Очередной фоновый персонаж книг XXI века

Глава 1

Кантемир в обычной для себя манере рассуждал о своей надобности в неком необычном произведение, сидя на гамаке в своей квартире на балконе. Зачем прописывать персонажа, что не влияет на сюжет, а если начнёт прилипать - то может лишиться своей и так никчёмной роли, и так никчёмной жизни?

С одной стороны, нужны в этом мире массовки для его колорита, с другой: из-за них он может стать размытым и непонятным, не логичным и сломанным для всякого ума, что найдёт желание погрузиться в данную историю.

В груди Кантемира всякий раз от подобного философствования просыпалась жажда вдохнуть побольше воздуха, набраться воли и спрыгнуть. Но всякий раз страх и ум останавливали его и так прописанную историю в целостности. Страх говорил о чувствах жизни, о человеческих инстинктах, ум подсказывал о надобности переждать закономерные последствия действий главных героев. И тогда, если постараться, если не станется ленно и безумно тоскливо от ума иной массовки, тогда можно начать исправлять эту странную сюжетную линию.

И всё же тот воздух, что уже набран в груди сейчас, и тот воздух, что будет снова набран в какое-нибудь следующее неуёмное мгновение, желается тем же страхом и умом в нетерпеливом порыве вздохнуть в уставшем экстазе на исправленную историю прямо в сию же минуту. Страх исходит от той возможности, что он может физически - а самое ужасное, возможно, и духовно, - не дождаться дня, когда главные герои будут в шатком положении; ум не понимает той ветки развития, что происходит в текущем акте рассказа и желает, в порыве эмпатии к всякой массовке, прекратить её страдания поскорее.

Но он не главный герой в этой истории, и он не тот персонаж, что может, а главное умеет влиять на других, что двигают события произведения. Единственное очевидное решение, а вместе с тем глупое и опасное, сдвинуть или убрать передних артистов, будет не иначе, чем мимолётной отдушиной собственного бессилия в борьбе с всякой подобной же глупостью.

И вместе с тем подобный радикализм, каким бы глупым не был в своей разрушительной манере, всё больше преобладал над терпением и надобностью выжидания, которые из разряда одуманности нарастающе перетекали, в собственном понятии положения, в ту же степень, что и радикализм.

В конце концов, Кантимир всё больше и больше отчуждался от всякого общения и всякого уже имевшегося мизерного влияния на происходящее от собственной неразберихи в голове. И, возможно, единственное, что ему оставалось, это смотреть на то, как сюжет, по мере своего неспешного очевидного развития, будет перетекать не только к кульминации собственной.

Наверное, этот молодой человек уже умер. Может, и не физически, но то не отменяет его срезанную нить в спектакле. Безвольная кукла, что обречена от собственного сознания влачиться за театром. К чему она там, кому нужна, нужна ли самой себе, нужна ли в другом театре и хочет ли всего того, чего не может добиться ни силой, ни харизмой?