Обреченная

Глава 1

Ночник горел. Тускло было.

Они сидели на полу, облокотившись на кожаный диван.

Она – в темном платье, на шее колье, на правой руке черный перстень. Её бокал был заполнен на треть. Равнодушие в глазах. А по губам – можно было и не читать.

Он был младше ее лет на пятнадцать. Разница в возрасте скрывалась за тонкими очками, за почти не видным шрамом над левой бровью и поджатой ногой. Он вытянул руку, чтобы поправить белую рубашку, две пуговицы которой она расстегнула молча.

В пепельнице тлел табак от ее сигареты. Проскальзывал ветер в окно.

– Я устала. Завтра увидимся? – она поставила бокал на паркет.

– Да. В девять.

Он ушел.

…Их первая встреча была весной, когда шел дождь на улице, когда она, открыв окно своего автомобиля, курила в пробке. Он шел по тротуару, до нитки промокший.

Увидев его, она включила аварийный сигнал, вышла из машины и пошла ему навстречу.

Они пили кофе в ресторане через несколько минут. Она закрутила волосы, закрепив их бамбуковой палочкой, вытерла руки салфеткой. Он был немного растерян, не знал, что говорить, но она, как опытная женщина, задала ему единственный вопрос:

– Ты счастлив?

Эвакуатор подъехал слишком быстро.

– Там же твоя машина! – он ей.

– Мне все равно.

Легкий порыв в голосе не был похож на равнодушие. Он был – последним вздохом, последней надеждой.

– Я могу уехать на такси. Не беспокойся.

Он замолчал, забыл о вопросе. Смущался.

Спустя минуты она произнесла:

– Я устала. Завтра увидимся?

– Да.

– В девять.

…Он пришел ровно в девять по тому адресу, что она написала на салфетке, нажал два раза на звонок. Дверь открыла девушка, Люся ее звали.

– Вам в гостиную, – пропустив его.

Она стояла около зеркала в темном длинном платье. Увидела его, обернулась, сняла черный перстень и положила на стол.

– Я не люблю сидеть на диванах. Давай сядем на полу.

Она взяла два фужера и бутылку французского, ее любимого, вина, подошла к кожаному дивану, и села на пол, поджав ноги.

– Садись, мы просто выпьем.

Он замешкался на мгновение, но ноги сами подкосились, а рука скользнула по гладкой коже испанца.

– А где твой муж?

– Разве это так важно?

– Ты не ответила на мой вопрос.

Она посмотрела на картину, что висела на стене, и сухо произнесла:

– Я развелась год назад. Устроит такой ответ? – и в глаза пристально.

– Меня устроит правда.

– Я никогда его не любила, – налив вино, сделала глоток.

– Ошибки молодости?

– Тебе сколько лет? – она прищурилась. – Двадцать пять?

– Четыре…

– Да, они. Ты говоришь как мой муж, – впервые на ее лице появилась улыбка. – Я умею зарабатывать. Я не нуждаюсь – ни в деньгах, ни в мужчинах.

– А в чем нуждаешься?

– В глотке свежего воздуха, – подожгла сигарету, ирония над жизнью.

– Разве домик, допустим, в какой-нибудь Швейцарии тебе не по карману?

– Да что ты все о деньгах, да о деньгах! – очень спокойно. – Я не хочу о них говорить.

Неудобное молчание.

Он смотрел на нее, будто мальчишка, который впервые оказался в Лувре. «Мадонна», не меньше, подумалось ему.

– Давай договоримся, – нарушила молчание, – Давай договоримся – не влюбляться друг в друга.

– Что? – он даже не сообразил.

– Не влюбляться друг в друга.

– Да я не хотел, ну то есть…. Нет, зачем? Пффффф…

Он неуклюже повернулся, наклонил бокал и услышал от нее лишь:

– Ой.

– Прости, – вскочил. – Кривые руки. Чёрт! Где у тебя полотен… ец?

На кухне искал, открывая один ящик за другим. Около холодильника, под мойкой. Они оказались у плиты.

Когда он вернулся, она уже сидела на полу в сером платье.

– Ты долго.

– Нет…

– Да, – она не дала ему слово.

…говорили. Много говорила она. Об искусстве. О Сикстинской капелле в Ватикане, об озере Комо в Италии, о книгах Гуттенберга.

– Это Караваджо, – позже она подошла к стене, где висела темная картина. – Подойди сюда. «Призвание апостола Матфея», 1600 год. Мой друг Лучино сделал небольшую копию и подарил. Для меня она многое значит. Свет веры в моем тщеславном мире. Не находишь сходство с Микеланджело «Сотворение мира»?

– Я в этом ничего не понимаю, – он улыбнулся. – Но мне приятно тебя слушать.

– Иногда мне кажется, что в какой-то степени я его олицетворяю, – не отводя глаз от картины. – Я уже давно не рисую, веду разгульную жизнь, а моя душа находится в изгнании, – замолчала.

– У тебя есть что-нибудь покрепче вина?

– Виски в шкафу.

Он налил четверть бокала.

– Кто это?

На полке стояла фотография. Мальчик лет пяти на побережье моря. Его ангельские глазки смотрели в сторону, ножки утопали в песке.

– Мой сын.

– А где он сейчас?

Он произнес эту фразу и тут же посмотрел на нее. Она, не переставая курить, уперлась в него взглядом. Эта траурная тишина и жест ее руки сказали о главном.

– Прости, я не хотел, – он сделал шаг вперед, но тут же – шаг назад.

– Все хорошо, – и тут же, – Это было в Италии. Он упал с моста. В то время я дала себе слово не иметь рядом любимых.

Он выпил еще. Звонок в дверь, но она не открыла. Потом телефонный звонок. Верди.

Он уснул на диване, как только она завершила свой монолог: о жизни. Смысле. О страхе. Она укрыла его мягким одеялом, он улыбнулся во сне и прижал к своим щекам край итальянской шерсти, приподнял голову и глубоко вздохнул.

Всю ночь она просидела на полу около него, пила вино. Смотрела, как он спит. Она не решалась закурить, хотя ей этого хотелось, боялась нарушить его сон. Лишь бутылка закончилась.

Утро было тихим.

Лучи солнца пробирались сквозь темные занавески. Ощущалась сырость от ночного дождя. Ветер трепал цветок в кашпо на балконе.

Он проснулся от стука каблуков. Цок, цок, цок.

Девушка, что встретила его однажды на пороге, принесла белый халат, положила на спинку дивана и сказала:

– Душ дальше, – и рукой. – А потом уходите. И больше не приходите сюда.

– Почему?

– Она сказала.

Он как-то проходил мимо ее дома. Горел свет в окнах, дверь балкона была открыта, занавеска судорожно дрожала. Она стояла и курила, смотрела на город.

В вечерней тишине была лишь пустота.

г. Барнаул, конец июня 2018 года