаю: «Ни хрена не взлетим, да ещё и спину сорву». Добежал до края поляны. Возникло ощущение, что сейчас так в кусты и свалимся. Ветер был слабый.

Но на этот раз удачно взлетели. Лететь не страшно, даже не особо интересно. Прыжок с парашютом круче, наверное, потому что там ты один. Но когда инструктор показал, как управлять парапланом, стало весело. Инструктор сказал, что у него сегодня тоже День Рождения. И я его понял. Видимо, он тоже сомневался в успехе нашего полета. Пока летели, я предложил инструктору рассказать, что мы столкнулись в полете с орлом, который сбил с меня очки, поцарапал лицо и насрал мне на джинсы. Ну, не в смысле, что я обосрался, просто при первом взлете меня протащило по земле лицом и коленями, и джинсы были грязные. Такую версию мы Ленке и изложили, когда приземлились. Спасибо, любимая, за подарок!

Бани Питера

Еще с детства отец приучил нас париться. Вспоминаю баню, в которую он нас водил — или в Чердыни, или в Кудымкаре. Там в парной не поддавали воду на каменку, как в обычной бане. Там был кран, из которого, если его открыть, вырывался со страшным свистом пар. Обычно тот, кто открывал, заранее командовал всем присесть, чтобы никого не ошпарило.

А в Петербурге сходить в баню — это особое удовольствие. Во-первых, способствует погода — в жару в баню ходить неинтересно. Во-вторых, в бане создаётся свой особый круг общения, где можно найти и собеседника на любой вкус, и собутыльника. Ну, в общем, клуб по интересам.

Я привык ходить в общественные бани, где можно и попариться, и пива попить. Был, наверное, в банях всех районов Санкт-Петербурга. Время от времени какие-то закрывались, как, например, прекрасные бани на Гаванской улице, на улице Братьев Васильевых. Тем не менее, и бани, и цены на них в Питере остаются на зависть москвичам, которые иногда к нам заезжают в гости.

Каждая баня имеет свою особенность. У одной бассейн 16 метров, другая топится дровами, у третьей — ещё что-нибудь. В общем, на каждого любителя найдётся.

Как-то в бане на 17 линии Васильевского острова рассказал мне один мужик такую историю. Приехал к нему в гости знакомый француз, разумеется, из Франции, и попросил показать что-то необычное, так сказать, не парадный Петербург. И придумал мужик его в эту баню привести. А на 17 линии баня древняя и страшная, ремонт 100 лет не делали. Мы туда ходим только из-за хорошей парилки. Все сидят напротив друг друга, стены обшарпанные, шаек не хватает. Ну, в общем, со времен Зощенко ничего не поменялось. Нам-то ничего, мы привычные, а вот французу было в диковинку. Сидел он, как в зоопарке в клетке с дикими животными, смущенный и испуганный. А париться так его и не заставили. Представляю, что он рассказывал потом о русской бане в своей Франции.

Один раз попали мы с приятелем в нудистскую баню на Гаванской улице. В эту баню мы ходили и раньше, просто один день в неделю у них занимали нудисты. Мы подписали какой-то документ, где было указано, что запрещено делать в бане. Запомнил только: не производить фото- и видеосъемку и не совершать действия, унижающие человеческое достоинство. И все. Полная свобода.

По разговору банных соседей я понял, что там было много творческих работников, то есть народу, близкого мне по духу. Это мне понравилось. Были и красивые девушки, как я понял по их разговору, танцовщицы. Это мне тоже понравилось. Но было их немного. А вот гораздо больше пенсионеров и пенсионерок с расплывшимися формами, отвисшими грудями и огромными задницами. Особенно много их было в парилке. Чтобы подняться наверх, надо было протиснуться впритирку непонятно к чьим телам. Об эстетическом удовольствии говорить не приходится. Тем не менее, нам там понравилось, и я решил уговорить Ленку сходить туда.

Это стоило мне огромных усилий, и она согласилась только с одним условием — если ей не понравится, я туда больше ходить не буду.

Как назло, когда мы в следующий раз пришли в баню, там было полно старых пердунов, которые начали разглядывать Ленку, и ей это не понравилось. Пришлось соблюдать договорённость, и в нудистскую баню я больше не хожу.

Поскольку в бане принято ходить без очков, я не раз попадал в дурацкие ситуации. Но рекорд поставил в так называемых Круглых банях. Там есть открытый бассейн под открытым небом, и после парилки можно сразу нырнуть в него. Раньше там были мужские и женские дни. В то время я ещё не сделал операцию на глаза, так что без очков передвигался почти на ощупь, а вместо лиц видел какие-то смутные очертания. И когда я в очередной раз залез в бассейн, услышал приглушенный смех, какие-то возгласы. Причем не только мужские, но и женские. Оказывается, день в бане был общий, и мужчины, и женщины купались после парилки вместе. Разумеется, в купальниках.

И только я один, эксгибиционист поневоле, с невозмутимой мордой рассекаю себе по бассейну в чем мать родила. Но, честное слово, не даст соврать Васька, который был со мной — были среди возгласов и одобрительные. Часть мужиков готовы были присоединиться.

Кубинский квест

Среди наших друзей дикарями по разным странам и континентам не путешествует никто. Все предпочитают покупать путёвки у турагенств, где тебя отправят, встретят, напоят и накормят. По правде говоря, Ленка тоже это любит, чем самостоятельные путешествия. Но есть нюанс: о таких поездках нечего рассказывать, только сравнивать, где лучше наливают, или лучше кормят. Иное дело, когда еду надо где-то купить, надо на чем-то приготовить. Но бывают страны, где вначале еду надо раздобыть. Иногда из этого получается целый квест.

Как, например, на Кубе. Про эту страну нам говорили настолько разное, что мы решили съездить и посмотреть сами.

Летели мы с пересадкой в Париже. Рядом с нами в самолёте была дама, объехавшая весь мир, и она тоже рассказывала страшные истории про Кубу и даже жалела нас. Дама вышла в Париже, а мы, приунывшие, полетели дальше.

В аэропорту в Гаване пограничная собака унюхала у нас в чемодане колбасу, и 2 палки прекрасной копченой колбасы были отправлены прямо перед ее мордой в мусорную корзину. Оказывается, нельзя ввозить на Кубу продукты питания. Думаю, что как только мы отошли, колбасу они поделили с хозяином.

Встретил нас в Гаване хозяин касы, так называется на Кубе комната или квартира, сдаваемая иностранцам. Я снял у него жилье по интернету на несколько дней. Хозяин был в возрасте и неплохо говорил по-русски. У него были старые Жигули, на которых он и привез нас домой. Меня удивило, что ручка стеклоподъемника была одна на 4 двери, и её приходилось передавать друг другу. Впрочем, и щётка стеклоочистителя тоже была одна. Погода в Гаване стояла неожиданно прохладная. Освещение в нашей комнате было тусклое, что радости не добавляло. Хозяева жили в этом же доме, так что я вспомнил все тонкости жизни в коммуналке. Так как проклятая собака лишила нас колбасы, пошли на улицу искать, где бы перекусить.

С трудом нашли крошечное кафе, съели пиццу, как там ее называют. Была она не вкусная. Ко всему прочему, я ещё простыл. Поднялась температура. Так что лежал я под одеялом, трясся от озноба и думал: «И кой черт занёс нас в эту страну?»

На утро все изменилось. Хозяин нам накрыл завтрак во дворе, вышло солнце и стало чудесно. Мало того, прилетел колибри, которого мы до этого никогда не видели, и уселся на стол.

Мы поехали в центр. Странное ощущение вызывает город Гавана. Старинные колониальные дома, местами разрушенные. Где-то нет крыш, где-то окон. На полуразбитых балконах сушится белье и сидят люди. Кругом сигналят старые чадящие машины, выкрашенные во все цвета радуги.

И на все это накладывается музыка уличных музыкантов. Звучат мамбы, самбы, босса-новы. Местами народ танцует.

Думаю, что под воздействием рома. Это самый там распространённый напиток. Мы тоже отдали ему должное, и Гавана заиграла всеми красками.

Потом я даже написал песню «Цветная Куба». Где есть такие слова:

«Зачем тебе какая-то шуба?

Когда нас ждёт цветная Куба!»

Ленку песня не вдохновила. Ей нужна и шуба, и Куба.

Так и не помню, чем мы питались в Гаване. Завтраком нас кормили, а обед и ужин мы добывали где-то в городе.

Через два дня мы уехали в Варадеро. Тут я забронировал отель с опцией «All inclusive». Так что наконец-то мы поели от души. Вообще уровень отеля впечатлил. И еда, и напитки, и крутая анимация с фаер-шоу были классными. И конечно, бесподобное море.

Зная, что дальше нас ожидает неопределённое гастрономическое будущее, а больше по моему плану никаких отелей «Всё включено» не предвиделось, Ленка уезжать не хотела.

Тем более, что последний день в Варадеро нам пришлось провести в наспех снятой Касе, так как из отеля мы выехали на день раньше. И тут мы увидели, как выживают местные. Мы зашли в магазин, откуда нас погнал охранник, объяснив, что нельзя заходить со своей сумкой. А то вдруг мы что-то украдем.

Заходить можно только с большой сумкой, которую выдаёт сам охранник. Да только сумка у него одна на всех, и надо ждать, пока её сдаст предыдущий покупатель. Который походил по магазину и ничего не купил, так как там пустые полки. В общем — жопа! Даже у нас такого не было. Бычки-то в томате в магазинах были!

На Кубе существует 2 валюты: КУПы и КУКи. Купы — это деньги для местных, а Куки — для иностранцев. Соотношение 1:24. Только местной валютой иностранцу рассчитаться сложно — не принимают. Так в Гаване мы в магазине хотели купить ветчину за местные деньги. Она тут же закончивалась. Или наступал обеденный перерыв. Или... неважно что, но иди, гринго, в ресторан и обедай там за 40 Куков или долларов. Потому что Кук равен доллару.

В результате местные там живут в 24 раза дешевле, чем туристы. Правда, большинство продуктов они покупают хоть и дёшево, но по карточкам, как когда-то было у нас. Нормы жёсткие, типа 2 курицы и два десятка яиц на месяц. Зашли мы в один такой магазин. Грустное зрелище: полутемный подвал и унылая очередь. Поэтому изо всех сил они стараются заработать лишний доллар.

А мы отправились в следующий город под названием Тринидад. Ехали на автобусе довольно долго.

Прямо на вокзале нас перехватили местные помогалы и давай водить по окрестностям, предлагая разное жилье.

Таскать чемоданы по мостовой было довольно тяжело, и Ленка мне высказала все, что она думает о нашей поездке, о Кубе, обо мне, об этих помогалах. В общем, досталось всем. Хорошо, что я записал это на видео. Впоследствии, когда она врала нашим знакомым, как здорово было на Кубе, я всем предъявлял этот ролик в качестве доказательства. Какие двуличные все-таки женщины.

Но жилье мы нашли классное — отдельный домик с выходом на крышу. А на соседней крыше кубинцы запускали голубей. Я даже перелез к ним и наблюдал, как голуби кружатся высоко в небе и вдруг стремительно опускаются к нам.

Мы так и ужинали на крыше. Покупали какие-то продукты и готовили дома.

Тринидад — город старинный и пиратский. По мощеной мостовой цокают лошадки, едут кареты. Местные одеты в старинные костюмы — не для маскарада. Просто, похоже, там ничего не изменилось с колониальных времен. Кажется, что сейчас грохнет пушка с пиратского корабля.

И пираты пойдут собирать контрибуцию с города. Или клад прятать.

Море было довольно-таки далеко от нашего дома, и приходилось ездить на такси. Каждый раз мы выбирали самый необычный автомобиль и удивлялись, что он сумел доехать до пляжа и не развалиться.

Каждый день на такси на пляж было ездить накладно, поэтому туристы часто искали попутчиков. Как-то мы познакомились с женщиной и девочкой, которые уже месяц катаются по Кубе. Лена спрашивает, а как девочка пропускает школу. Оказалось, девочке 27 лет, и это она за свой счёт вывезла маму на Кубу.

Несмотря на общую нищету, кубинцы не унывают. Попали мы на местную дискотеку, полутемный подвал, пары танцуют латиноамериканские танцы, пьют ром и не парятся о завтрашнем дне. Эх, научиться бы такому отношению к жизни!

Следующим городом был Сьенфуэгос. Добровольный «хэлпер», вызвавшийся искать нам жилье, побил все рекорды назойливости.

Мы и выпроваживали его, и гнали. Все бесполезно. Уехал (он был на велосипеде). Смотрим, снова из-за угла выезжает и радостно машет рукой. Домов 10 показал, но нашёл нам вариант.

Сьенфуэгос — город красивый, но скучноватый, и погода была дождливая. Так что там мы не задержались, а вернулись в Гавану.

Нас опять одолели «помогалы», и мы от них еле отвязались.

Вначале мы сняли жилье у забавной семейной пары, где хозяин, пообещав шикарный завтрак, все раздумывал, включить в него яичницу или нет. А то просто тосты с джемом не то что на шикарный, просто на завтрак не тянули. Яичницу он сделал, но был разочарован отсутствием ожидаемой восторженной благодарности. Вообще-то завтраки были не дешёвые, как и стоимость аренды жилья. Поэтому мы у него не задержались, а нашли другое жилье.

Интересно было, когда хозяева, у кого касы были на верхних этажах, чтобы показать свое жилье арендаторам, просто отпускали ключи на верёвочке вниз. Снимаешь ключ, отпираешь дверь в подъезд и поднимаешься по лестнице наверх. Посмотрел — не подошло. Спустился, закрыл дверь и привязал ключ к верёвочке.

Вообще, поездка на Кубу напоминала какой-то квест — никогда не знаешь, что тебя ожидает впереди. Так, в первый же день МТС снял с меня 5000 рублей, хотя я подключил функцию на бесплатные звонки. Оказывается, Куба не входит в список стран, для которых предоставлена эта услуга. Чтобы выйти в интернет, надо купить такую же карту, которые у нас покупали лет 30 назад, стереть защитную плёнку, ввести код и увидеть, что интернета нет, и искать место, где его поймать. Сложно было купить хлеб — его нигде не продавали, так же, как и другие продукты. Невозможно купить заранее билеты на автобус. Уезжая из Сьенфуэгоса, мы не думали, что столкнёмся с этим. Пришлось брать такси до Гаваны в складчину.

Когда приехало это такси, какой-то древний рыдван, мы увидели, что все места на заднем сидении заняты. Там сидело 3 человека, и свободно только одно место впереди, рядом с водителем. Не сразу мы поняли, что в этой машине 2 места рядом с водителем. Пока ехали, по-моему, водитель на ходу заснул, так как закрыл глаза, и я его разбудил своим воплем.

И тем не менее, опыт жизни в нашем советском зоопарке нам сильно пригодился. Мы научились рассчитываться местными деньгами, находить продуктовые лавочки и рынки, где можно было купить и овощи, и мясо, даже сварили борщ. Короче, не на тех напали. Недалеко от Гаваны мы нашли прекрасный пляж, где и провели последние 2 дня на Кубе.

Квест не закончился, даже когда мы прилетели. Один наш чемодан остался в Париже, где мы делали пересадку. Видимо, решил, подлец, эмигрировать. Через несколько дней был депортирован и прослужил нам еще несколько лет.

Как мы с Лесей чуть не утонули

Леся — это наша собака. Вообще-то её зовут Лесика, но полным именем зовём редко. Чаще Леся, если хорошо себя ведёт, или Леська, если ведёт плохо. Это уже наша третья собака. Двух мы похоронили, вернее усыпили, и никогда не думали, что заведём третью. Очень уж тяжело их терять. Но они нам подарили много счастья. Я даже не представляю наш дом без собаки. Первый у нас был боксёр Корд, который очень любил гостей. Хвостом он особо вилять не мог, так как он у него был купирован. Так Кордик сам изгибался, как хвост. Мы даже обращались к ветеринару, нам сказали, что это порода, складывающаяся пополам.

Зимой я с ним бегал по Финскому заливу, который рядом с нашим домом. Я бежал на лыжах или на коньках. Корда не надо было даже пристегивать, он бежал рядом. Убегали мы довольно далеко.

Скорее всего, и смерть его связана с этим заливом. Однажды он провалился. Мы гуляли с Игорем, который был ещё маленький, и я вначале кинулся к Корду, потом понял, что сейчас и сам провалюсь. Начал орать на весь залив, чтобы хоть кто-нибудь подошёл. Как назло, ни одного человека. Корд начал уже выть. Это, наверное, одна из самых страшных минут в моей жизни. Я понимал, что если я полезу спасать Корда, то сам провалюсь. У нас на Смоленке есть памятник-надпись о человеке, который вытащил из полыньи детей, а сам утонул. А тут даже надписи не будет. Хочется написать, что мы бежали по берегу в поисках людей, но, честно говоря, я просто уводил Игоря, чтобы он не видел, как собака будет тонуть. Спасти Корда я уже не надеялся.

И вдруг Корд вылез сам и даже смог добраться до нас. Это было счастье! Я его закутал в одеяло, посадил в машину, включил печку, привез домой и думал, что, слава Богу, все обошлось. Нет, ничего не обошлось. Он застудил почки, не мог ходить, потом просто ослеп, и ветеринар сказал, что его надо усыпить, чтобы он не мучился. Когда ему сделали последний укол в нашей ветеринарной клинике, и он засыпал, положив мне голову на колени, я ревел, как маленький ребёнок. Ни разу не ревел, когда хоронили и родных, и друзей. А тут просто остановиться не мог.

Вторая собака была немецкая овчарка. Полное имя было Бэкингем, но мы звали его Бэк. Он оказался крипторх, а это означает, что было у него одно яичко, а второе как бы осталось внутри. Надо было сразу делать операцию, но мы не думали, что это серьёзно. Наоборот, это было удобно. Он не бегал за сучками и не дрался с кобелями. Вообще это был уникальный пес. Когда на него набрасывались собаки, он принимал гордую позу и замирал. Собаки обнюхивали его и отходили. Не знаю уж, что они такого понимали, но никогда они с ним не дрались. Особенно это было удивительно, когда набрасывалась целая стая беспризорных собак.

Это замечали даже люди. Когда на Бэка залаяла какая-то шавка из нашего дома, хозяйка сказала ей: «Ты на кого гавкаешь? Ты на заслуженного пса нашего дома гавкаешь!»

Бэк любил гостей не меньше Корда. Только он не складывался пополам, он визжал. И было в этом визге: «Да где же вы столько были? Мы вас заждались! Да как вам не стыдно! Всё вас ждём!» И скакал вокруг гостей, норовил лизнуть в губы. Я думаю, гостям было бы приятно, чтобы так их встречали хозяева. Только у людей так не принято. Вот собаки и восполняют эту пустоту.

Я всегда плохо сплю. Просыпаюсь усталый и разбитый. Завидую жене — она с утра всегда в хорошем настроении и выспавшаяся.

И вот, чтобы окончательно проснуться, я, бывало, командовал жене: «Запускай!» Она открывала дверь, и в спальню врывается Бэк, вскакивает на постель и начинает визжать, гавкать и прыгать по дивану: «Да ты все ещё спишь? Так всю жизнь проспишь! Давай вставай, лежебока! Прекрасный дождь (или солнце, что реже) на улице! Бери мячик и пошли!»

И я просыпаюсь и заряжаюсь его радостным ощущением бытия. У него была болезнь, когда не работает перистальтика прямой кишки, по-русски говоря, не мог он сам покакать, и чтобы он это сделал, мы просто выдавливали из него дерьмо. И так было несколько лет. Но потом он и ходить не мог. Написал я в память о нем песню «Щенок». Не должна быть грустной, от которой у всех, кто её слушал, глаза были на мокром месте. И ревели мы с женой недели две, когда проходили мимо опустевшей собачьей лежанки.

Выдержали мы без собаки года два. А потом появилась Леся. Это собака породы сиба-ину, такая японская маленькая лайка. Её ещё называют собака-улыбака.

И тут мы поняли, что весь наш предыдущий 20-летний опыт воспитания собак не работает. Лучше всего характер этой собаки выражает картинка, на которой хозяева с разных сторон подзывают Сибу, а она им отвечает: «А может, лучше оба ко мне?»

Вроде бы воспитывали, как и предыдущих собак, но выросла какая-то собака-кошка, своевольная и хитрая. Может, потому что это девочка. А предыдущие были мальчики. Когда я с ней гуляю и иду не по тому маршруту, который она замыслила в своей голове, она упрется всеми лапами и скорчит такую физиономию, как будто ты её на бойню тащишь.

Меня один раз спросили: «А это точно ваша собака?» Дело в том, что на столбах были развешены объявления, что потерялась Сиба-ину, и глядя на то, как я тащу упирающуюся Лесю, народ подумал, что я её украл.

Так вот, самую необходимую команду «Ко мне» Леся выполняет через раз. Или через 20 раз. Один раз она выскочила из ошейника, и мы с Леной 2 часа её ловили, пока я не ухватил её за хвост.

И вот на заливе она провалилась под лёд. Я иногда отпускал её, чтобы она побегала. Ей это доставляло большое удовольствие.

Она барахтается в воде, пока молча. А у меня в голове, как дежавю, всплывает такая же картина с Кордом. И снова выбор. Но как я представил, что весь остаток жизни я буду проходить мимо её пустой лежанки, стало просто невмоготу. Да и Игоря не было. В общем, пошёл я к Лесе и тоже провалился. Но быстро выскочил. Как-то удачно получилось.

Увидел на берегу парня на машине, подбежал к нему и говорю: «Дай верёвку, я подползу к собаке, а ты стой рядом». Только парень испугался подойти, да и верёвки нет. Тут я уже пополз к Лесе. И вдруг, пока полз, она вылезла. Начал её звать, а она не идёт. Мало того, побежала дальше вглубь залива. Понимаю, что если там провалится, то это конец. Тут приехала полиция, кто-то на берегу вызвал. Я говорю: «Дайте верёвку, я полезу за Лесей», — они меня не пускают. Приехала и скорая. И наконец, подъехала амфибия МЧС. И вот проблема — только они подъезжают к Лесе, как та убегает от них, боится шума винтов и ветра. Остановили амфибию. Один МЧС-ник пошёл к Леське и провалился. Хорошо, что он был в защитном костюме. В итоге амфибия объехала Лесю со стороны залива и стала загонять её на берег, где я её еле поймал. Она была вся покрыта льдом и явно была в шоке.

Я до пояса тоже был весь во льду. От помощи медиков мы отказались. Доехали до дома на машине полиции.

Не знаю, кто нас снимал, но буквально через час видео по спасению Сибы появилось на всех сайтах городских новостей. И каких только гадостей в комментариях я про себя не прочитал. Причём видеооператор снял и прокомментировал только финал, поэтому все переврал.

На улице к нам с Лесей стали подходить и знакомые, и незнакомые собачники. Соседи спрашивали, как у нас дела. Кто-то сочувствовал, кто-то злорадствовал.

Прошло время. Все забылось. Вспоминая этот день, мне приходят на память стихи, которые когда-то я читал. Сами стихи не помню, а смысл такой: едет человек в автобусе, народу полно, давка. Он на всех злится, ненавидит людей, а потом думает: «А вот не дай Бог, когда тебе станет трудно, остаться одному, и не найдётся ни один человек, кто придет тебе на помощь.»

Акулы на Мальдивах

«Мир — это книга, и тот, кто не путешествует, читает лишь одну её страницу» — сказал кто-то из древних мудрецов. А интересных страниц в нашем мире много. И красивых, как, например, Мальдивы. Это название стало просто нарицательным.

Так, у нас в Ленинградской области есть замечательный карьер с бирюзовой водом, белым кварцевым песком под названием Лужские Мальдивы. А на настоящих Мальдивах отдыхают, как известно, одни миллионеры.

Поэтому, когда я предложил Ленке полететь на Мальдивы, она подумала, что мы неожиданно разбогатели. Рассказывать о том, что мы будем жить на локальных островах для местных, готовить пищу самим и обходиться без спиртного, я не стал. Решил сознаться на месте. Там проще. Куда с острова денешься?

Наше путешествие включало две страны: ОАЭ и Мальдивы. В Эмиратах мы прожили 4 дня, и так как мы там уже были 3 раза, нового мы ничего не увидели. Хотя нет, увидели. Отличные пляжи в Дубае, правда, вода была прохладная.

Хорошо, что Ленка, рассматривая наши дальнейшие билеты до Мале, увидела, что вылет у нас не из Дубая, а из Абу-Даби, а до Абу-Даби надо добираться на автобусе. Мы преодолели все препятствия и прилетели в Мале.

На Мальдивах есть острова-резорты, на которых расположены пятизвёздочные отели с системой «Все включено» и астрономическими ценами, и локальные острова с простыми бунгало, тоже не дешёвые, но не такие, как на резортах.

Между островами ходит государственный паром, спидботы и ещё так называемый «овощной паром», который ночью перевозит фрукты. До первого острова мы плыли часа 4 на городском пароме.

Нашли скромное жилье и пошли осматривать остров. Прямо скажем, особого впечатления он не произвел. Да и пляж и море были обыкновенными. Ну, это всегда в первый день так бывает.

В море было красиво, и рыбки были, но в Египте, мне кажется, их было больше. А пляжи на островах в Тайланде нисколько не хуже Мальдивских. Единственное, что было новое — это акулы.

Возле пирса плавали маленькие акулы, которых я пытался поймать на удочку, и пара больших акул. Причем рядом с ними плавали отдыхающие. Я тоже уже хотел присоединиться ко всем, но смалодушничал. Все-таки было как-то страшно.

Акулы хоть и не самые большие, в рост человека и считаются неопасными, но доверия как-то не вызывали. Я решил, что у нас ещё 2 острова впереди, и поплавать с акулами я ещё успею. А на удочку, которую я как всегда привез с собой, мне все попадались цветные рыбки. Они издавали жалобный звук, похожий на писк, и я отпускал их обратно. Ну не будешь же есть рыбок из аквариума?

Наконец я поймал рыбу, похожую на сибаса, и нам ее в кафе пожарили. К сожалению, это была единственная съедобная добыча.

На следующий остров мы плыли на спидботе. Это небольшой катер мест на 10-12. Наверное, это было самое мучительное плавание в моей жизни. Этот катер так било о волны, что мы просто летали по салону. А у меня заболела спина, напомнив о старой межпозвонковой грыже, о которой я уже и думать забыл.

Акул на этом острове уже не было, и я очень жалел, что не поплавал с ними на первом острове. Все собирался съездить на морскую экскурсию, но тут испортилась погода, поднялась волна, и экскурсию отменили. На новом острове можно было увидеть черепах и летучих лисиц.

Чтобы увидеть самых больших и необычных рыб, надо было, оказывается, уплывать довольно далеко от острова. Но там было обратное течение, так что без ласт очень трудно было вернуться. К счастью или к несчастью, я об этом узнал, когда мы уже возвращались в столицу. А то бы непременно поплыл даже без ласт.

Когда пришло время плыть обратно в Мале, я хотел выбрать «фруктовый паром». Интересно было плыть ночью и то, что паром не рассчитан на европейских пассажиров, там почти нет сидений, и народ располагается прямо на ящиках с фруктами.

Ленка сказала, что я поплыву на этом корыте только через ее труп. Так что этот таинственный «фруктовый» паром отправился без нас. А мы поплыли в Мале на спидботе. Хорошо, что море успокоилось, и катер не так сильно било о волны.

В Мале удивили высокие цены на все, непонятно, как они там выживают.

Конечно, многое мы не успели посмотреть, не были на экскурсиях, не увидели и десятка островов. А их там сотни. Но мир такой огромный, и сколько мест ещё надо посетить.

Остатки жемчуга

Есть города, побывать в которых мечтаешь с детства.

Кто не мечтал побывать в Рио-де-Жанейро? А такие люди есть. Например, моя жена. Сколько раз я говорил: продаём все, отправляемся в кругосветное путешествие. Начинаем с Бразилии. Но если у Остапа Бендера все мечты о городе, где все ходят в белых штанах, разбивались, как волны Атлантического океана о Шепетовку, то мои мечты жена разбивала ещё проще. Вопросом: «А чего все? Последнюю квартиру?» И я понимал, что Рио-де-Жанейро остаётся городом несбыточной мечты.

Были и мечты попроще. Например, Одесса. Но иногда наши мечты не совпадают с действительностью. Вот так у меня и вышло с Одессой.

Посетил я её в начале 2000-х годов. Точно не помню когда, но Крым тогда был украинским, и жили мы с Украиной почти дружно. Новость о том, что какая-то наша одесская родня отмечает золотую свадьбу, мне сообщила по телефону мама. Она сказала, что сама собирается в Одессу и предложила поехать вместе.

Работы у меня в это время не было. На дворе стояла мрачная осень, самое не любимое мною время в Питере, когда солнце не видно месяцами и хочется уехать куда угодно. Вспомнив, сколько я заработал на песне «Ах, Одесса, жемчужина у моря!» когда работал лабухом в ресторане, я решил, что пора возвращать долги и что-то оставить и в этом прославленном городе.

Поезд Санкт-Петербург — Одесса мне понравился сразу. А пассажиры показались славными людьми. Я сразу познакомился с ближайшими соседями по вагону, и через полчаса мы уже выпивали. Компания у нас собралась интересная: двое строителей, я и гибддэшник, по-моему, в то время ещё гаишник. Гаишник про свою работу все отмалчивался, но, подвыпив, тоже разговорился. А так как к этому времени мы все выпили, я решил всех угостить. Пошёл к проводнице, купил бутылку, и праздник продолжился. Я тоже начал рассказывать всякие забавные случаи, которые у меня были на работе. Рассказал и как я устроил испытание для начальника ФСБ на их празднике.

Тут гаишник встрепенулся и начал их костить. Видно было, что очень он не любит ФСБ и, похоже, боится. А тут и спиртное, которое я купил, закончилось. Теперь к проводнице пошел гаишник. Так мы с ним и ходили полночи. Остальные пассажиры участвовали только в попойке.

Одесса встретила меня такой же пасмурной погодой, которую я оставил в Питере. И главное, никто не знал, где находится дом, адрес которого мне продиктовала мама, и где живут наши родственники. Даже таксисты. Вдруг я увидел соседа-гаишника, с которым бухал полночи. Его встречала группа товарищей на шикарном Мерседесе.

На просьбу помочь он отказался, сославшись на то, что опаздывает. Поскорее залез в свой Мерседес и укатил. А вот соседи-строители помогли, нашли какого-то таксиста, который довёз меня до нужного адреса. Про нашего попутчика сказали так: «Гаишник, он и есть гаишник, хоть в Питере, хоть в Одессе». Кстати, работая иногда и для гаишников, я видел, как у них там много выходцев из Украины.

Поездка по городу принесла некое разочарование. Никакой красавицы Одессы и жемчужины у моря я не увидел. Правда, и родственники жили где-то на рабочей окраине, так что я надеялся, что центр будет красивее.

Забавно, что родственники встретили меня с неким недоумением. Оказывается, мама не приехала. И даже не знаю, предупреждала ли она одесскую родню о моем приезде.

Отмечали в каком-то крошечном кафе. Половину салатов они приготовили сами. Из гостей были ещё гости из Белоруссии, тоже какая-то неизвестная мне родня. Белорусская родня приготовила всякие песни, стихи, сценки, так что мои профессиональные навыки никто и не оценил. Благо я их и не демонстрировал.

На следующий день я пошёл гулять по городу. Мы, жители Санкт-Петербурга, избалованы красотой своего города. Сколько раз замечал: приезжаем мы из какою-нибудь путешествия, и пока нас сын везёт по городу, мы любуемся нашим городом. А на вопрос сына: «Ну, что там было интересного?» — и ответить нечего.

Вот также и гулял я по Одессе. Сходил на Привоз. Рынок как рынок. Конечно, я не рассчитывал там встретить Гаврика или Петю и услышать: «Бычки, бычки!». Но почувствовать колорит южного рынка и бесподобной одесской лексики я надеялся. Да только прообразы героев Бабеля, Жванецкого, Карцева куда-то исчезли. Продавщицы были усталые и неулыбчивые. Юмора в их словах было гораздо меньше, чем хамства. Покупать у них не хотелось.

А вот что порадовало в городе — это количество винных баров. Чтобы как-то скрасить разочарование от города, я перемещался от одного бара до другого. Причем я занимался тем делом, за которое так часто получал втык от жены — я купажировал вина, то есть смешивал самые разные сорта. Поднялся я по Потемкинской лестнице, побродил по центру и решил найти так любимый мной заочно пивбар «Гамбринус». Вообще Куприн — любимый мой писатель, а его рассказ «Гамбринус» я помню почти наизусть.

Нашёл я его без труда. Только он не выглядел как пивбар, а как какой-то очень крутой ресторан, где никакому скрипачу Яшке места бы не нашлось. Да там и никакой живой музыки не было. Когда я спросил у прохожего, а тот ли это «Гамбринус», тот оживился и сказал, что это, разумеется, новодел, а он покажет мне, где настоящий «Гамбринус». И начал водить меня по каким-то дворам и закоулкам, комментируя, что здесь было раньше. При этом время от времени он хвастливо добавлял, что мне очень повезло, так как, встретив его, я познакомлюсь с настоящей Одессой.

Но взгляд у него все время был какой-то изучающий, а переулки, по которым он меня водил, все темнее. В общем, что-то меня это насторожило, и на очередном перекрёстке я от него просто свалил. Так и не знаю, кто это был, но одесские родственники сказали, что я правильно сделал и легко отделался.

Как назло, билетов на поезд до Питера на ближайшие даты не было, и мне пришлось проторчать в этом городе ещё 3 дня. Несмотря на постоянный обход винных баров, никакой красоты в Одессе я не нашёл, а под конец своего путешествия ещё и чем-то жестоко отравился. В общем, разочарование было полным. Как мне сказал одесский родственник, настоящие одесситы из города уехали, кто в Америку, кто в Израиль. Да и в Москве их немало. Там они и сверкают юмором и талантом. А на родине их надо хорошо поискать. Я не нашёл.

«Гаити, Гаити! Не был я ни в какой Гаити»

В оригинале, конечно же: «Таити, Таити... Не был я ни на какой Таити, нас и здесь неплохо кормят».

Но для меня что Таити, что Гаити было одинаково. Когда мы прилетели в Доминикану, я помнил, что половину острова занимает Доминиканская Республика, а вот вторую — или Гаити, или Таити. Но в любом случае я планировал там побывать.

Да, только если Таити — это прекрасный остров во Французской Полинезии, то Гаити, которая как раз занимает часть Доминиканского острова, оказалась страной не простой, а посещение ее весьма не безопасным. Даже официально не рекомендованной к посещению. Наш гид поведал такие ужасы про эту страну, что Ленка вцепилась в меня с криком, что ещё не готова становиться вдовой. И мое посещение Гаити не состоялось. Правда, я все же настоял на нашей самостоятельной поездке в столицу Доминиканской Республики Санто-Доминго. Наш гид тоже отговаривал от нее, пугая всякими неприятностями.

Мы поехали на местном автобусе и сразу были вознаграждены тем, что увидели самого необычного кондуктора. Время от времени прямо на ходу этот кондуктор выскакивал из автобуса, бежал рядом с ним и уговаривал прохожих ехать с нами. Причем он еще приплясывал и всем улыбался, и даже, по-моему, корчил рожицы.

В Санто-Доминго ничего страшного мы не увидели, хотя некоторые районы как-то настораживали угрюмостью лиц чернокожих. Гаитяне чернее доминиканцев и как-то злобнее, что ли. Отличить их было легко. В общем, я не пожалел, что не поехал в Гаити. Но я представляю, что ощущают нищие, голодные гаитяне, приезжая на вторую половину острова, куда съезжаются богачи со всего мира, где в отелях еда и напитки, которых жители острова никогда не попробуют. Прямо чувствую себя революционером! Долой буржуев! Хотя стоп, я, похоже, не той стороне баррикады..

Возвращаясь к Санто-Доминго, скажу, что этот город мне понравился. Это не новодел, он действительно старинный.

А вот Карибское море разочаровало. Наш отель стоял на берегу лагуны, по глубине напоминающей наш Финский залив в районе Сестрорецка. Спокойное море, на дне трава, и так, наверное, метров 700. И только там, вдалеке, виден прибой, волны и настоящее Карибское море. Но никто туда не ходит и не плавает. Неизвестно, что там. То есть люди прилетают на Карибы, чтобы плавать в этой луже.

3 дня я терпел. Потом пошёл к этому прибою. Где шёл, где плыл, но добрался. Занырнул через большую прибойную волну, и тут увидел настоящее Карибское море. Скалы, кораллы, какие-то рыбы — все прекрасно. Но волной бросало меня так, что я все боялся, что меня долбанет о подводные скалы. Не знаю, есть ли в Карибском море акулы, но как-то о них я меньше всего думал. Говорят, там есть обратные течения, и если бы я на него попал, вряд ли бы выплыл.

Вот это пугало больше всего. Но обошлось. Вернулся в лагуну, правда, ободрав о камни ноги и спину. Как же я был рад нашей луже!

На морской экскурсии, которую мы взяли, устроили танцевальный конкурс. Женщины должны были танцевать попами, и у кого это получится красивее всех, та и побеждает. У местных жительниц вообще это место просто выдающееся, даже непонятно, как они их там выращивают. В соревнованиях участвовали женщины из разных стран, была и россиянка. Когда дошла очередь до неё, мы увидели танец человека на электрическом стуле, так как, чтобы заставить двигаться попу, она затряслась вся и, думаю, что это выглядит потрясающе, все увеличивала и усиливала свои вибрации. Бедный ведущий еле её остановил. А ко мне пристала какая-то пьяная англичанка и что-то долго мне объясняла. Я ничего не понимал, но радостно кивал, поскольку и сам был немного подшофе.

Люди делятся на две категории. Одни говорят, что надо путешествовать, чтобы было что вспомнить на старости лет. Другие, домоседы, рассказывают анекдот, где дед с бабкой не помнят имена друг друга, не то что где они были. На такой случай у меня есть напоминательная фотография из Доминиканы. Я в обнимку с 5 местными девушками в купальниках. Они проходили мимо нашего отеля, и я предложил им сфотографироваться. Они с радостью согласились. Тут же все наши отельные мужики кинулись с ними фотографироваться. Интересно, что девушки это делали весьма охотно.

А потом к нам на остров прилетел какой-то тайфун с красивым женским именем, и нас переселили на другой конец острова, на берег Атлантического океана. Волны там были такие, что и не зайти. Напоследок мы увидели в отеле крутое шоу двойника Майкла Джексона и поучаствовали в пенной вечеринке.

Вообще доминиканские отели, наверное, самые крутые по уровню сервиса. Даже шампанское было бесплатно. А я там подсел на Мамахуану, местную настойку из трав и доминиканского рома. Даже домой привез. Но, как всегда — дома вкус был не тот.

Синдром беспокойных ног

Попал я недавно тут снова в 1-й медицинский университет им. Павлова, где мне когда-то грудь вырезали. На этот раз по поводу замены хрусталика. Вообще-то я уже ко всем операциям на глазах отношусь отрицательно. Помню, когда делали первую лазерную операцию, лежу я в операционной клиники Федорова на так называемой «Ромашке», это когда от одного врача к другому переезжаешь, а все врачи в очках. И я думаю: «А что вы сами-то себе операции не делаете? Почему в очках ходите?»

В принципе, я должен быть благодарен клинике Федорова за их работу. В очках с толстенными стеклами -10 очень тяжело жить. Да только если, так сказать, пропадут одни минусы, появятся другие. Ни одна операция не приносит только плюсы. И никогда не знаешь, что получится в итоге.

Так мне назначили и сделали еще одну операцию по укреплению склеры на левый глаз, в результате чего я стал видеть хуже, не могу им читать и работать на компьютере, не помогают никакие очки. Причем назначала и оперировала (платно) зав. отделением офтальмологической клиники, а после операции уверяла, что все у меня хорошо и планировала оперировать правый глаз. Я отказался и думаю, этим сберег правый глаз, но левый она мне испортила навсегда.

Но я отвлекся. Ночь перед операцией. Лежу в палате. Не спится. И ноги как-то беспокойно дёргаются. Ладно бы глаза, а тут еще и ноги...

Заглянул в интернет. Это же болезнь такая, синдром беспокойных ног. Прочитал — все совпадает. То-то, думаю, не сидится мне на одном месте, все время куда-то тянет бежать. Ленка мне это в каждом путешествии в вину ставит. Но думал, это у меня только днём бывает, а тут и ночью ноги куда-то бегут. И главное, не уснуть из-за этого. Но все равно лежу, пытаюсь уснуть. Тут сосед вскочил, давай по комнате бегать, посудой греметь, в туалет помчался, дверью хлопает. В 3 часа ночи! Идиот!

Слышу приглушённый женский крик: «Помогите! Умираю!» Выскакиваю в коридор. Стоит растерянная медсестра, говорит: «Да там бабка ненормальная, у нее повязка сползла с глаза, а она орет. Не знаю, что делать!» Я вернулся в палату, лег. Кажется, бабка орать перестала. Надо спать, завтра операция. Сосед из туалета примчался, уставился на меня в темноте одним глазом, второй в повязке, и спрашивает: «Чё не спишь?» Ну не сука ли? Я закрыл глаза, задергались ноги. Бл...ть.

Черепахи Шри-Ланки

Ничего особенного от Шри-Ланки, или Цейлона, как его раньше называли, мы не ожидали и были приятно удивлены разнообразием нашего путешествия. И море, и горы, и необычный арочный мост, и Львиная скала, и слоны, и обезьяны, и огромные черепахи — все там было.

Летели мы из Москвы, и вылет задержали на всю ночь. Правда, нам предоставили хороший отель и питание. А на обратном пути нас точно также на ночь задержали в Бахрейне. Авиакомпания была бахрейнская, и по прилёту я предъявил ей иск на всю стоимость билетов. Иск выиграл, и адвокат авиакомпании перевел мне деньги, чем меня весьма удивил. Так что слетали мы, можно сказать, бесплатно.

Но вернёмся к нашей поездке в Шри-Ланку. Была короткая пересадка в Бахрейне, и вот, наконец, Коломбо. Как мы любим этот пряный запах новой южной страны, когда выходишь из самолёта! Мы вдохнули его полной грудью и пошли менять валюту. Сторговались с таксистом до городка Берувела, где у нас был забронирован отель, и поехали. Отель был в такой дыре, что мы полночь его искали. Да и не отель это был, а двухэтажный дом, где часть комнат сдавалась. Комнаты были скромные, но хозяин Сэм был настолько гостеприимен, что высокие рейтинги этому отелю в Букинге можно понять. Он и выпивал с нами, и возил нас на лодке на экскурсию по мангровым заводям. И даже говорил по-русски. Интересно, что местных бурундучков, которые шныряли в зарослях возле дома, звали по-ланкийски Ленка.

Попали мы на местный буддистский праздник, когда всех угощают фруктами. Мы не отказывались. Правда, видя нашу безотказность, местные начали нам сбагривать гнилые фрукты.

Потом мы поехали на автобусе в Хиккадуву. И думали, что не доедем. Водители автобусов там, видимо, ждут-не дождутся своей реинкарнации. Иначе не понять, почему они летят с такой бешеной скоростью, непрерывно сигналя. Тротуаров там нет. Удивительно, как они не сбивают прохожих. Думаю, в гонке Париж-Дакар они бы сделали всех.

Хиккадува знаменита тем, что там водятся огромные черепахи. Я помню, как я искал черепаху в каком-то мутном заливе в Мексике, и когда, наконец, увидел её, был просто счастлив. Жалел только, что никак не снять её под водой на видеокамеру.

А здесь черепахи в 2 раза больше мексиканских, свободно плавают у берега. Народ их подкармливает травкой. Снимай сколько хочешь. Конечно, самые известные галапагосские черепахи все-таки больше цейлонских, но мне хватило и этих. Если за палец цапнет, то, пожалуй, и откусит. Несмотря на то, что была сильная волна, я поплавал с ними, и мы даже с Ленкой сделали целую фотосессию.

Возле пляжа заложена кладка яиц черепах с табличками, когда они будут вылупляться. И каждый вечер народ собирается поглядеть, как маленькие черепашки выбираются из своих домиков и сразу мчатся к морю.

Есть в этом что-то трогательное.

Познакомились мы с одной интересной семейной парой из Таганрога. Это были бывалые путешественники, даже электроплитку с собой возили. Решили мы с ними объехать Шри-Ланку на поезде. На электричке доехали до Коломбо. Дальше мы должны были ехать на поезде до Яллы.

Когда поезд только подходил к платформе, народ начал в него запрыгивать на ходу и занимать сидячие места. Мы прыгать отказались, поэтому ехать пришлось стоя. Время от времени кто-то уступал место, и сидели по очереди. А ехать пришлось часов восемь. Туалет был оригинальный — не было никакого унитаза, просто дыра в полу посредине.

Двери в вагон были постоянно открыты, и народ сидел на краю и болтал ногами. Две девчонки, как потом оказалось, англичанки, просто спали на грязном полу. Но отсутствие удобства компенсировалось красотой ландшафта.

В Ялле мы переночевали, утром залезли на какую-то гору и поехали смотреть Девятиарочный мост. Очень необычное сооружение. А потом поехали в Сигирию. Это скальное плато, на котором стоит крепость и дворец, неофициально — одно из чудес света.

Ленка на эту скалу лезть отказалась, но я слазил и не жалею. Зато Лене аборигены позволили купать слоненка в небольшом водоеме возле нашего дома. Довольны были оба. Даже не знаю, кто больше.

И в парке, и возле дома было полно обезьян. Они все время пытались что-нибудь стащить. Опеку над нами взяли местные собаки. Когда мы шли по лесу, они бежали рядом и отгоняли обезьян. Жалко, угостить их было нечем.

Если мы действительно произошли от обезьян, это, конечно, во многом объясняет многие недостатки человечества, но в то же время и обидно. Столько есть великолепных животных, а нам в предки досталось самое неважнецкое.

Когда мы ехали на поезде, на остановках на нас налетала целая стая обезьяньих махновцев и грабила пассажиров. А когда ехали на маршрутном такси, обезьяны заскакивали прямо в салон. Поразила одна обезьяна. У неё во рту уже был банан. Всеми лапами она держалась за решётку машины и, видимо, рассчитывала ещё чем-то поживиться. Но вот чем она хотела держать добычу — загадка.

В конце поездки мы заехали в замечательно красивый старинный город Галле, сохранившийся со времен португальской колонизации.

Конечно, Шри-Ланка — страна грязная, повсюду кучи мусора, нет тротуаров, и надо остерегаться местных шумахеров. Но это была одна из самых интересных стран, которые мы посетили.

Поездка в Пермь

Сколько раз я хотел съездить в Пермь и Кудымкар, но всегда что-то останавливало. Как писал поэт:

«По несчастью или к счастью?

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.»

Вспоминаю свою последнюю поездку на родину и понимаю правдивость этих слов.

Собираясь в Пермь, я не исключал и возможность поездки в Кудымкар. Из друзей там остался один Женька Фирсов, который всегда звал меня в гости.

Но уже в Перми я почувствовал какую-то свою ненужность этому городу. Как будто я — лишний и непонятный элемент в слаженном работающем механизме, лишний винтик в часах.

Помню, когда-то давным-давно мы с приятелем ездили в Свердловск узнать условия поступления в Институт торговли и остановились на ночь у его друга. Вечером мы выпили, а в 6 утра другу надо было идти на завод. Жена отводила ребёнка в садик и шла на работу. Нам пришлось тоже выметаться, только идти было некуда. Стояла морозная ночь. Мы были с легкого похмелья и думали только об одном: как бы быстрее уехать из этого чёртова города.

Так вот, довольно быстро и в Перми ко мне пришло такое ощущение. Потому что все друзья работали, а я целый день болтался по городу и не знал, чем заняться. И произошла у меня одна интересная встреча.

В то время, как я писал в 1 части «Очкарик из Кудымкара», я общался с Геной Богдановым из группы «Русские» и даже не узнал его на сборном концерте в СКК в Питере, на что он очень обиделся. Об этом я тоже написал в 1 части. Но то, что я встретил его в Перми, об этом не писал. И когда Гена Богданов в Перми подошёл и поздоровался со мной, я просто охренел.

Во-первых, как он оказался здесь? Во-вторых, он, наверное, до сих пор обижается на меня, настолько все получилось глупо. Ну не объяснять же ему, что я редкий феномен: и не вижу ни хрена, и память на лица просто отвратительная.

Поэтому я начал что-то экать и мекать, пытаясь извиниться за прошлый конфуз. Но по выражению лица Гены Богданова понимаю, что он ничего не понимает. И тут до меня начинает доходить, что никакой это не Богданов. Гена был похож на солиста группы Modern Talking Дитера Болена. И тот, кого я перепутал с ним, тоже похож. Даже волосы одного цвета.

Этот лже-Гена Богданов и лже-Дитер Болен оказался младшим братом гитариста, с которым я когда-то играл во Дворце Культуры имени Свердлова. Мне показалось, что он стал каким-то мелким бандитом. Моё замешательство он принял за испуг и был очень этим доволен.

А моё посещение Перми сводилось к следующему: днем я сидел в квартире старшего брата или шатался по городу, вечером пил с друзьями. Поразило, сколько друзей или просто знакомых уже в могиле.

Через 3 дня я уже не знал, куда деться от однообразия. Подумав, что тоже самое меня ждёт в Кудымкаре, только друг там остался один и мало пьющий, я решил туда не ехать.

Возможно, что если бы я приехал в выходные, все было бы по-другому. Но тут 3 дней мне хватило. Я не знал, чем заняться и не мог переключиться на неторопливо-созерцательное посещение памятных мест. А ведь таковых было много. Подобное беспокойство я один раз испытал на маленькой яхте соседа по дому в Питере. Мы отплыли, и я не знал, чем заняться. А сосед говорит: «Просто расслабься, ничего делать не надо, никуда спешить не надо, яхта идёт сама». А мне все надо куда-то бежать.

Пермь мне показалась сонным городом. Возможно, я просто вспомнил огромный плакат, который видел на выезде из города: «Пермь. Проснись!»

В поезде Пермь — Санкт-Петербург мне попался странный сосед. Несмотря на то, что свободных мест в вагоне не было, все места рядом с ними были пустыми. И через полчаса после отправления я понял почему. Это был здоровый молодой парень. Он все время шарахался по вагону и что-то постоянно снимал с себя. Было ощущение, что ему под одежду попала стекловата и он пытается её снять или вытащить, не раздеваясь. Причем он все время говорил что-то неразборчивое, и взгляд у него был какой-то странный, как будто смотрел через тебя. В общем, я пошёл искать проводницу и выяснять, что это за странный пассажир. Та со вздохом рассказала, что у парня, видимо, белая горячка. Мать, плача, посадила его на поезд и просила проследить, чтобы он нормально доехал. Едет он до Кирова, где его должны встретить. Был нормальный. Съездил к другу в Пермь на свадьбу, и вот результат.

Вначале поездки он был ещё нормальный, а когда я сел, ему уже совершенно крышу снесло. Он уже начал что-то орать, и бедная проводница всю дорогу до Кирова пыталась его успокоить. Интересно, что в Кирове он вышел абсолютно нормальным.

Женя Фирсов все приглашает меня в Кудымкар. Может, созрею. Ведь моя, так сказать, повесть называется «Очкарик из Кудымкара».

«Sic transit gloria mundi»

Что может быть лучше дачи? Только друзья, у которых есть дача. А с учётом нашего климата, если эта дача где-нибудь на юге. И такие друзья у нас есть. Это Коля и Таня. У них целый коттедж в станице Пластуновская, прямо на берегу речки. Мы очень любим приезжать к ним в гости, тем более, что Коля занимается и виноделием, и самогоноварением, и коньяковарением. У него даже винный погреб есть. А так как он мой земляк по Уралу, мы уже давно и не раз побратались с ним.

Обычно мы прилетали на самолёте до Краснодара. Коля встречал нас на машине, и дня 3 мы у них отдыхали. Потом вместе ехали на море.

А в этот раз было наоборот. Вначале мы съездили на море, а на обратном пути заехали в Пластуновскую. И вот как-то сама собой написалась песня про эту станицу. Речка у них ещё так поэтично называется — Кочеты. Ну просто просится в песню. Так и родился припев:

«Гостеприимная, весёлая, неброская,

Пусть нет у неё лишней красоты.

Есть на Кубани станица Пластуновская,

Все, что захочешь ты, на речке Кочеты

Найдёшь без линейки, суеты.»

Мы даже сняли на телефон небольшой видеоряд для клипа. И Коля, Таня, и особенно Лена смотрели на меня с выражением «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы самогон не кушала», но со вздохом выполняли все мои режиссерские требования.

Вернувшись в Питер, я записал песню, слепил некое подобие клипа из того, что мы записали на телефон, и все это творение отправил ребятам в Пластуновскую. Ну, вернее, выложил в интернет, наверное, в Ютуб.

И вдруг они мне звонят через день. Оказывается, этот ролик просмотрела чуть ли не вся Пластуновская. Глава района выставил его на своей странице. И даже родственники и знакомые из других городов присылали пластуновцам ссылку на этот видеоролик. А Коля и Таня стали местными знаменитостями. Их узнавали на улице, расспрашивали о творческих планах, просили вместе сфотографироваться. В общем, они познали этот сладкий яд артистической славы в полной мере. Кто-то даже предлагал сделать эту песню гимном станицы. Когда Таня рассказывала мне об этом, я сидел в Питере, млел от удовольствия и уже планировал концерт по югу России. Думаю, по доброте душевной ребята немного преувеличили ажиотаж вокруг песни. Но если к ним приезжали гости, Коля терпел до первой рюмки, а потом обязательно показывал наш клип.

В фильме «Берегись автомобиля» есть сценка, где Смоктуновский, сидя в милицейском УАЗике, воображает, что он еще на премьере в театре, улыбается и раскланивается.

Вот с таким выражением лица я и выезжал в Пластуновскую через год.

И был поражен, что никто меня не узнал. Я вертелся на рынке, заходил в магазины, даже зашёл в церковь и Дом Культуры. Бесполезно. Ни одна душа не опознала во мне автора песни про их станицу.

Вот так проходит мирская слава. Интересно, что в песне есть такие слова:

«Пусть скажут: "Самолёты не летают,

И заминирован аэродром".

Мы даже по-пластунски, к Коле с Таней,

До Пластуновской точно доползём».

А через полгода после того, как была написана эта песня, закрыли аэродром в Краснодаре. Вот и думай.

Послесловие

Обычно автор в начале или в конце повести благодарит тех, кто его вдохновил или помогал в написании книги. А я бы хотел попросить прощения у тех, кого я невольно обидел. А таковые, я знаю, есть. За первую часть «Очкарик из Кудымкара» на меня обиделись родственники отца, оба моих брата и, наверное, кто-нибудь ещё. В оправдание скажу: все, что написал — это правда, и они это знают. Другое дело, что сложно ответить на вопрос: а зачем ты это пишешь? На него действительно ответить непросто. Как и невозможно ответить на вопрос «А зачем ты живёшь? Чтобы построить дом, посадить дерево, вырастить сына? А может написать песню, посетить все страны мира?» Нет ответа.

Наш отец умер в 60 лет. Дед по отцовской линии тоже, сейчас мне 64. Самое время вспомнить свою жизнь. Пока могу.

Мне нравится, как это делал Александр Ширвиндт. Как актера я его не очень люблю, но его мемуары хороши. Особенно тем, что они выходили одни за другими. Как, например, «Проходные дворы биографии», «Склероз, рассеянный по жизни», «Опережая некролог», «Былое без дум». Человек основательно готовился. Я бы тоже так хотел: написал одни мемуары, а сам живёшь и живёшь. Написал другие, а там и третьи, пока мозги работают. А то откладываешь все на потом и вдруг — бац! И тебя тихо понесли. Без мемуаров.

Так что извиняюсь перед всеми, кого я, не желая, обидел.

Думаю, что в моей повести главный пострадавший — это автор. Себя я точно не жалею. А кто ещё напишет? Так что, перефразируя одну полюбившуюся мне фразу, хочу сказать: «Не знаю, зачем писал... Но всем спасибо!»

Конец книги