Общество анонимных О.

Глава 1

— Начните вы, мол.., кхе, прошу прощения, немолодой человек.

— Ну что же. Неделю назад все было иначе. Не лучше и не хуже. Да что неделя — еще вчера я был другим. Ярким, дерзким, пленительным. Эдаким метросексуалом, если быть точным. Светил солнышком обитателям невзрачных коричнево-зеленых трущоб. Ловил восторженные взгляды. Чьи-то руки то и дело тянулись ко мне, чтобы воздать по заслугам. Чьи-то губы (в основном женские) раз за разом укрывали меня своей тенью. И я оставлял на них почти неразличимый налет лета и невинности, о которых несчастные обладатели этих губ грустят всю жизнь. Но восхищение это было или все же жалость? Не знаю.

Сегодня я, увы, не узнаю себя. Я похудел и резко вырос. Повзрослел и истощал, если быть точным. Я словно сбросил шкуру, и что под нею было, тоже порвалось. Стремительно и без предупреждения, поэтому, наверное, боль была такой невыносимой. И вот я здесь. Я не свечу и не свечусь. Я слился с небом, меня теперь не различить, не отличить. И вылечить, походу, тоже невозможно. Не солнце я, а призрак предрассветной дымки. Нет больше рук и губ ни женских, ни, раз на то пошло, мужских.

Щелчок. Еще один. Огромный черный глаз жужжит и смотрит на меня в упор. Бубнеж невдалеке. У носа чертыхания и иногда слова покрепче. В голове с недавних пор трещит, точно сотни сотен деревянных палочек беспрерывно трутся друг о друга. Я не могу один, и подпускаю этих варваров (в основном, конечно, женщин) к себе чрезмерно близко. Одни — лижут мои ноги шершавыми языками, другие — нежатся во мне, третьи — по-простому, иногда, не спрашивая, залазят на меня, царапая и кусая, и делают себе хорошо. Иногда нас трое. Иногда пятеро. Но мое тело дрожит и содрогается вовсе не от удовольствия, а от не проходящего собачьего холода внутри. От собачьей мочи на теле, которая ни в какую не хочет высыхать.

И я смержу, как талый февральский снег. Как асфальт под (годами) неподвижной машиной. Как подгнившее яблоко или подмышка подростка.

Но в день, когда меня не станет, я снова буду для кого-то солнцем (для женщины, наверное). Для маленькой, скорее. Она с разгону плюхнется возле меня без всяких задних мыслей. Я буду щекотать ей нос, она — смеяться и чихать. Она погладит мою сморщенную кожу и обязательно заглянет внутрь. А там ведь редкий мрак, но для нее лишь повод для фантазий. Я орошу ее тем соком, который не давал мне кануть, но так стремительно состарил. Он теплый, горький, лечит анемию. Я оставлю на ее руках и одежде тот след, который запросто можно назвать Вечностью. Она осторожно поцелует мои волосы, а может будет нещадно вырывать их клочьями. И я без сожаления оставлю ей на память сколько влезет. И в голове, наконец, станет тише. А на последок она оглушит меня вопросом-приговором "Дед, баба или внучка?" И я умру десятками себя, упав туда, где меня затопчут и обмочат. Все те, кто еще недавно восхищался, лобызал и совокуплялся со мной.

Здравствуйте, я Петр. И я — одуванчик.

— Здравствуй, Петр.