Обо всём...

Глава 1. ... и жили они долго и счастливо!

Здесь логически должен быть счастливый конец, happy end, бла-бла-бла и т.д. и т.п. Но меня терзает смутное сомнение (как Ивана Васильевича Буншу из одноименного фильма про смену профессии) - а так ли долго и так ли счастливо будут жить герои?

И вот что лезет в голову: вопрос первый - а как долго?

В каком эквиваленте это понимать? Во временном периоде долго - это сколько, по-вашему? 100, 200 лет, ну а может они как горцы, будут жить, пока им башку не отрубят? А может они будут постоянно реинкарнироваться туда-сюда обратно?

Буддисты эту хрень придумали… Ну ладно долго, а вот счастливо?

Это каким мерилом можно измерить, с какой позиции рассмотреть, под каким микроскопом? Счастье- это понятие абстрактное, это некая эфемерная субстанция, его нельзя измерить, невозможно взвесить или пощупать. У каждого оно своё, это самое Счастье. И полюбому, у героев наших счастье тоже не может быть одинаковым априори, исходя даже из того, что он мужчина, а вот она то женщина! Мужику что, много ли для счастья надо? Пожрал, поспал, поссал - и аллилуйя, а если ещё и на рыбалочку выберется, да на бережку под водочку юшки похлебает - всё, сливайте воду, жизнь удалась!

А вот у прекрасной половины всё по-другому... Из дому ни на шаг, пока макияж не наложит, да волосы не приведёт в порядок, пока гардероб весь не перетрясёт с криками " Мне нечего одеть!", подразумевая, что пора на шоппинг. Да и после оного не дай Боже увидеть на подруге точно такую же шмотку! Всё, сливай масло - третья мировая началась!

Опять же о шмотках:

Мужчина, он же самец по своей природе, ему шкуру на плечи, да дубину в руки дай – он сам себе занятие найдёт, толи в войнушку погамать, толи за продуктами сгонять. Опять же мужчина не привередлив, на Новый год носки подарят – уже хорошо, главное, чтобы на утро 1 января рассольчик был. На работе спецовку бесплатную дадут на 1,5 года – зачем ещё деньги тратить? Дома можно и в трениках с оттянутыми коленками ходить, да в замызганной майке – всё равно никто не приходит в гости, а соседи к данному облику уже давно привыкли.

Женщины коварны – немного лести, пузик почесать «кабанчику», немного вчерашнего борща… и вот бюджет плавно перекочёвывает в её карман. Поход по магазинам снимает стресс – об этом знает каждая дама, вот и снимает его так, как может…или как позволяет содержимое недавно отнятого мужского кошелька.

Блиииин, ноготь сломала,- раздаётся истошный крик, за которым следует далеко идущая тирада, в которой вспоминаются всё родственники супруга до десятого колена, лучшие подруги, их мужья и собаки, и так до тех пор, пока взгляд не выделяет в хаосе происходящего что-то новое – шляпку, салатик и прочее, то есть все, из чего можно сделать скандал.Тут небольшое лирическое отступление в прошлое.

Вот говорят – время лечит. Вопрос: лечит что? Геморрой или гайморит? Время что, доктор? Кому оно давало клятву –Гиппократу? Ну а может Хроносу?

Судя этой логике, столетние старцы совершенно здоровы! Аааа, забыл – они же горцы (про башку напоминать стоит?) Совершенно случайно вспомнил японский фильм 80х годов прошлого столетья, «Легенда о Нарояме» называется. Так вот, там жители деревни в сени горы с одноимённым названием относили своих 70-ти летних родителей на гору, дабы избавить остальных жителей от грядущего голода. О времена, о нравы! Людей, которые дали тебе жизнь – и в горы, умирать голодной смертью…

Так вот, к чему это я вспомнил– жили они и т.д.… А куда подевались их родители?

Ладно герой, он же в 99 случаях Дурак, да ещё и незаконно рождённый.

А Она, где батюшка-царь то? Во глубине сибирских руд? Или на заднем дворе заборы красит, чтоб тунеядцем не прослыть? Куда деваются родители, когда сказка заканчивается? На заслуженную пенсию, что-ли? Да откуда она у них возьмётся, в стародавние времена? Её же только недавно придумали, чтобы людям за пару лет можно было бы откинуть копыта после 25 лет непрерывного трудового стажа. Да ещё и кинули со страховой частью, но это уже лирика…

Так что живите как можно долго и как следует счастливо, ведь мы всё-таки люди, а людям всегда есть во что верить, к чему стремиться и кого любить. Любите друг друга, берегите любимых и близких вам людей, да прибудет с вами ДОБРО!!!

Глава 2. Невыдуманные истории из жизни – Доширак.

2001 год. Дело происходило весной в городе Ухта, что в республике Коми. В то время я работал в одной частной компании, занимающейся строительством и ремонтом, бригадиром плотников. При ремонте и отделке будущего офиса одной известной сотовой компании России у нас в бригаде произошёл такой случай:

Работала у нас бригада украинцев, в основном из Закарпатья, среди них был Ваня - балагур и весельчак, человек - праздник, как сказали бы сейчас, парни за глаза называли его "Огонь". Работали как обычно, занимались своими делами - кто-товрезал замки в двери, кто-тостеклил окна, кто-то занимался шлифовкойполов.

Незаметно наступило время обеда. Так вот Иван, дабы сильно не утруждать себя приготовлением пищи, вскипятил чайник и залил кипятком находящуюся в миске лапшу быстрого приготовления "Доширак", но перед тем под брикет лапши он положил кусочек жареного куриного окорочка, принесённый из дома. Через 5 минут еда была готова. Вот тут и началось веселье!

Ванька снял крышку с миски и со словами: - Ну, побачим, з чем у нас ныне лапша!

- достал из - под лапши окорочок. - Ого, сегодня з курицей! - воскликнул он, и принялся за обед. Напротив его сидел плотник Миша, тоже гастарбайтер, только с Молдавии. Через несколько секунд глаза их повстречались взглядами, на лице Мишки было немое недоумение. - Иванэ, а где ты берёшь такую лапшу? , - на что Ванька, подмигнув, ответил: - А в соседнем ларьке, там только вчера завезли, ноу- хау у них - быстрорастворимая курица.

Обед прошёл быстро, после чая - партия в "Козла" с перекуром и вновь за работу. День ушёл в небытие, да и хрен с ним. На следующий день Иван принёс кусок домашней колбасы и проделал с ним ту же процедуру. После процесса доставания колбасы из - под лапши Мишка не выдержал - выскочил и убежал в соседний ларёк за "Дошираком". Ещё через 10 минут мы лежали вповалку кто где и умирали со смеху, наблюдая за Мишкиными манипуляциями: он вскрывал коробки одну за одной, естественно, куриц, колбасы и прочих составляющих не было и в помине.

Наконец, после20 коробки он остановился и, глядя на Ваньку, спросил:- Иванэ, а

где? Новый взрыв хохота сотряс стены бытовки. Ванька с совершенно серьёзным лицом взял одну из коробок, повертел её в руках и изрёк: - А ты в каком ларьке то брал? В левом, - ответил Миша. Та я же по-русски казав, шо в правом! Тильки бери с зэлэной картинкой!

Мишка вновь убежал на улицу и вскоре принёс ещё 20 коробок лапши с зелёными этикетками...

Смех не смолкал в течении получаса, с мокрыми от слёз лицами ребята хлопали Мишку по плечам, пытаясь объяснить ему, что Ваня пошутил, но тот не понимал, что его так жестоко развели, еще и еще переворачивал коробки, чтобы найти хотя бы следы от курицы. Наконец смех утих, Ванька подошёл к сидевшему на скамейке среди брикетов лапши Мише и сказал фразу, от которой вся бытовка просто забилась в истерике от смеха: - Шукай, Миша, в пузе продавщицы, мабуть найдёшь!

Вот такая история с "Дошираком" произошла у нас в начале этого века. Сейчас уже нет в живых Мишки, да и хохлы уже в наших краях больше не появляются, все больше в Лондоне евроремонтами занимаются, но память нет-нет, да и напомнит ту весну...

Глава 3. Контакт.

Телега наехала своим колесом на что-то, да так, что лежавший в ней проснулся от громкого звука.

Да что опять то? - произнёс Григорий, крестьянин села Далекие Поля,Тпру, нелегкая тебя задери, - крикнул он лошади, хлестнув её по бокам. Лошадь остановилась.Григорий спрыгнул и пошёл смотреть, на что это наехала его телега, да ещё с таким хрустом! В колее лежало что-то, напоминающее своими очертаниями небольшой диск из блестящего металла, который под тяжестью телеги был смят до состояния блина.

Диковинная штука, - подумал про себя Григорий, вытаскивая диск из колеи.И какая лёгкая, как - будто ничего не весит, но прочная, словно железо.Однако, в хозяйстве сгодится, можа кормушку сделать для собаки, али ещё чего для скотины.С этими словами он бросил остатки смятого диска в телегу и, забравшись на сидение, взял вожжи в руки.

Ннооо, комар тебя забодай, - крикнул он лошади и хлестнул её вожжами, - поехали, благословясь! Повозка с крестьянином неспешно тронулась с места, заскрипев правым передним колесом.Приеду в село - смажу, - про себя подумал Григорий, выпуская густой сизый дым изо рта от своей самокрутки. 10-ю минутами ранее.

Тритон, Тритон, я Астанец, - неслось в эфир с корабля пришельцев, - совершил вынужденную посадку на 3-й планете от Большой Белой Звезды. Неполадки с двигателем, просил же механика - проверьте топливо, небось опять контрабандное залили!Астанец, я Тритон, - последовал ответ с орбиты, - не пори горячку, топливо в норме, погляди, не попало ли что-то инородное в дюзы?Тритон, вас понял, выхожу за борт.Пилот выбрался наружу через аварийный люк, так как основной заклинило при "мягкой посадке".

Быстрый осмотр результатов не дал.

Придётся как всегда, методом научного тыка искать неисправность, - мысленно произнёс пришелец.Он включил сканирующий механизм, закрепленный на скафандре на передней конечности и приступил к поиску причины своей посадки. Вокруг корабля росли высокие деревья, поверхность земли была песчаной и неровной,сам же корабль находился в широкой колее непонятного происхождения. Вдруг почва под ногами принялась вибрировать, сначала почти незаметно, а дальше амплитуда начала возрастать.Что это? - подумал пришелец, - очень похоже на землетрясение, которое было несколько световых лет тому назад на планете Прента 12 в звездной системе Шудан галактики Моррия.Только там ещё и атмосфера ходила ходуном, а здесь вроде только почва, - вспомнил он.Надвигалось что-то очень большое, скрипучее и сильно бьющее по земле. Через несколько секунд огромные столбы, со странными изогнутыми пластинами снизу, протопали совсем рядом с кораблем.

Уф, кажется пронесло на этот раз, - успел подумать пришелец. В следующий момент времени что-то наехало на его средство передвижения в пространстве, ломая и круша его всмятку...Пришельца взрывной волной отбросило на несколько десятков метров (разумеется, по Земным меркам), и он очутился в каком-то, заполненном отвратительного вида жидкостью, месте.

Хорошо, что на мне скафандр, вот правильно мама говорила - не выходи в инородную среду раздетым!Надо отдать должное - скафандр действительно был хорош: автономность его в сравнении с обычными была на 200 % выше, а любого проходческого или даже штурмового на 75%! Темно-коричневого цвета, он сливается с окружающей средой так,что никто бы и не смог его отличить от той самой окружающей среды. А ещё он на короткое время мог приниматьформу обитателей фауны данной местности.

Пришелец осмотрелся вокруг, включил самодиагностику скафандра и стал ждать результатов. Внезапно он скорее почувствовал, чем увидел нечто, надвигающееся на него по поверхности жидкости.

Не боятся только дураки, - подумал он и досталбластер. Но выстрелить ему не удалосьчто-то очень резко выдвинулось из головы местной твари и схватив бластер, вырвало его из рук.Ну теперь всё, приплыли, - подумал он и ринулся в бой на чудовище, издав при этом боевой клич своего вида.Квазис флоре! -хотел заорать пришелец, но из горла вырвалось только "Ква"..Ква, ква, ква, - послышалось со всех сторон.Может я схожу с ума? - успел подумать он, - это эхо или...Самец большой болотной лягушки неторопливо подбирался всё ближе и ближе. Ещё бы! Такая красавица попадалась в его пруду очень редко, в основном это были самые заурядныеквакши, которые моглитолько жрать да спать.

А тут нате - экземпляр что надо, и всё при ней. Правда пришлось вырвать из её лап какую-то невкусную палку, которую он тут же выплюнул.

Ну не беда, и не таких видали, подумаешь - царевна на вид, а на ощупь то всеодинаковые, оказывается.Самец наконец-то подобрался на расстояние прыжка и, громко квакнув, прыгнул прямо на эту деловую барышню, чтобы совершить акт продолжения рода...

На дворе стояло лето, и вечер тихо опускался на нагретую ласковым солнышком землю. В пруду громко квакали лягушки, выводя свою незатейливую мелодию на разные голоса.

Чегой то они так разорались? Видать, к дождю, - пронеслось в голове у Григория, - так что надо поспешать, а то недолга промокнуть самому, да и сено промочить. Он хлестанул вожжами ещё сильнее по потным бокам лошади, придавая тем самым ей ускорение, и телега весело понеслась по дороге в своё село.

Глава 4. Дорога.

По дороге шли двое - человек и собака. Они шли не из пункта "А" в пункт "Б", они шли просто прямо, никуда не сворачивая с дороги. Человек и собака шли не "Куда", а "Зачем". Двигаться вперёд было смыслом их жизни в течении последних 10 лет, 10 долгих и опасных лет после окончания Великого Безумия, или последней войны человечества против самих себя...

По обочинам изредка попадались изъеденные ржавчиной остовы автомашин, разрушенные здания и сгоревшие стволы деревьев. Эта странная пара шла по дороге в светлое время суток, а когда начинало темнеть - они искали место для ночлега.

Главным условием для ночлега было сухое место и наличие воды поблизости. Человек разжигал огонь, кипятил в старом котелке воду для кофе, разогревал консервы. Консервы не всегда были мясным, в большинстве случаев это была каша или бобы, иногда суп. Человек высылал половину пищи в миску и ставил перед собакой. После ужина они ложились спать, собака всегда лежала у ног человека, чтобы первой почуять опасность. На утро, перекусив остатками еды с ужина, они направлялись дальше по дороге. Нередко на пути им попадались заброшенные дома, в которых, если повезёт, была еда в виде банок с рыбой, кашей и даже с мясом, так же человек не брезговал и крепкой, пускай и ношеной, одеждой с обувью.

Они шли по дороге зимой и летом, в дождь и жару, в тумане и снежной метели. Они просто шли, это было смыслом их жизни. Их путь был не всегда прямым. Порой их подстерегали опасности в виде диких животных, водных преград и разрушенных городов, которые приходилось обходить стороной из-за вероятности инфекции.

После войны в живых почти никого не осталось, единицы людей пытались, как и они, просто выжить в пост-апокалипсисе. Кто-то был сильнее, кто-то слабже. Слабые быстро уставали и чаще болели, более сильные старались найти пропитание и чистую воду, одежду и обувь. За 10 лет радиация почти исчезла, лишь небольшие очаги тёмных мест ещё продолжали её излучать.

Человек и собака обходили эти места, помечая их на карте, которая была в у человека. Карту местности путник нашёл в здании школы, вернее в её развалинах. Помимо всего, человек отмечал на этой карте места ночевок, водоемы с пригодной для питья водой и прочие полезные объекты. Путь их географически лежал через всю страну, ну или то, что от неё осталось.

И вот однажды утром, в один из вереницы дней, они вышли на край земли, граничащий с океаном. Дул небольшой ветерок, волны бились о скалы, неподалёку от берега были видны корпуса затонувших военных кораблей.

Человек опустился на торчащий из песка плоский камень, собака села рядом. Солнце поднималось над горизонтом, окрашивание гладь океана в мягкий оранжевый цвет. Человек обнял пса, тот в свою очередь лизнул хозяина в нос.

Ну вот и всё, мы пришли,- сказал человек.Что мы тут потеряли? - ответила ему собака.-?

Ты умеешь говорить? - с дрожью в голосе спросил человек.Да, умею, только случай не представлялся, ты же 10 лет всё время молчал, как рыба, вот я и подумал, что ты немой.И что мы будем делать дальше?Ну, не знаю, что-нибудь придумаем, до заката ещё далеко...На экране монитора побежали титры. В главных ролях:

Человек - Человек ,

Собака - Говорящая Собака.

В остальных ролях - остальные люди и животные.

The end. To be continued...

Глава 5. Пустой стакан.

На ободранном столе стоял пустой стакан... И стол, и стоявший на нём стакан, и даже человек, сидевший за этим столом, находились в так называемой «допросной», а точнее – в прокуренной комнате без окон, с видавшей виды дверью, да с зеркалом на полстены, за которым находились люди в полицейской форме.

Стены камеры были когда-то окрашены в зелёный цвет, который со временем стал серо-буро-малиновым в крапинку. Вентиляция перестала работать лет так 5 назад, с тех пор починить или заменить её не доходили ни руки, ни средства… Человек сидел в наручниках, прикованный к кольцу в столе. Молодой человек лет 30-35, с волнистыми волосами до плеч, был одет в простую долгополую рубаху, потёртые джинсы и лёгкие сандалии.

За стеклом двое полицейских совещались в полголоса, кто сегодня будет «плохим», а кто «хорошим парнем». - Долбаные хиппи, расплодилось их тут, на побережье, немерено, творят что хотят, курят «травку», распивают спиртные напитки, - сказал один из парней, лейтенант Пол Максвелл, который сегодня был дежурным по участку.

- И не говори, - ответил ему Питер Уоллес, недавно вернувшийся из Вьетнама сержант морской пехоты, - и самое противное то, что девчонки наши с ними вместе тусуются. Моя сестра Милли тоже с ними проводит целый день, мать с отцом ругаются, а ей на всё пофиг.

- Ладно, этого за что взяли? - Да позвонил в отделение полиции какой-то молодой человек, сказал, что имеет информацию о преступление против закона, мы пробили его, это звонил местный работник налоговой, младший помощник инспектора, у него еще прозвище Джида...

Рассказал, что на пляже некий хиппи настраивал людей против существующей власти, системы правосудия, нравственных и духовных ценностей, говорил, что нужно любить друг друга, ибо только любовь самая сильная на свете истина, бла-бла-бла...

При нём не было никаких документов, денег тоже не было, личных вещей тоже. При личном досмотре тоже ничего не нашли. Попросил стакан воды… - А джина с тоником ему не налить?, повысил тон лейтенант. - Ладно, давай начнём стандартную процедуру, что там у нас сказано о бродягах?

А к слову сказать, в некоторых штатах до сих пор существует закон, по которому человек может быть арестован за бродяжничество, если по требованию полицейского он не предъявит удостоверение личности или водительские права, и не сможет уплатить наличными штраф минимум в 3 доллара. Так же, аресту бродяга может подвергнуться за ночлег в городском парке, который на ночь закрывается, за загрязнение парка, улицы, пляжа или другого общественного места… Если в городе достаточно мест в ночлежных домах, то по правилам многих городов, человек не должен ночевать на улице.

Пол вошел в комнату для допросов и, пододвинув к себе стул, уселся напротив молодого человека.

- Итак, меня зовут… - Лейтенант Пол Максвелл, 32 года, уроженец штата Кентукки, женат, имеет 3 очаровательных детишек… Дальше продолжать, спросил молодой человек. - Срань Господняя!, воскликнул Пол, - Да твою же мать, откуда ты это знаешь, это информация известна только для наших сотрудников! Говори!!! - Тише, тише, господин лейтенант, сэр, я прочел это в … Ваших газах! - Что? Да кто ты такой, черт тебя дери? - А еще у Вас есть собака по кличке Милфорд, английский бульдог, ему 6 лет, и у него нет трети зубов во рту, и он храпит во сне, как трактор...

Пол тупо молча уставился на молодого человека, который сидел на стуле совершенно спокойно и тихонько улыбался. - Я тут попросил у Вашего напарника, сэр, принести мне стакан воды, не джин с тоником, а просто воды. Это возможно? - Сержант, принесите задержанному воды, это не возбраняется. Питер через пару минут принёс бутылку местной воды без газа и молча поставил на стол.

- Не будете ли Вы, сэр, так любезны налить её в стакан?, спросил молодой человек. - Я тут официантом не нанимался, чтобы всякому хиппи воду наливать, буркнул под нос сержант. - Ну ладно, я попробую сам.

И с этими словами молодой человек посмотрел на стоявшую на столе бутылку. Крышка начала медленно поворачиваться против часовой стрелки, и через несколько секунд аккуратно упала на стол. Стакан стал медленно наполнятся водой, как будто она телепортировалась самым чудесным образом. Оба полицейских наблюдали молча за этим действом, как будто язык перестал работать. Наконец стакан с водой медленно поднялся над столом и приблизился к губам задержанного парня. Он с наслаждением сделал несколько глотков, и стакан сам опустился обратно.

- Это что сейчас было?, наконец-то пришёл в себя и заговорил лейтенант. - У меня что, галлюцинации?, промолвил Питер. - Не волнуйся, господа полицейские, всё в порядке, это не галлюцинации, а обычный телекинез, говоря простым языком - перемещение предметов.

- Да кто ты такой, чувак? Что это ты за фокусы нам тут устроил? Я последний раз такое видал в джунглях под Сайгоном, когда солдат, подорвавшись на мине, так же переместился с земли на небеса, - воскликнул Питер. Вот если бы ты пристёгнут наручниками не был...

- А кто сказал, что я пристёгнут? С этими словами молодой человек поднял обе руки вверх и помахал ими в воздухе.

Вы спросите, а где же тогда наручники? Они преспокойненько лежали на столе, где им и положено.

Оба офицера судорожно потянулись руками к своему табельному оружию, нервничая и пытаясь расстегнуть кобуру. А парень спокойно сидел на своём месте за столом и улыбался широкой улыбкой. - Не стоит, - сказал он достаточно внятно, - уберите свои руки от оружия и присядьте, пожалуйста. Я не хотел вас шокировать, господа. Полицейские молча уселись на один стул, и уставились на молодого человека.

- Я сейчас расскажу вам одну невероятно интересную историю, верить или не верить в которую - ваше дело. Мне 33 года, я работал плотником, как и мой отец, у нас семейный бизнес. Мы ездили на своём стареньком "Додже" по всему побережью, чинили дома, гаражи, причалы на лодочных станциях, реставрировали мебель, да много чего делали! И вот однажды, когда я приколачивал последнюю доску в заборе, ко мне подошёл мужчина в возрасте, седой, очень хорошо одетый. Он предложил мне сделать ему на его заднем дворе что-то наподобие места для медитации, типа открытой террасы с видом на море, с шезлонгами из ротанга и прочей модной ерундой...

Мы поехали посмотреть это место. Участок земли с домом находился неподалёку, тщательно подстриженный газон с бетонными дорожками был идеален, бассейн тоже поразил своей чистотой. Мы вышли на песчаный берег, шумел прибой, чайки летали над водой, высматривая добычу. Мужчина остановился и, ткнув палкой в песок, сказал: - Здесь, именно здесь я хочу видеть эту террасу. Ни метра в сторону, прямо тут! - А это имеет для Вас какое-то значение? Может быть памятное событие Вашей жизни, или воспоминания возвращают Вас именно сюда? - Да, молодой человек, ты абсолютно прав. На этом месте давным-давно стоял маленький рыбацкий домик, я родится в нём, в нём прошло моё детство, а потом...

Потом на это место упало что-то странное, неземное. Мои родители погибли на месте, а меня окружило сферой какой-то прозрачной материи, и я остался живой. Это сфера меня опустила на землю достаточно далеко от места падения НЛО, а потом она исчезла, растворилась на моих глазах... Я ещё долго не мог прийти в себя, не понимал о случившемся, не знал тогда, что с родителями. Единственное, что тогда меня заставило задуматься, а почему именно я не погиб вместе с ними? Почему меня спасла эта сфера? Этот вопрос мучал меня много лет, и наконец, в день моего 18тилетия, я опять приехал на это самое место, на берег моря, туда, где когда-то стоял наш домик... Воспоминания душили меня, я разволновался и сам не заметил, как подошёл к самой воде. Я сделал шаг вперёд, но тут понял, что вода отступает от моих ног! Я сделал ещё шаг, но вода расступалась вокруг меня...

И я тогда всё понял! Моисей! (Так меня родители назвали) Вот такое предназначение - 40 лет водить народ по пустыне и привести в землю обетованную!

- А при чём тогда я? И зачем тебе нужна эта грёбанная терраса? На что старик ответил: - Знаешь, сынок, что Джида, помощник сборщика налогов, уже получил свои 30 долларов серебром? Так что тебе либо придётся срочно учиться показывать разные фокусы с исчезновением, либо... Кстати, вот тебе ещё эта штуковина. С этими словами старик достал из кармана блестящий металлический цилиндр с кнопками и солнечные очки. - Инструкцию изучи перед применением!

Полицейские молча сидели и слушали молодого человека. Пол спросил: - А что это за штука такая была? - Обыкновенный нейтрализатор. Да вот он, посмотрите. С этими словами парень надел очки от солнца, достал блестящий металлический цилиндр и нажал на кнопку со словами: - Засиделся я тут у вас! Пора домой! Яркая вспышка возникла в глазах работников полицейского участка... Когда оба полицейских пришли в себя, на ободранном столе "допросной" стоял пустой стакан...

- Погнали на пляж, что-то жарковато сегодня было, сказал Пол. - Только давай пивка возьмём, а то как в прошлый раз от вискаря размотает, будет всякая фигня в голову лезть!, ответил ему Питер. Они быстро переоделись и погнали на пляж Солнечного побережья, где по кромке моря ходил седой старик, не касаясь ногами воды...

Глава 6. Все мы родом из детства. Почти автобиография...

Про бабушку.

Первые воспоминания из далекого детства приходят ко мне с образом моей бабушки - бабы Нади. Бабуля была родом из Краснодарского края, Кубань. Девичья фамилия бабули была Мечик. Как она сама рассказывала, фамилия происходила от названия короткого скандинавского меча, не меч, а так огрызок, - мечиком его называли русичи. Скорее всего на Кубань-реку приплывали древние викинги, чтобы основать там поселение. Круглые щиты и короткие мечи - акинаки были отличительной чертой скандинавов. Об этих событиях написано много чего интересного в интернете.

Помню себя стоящим в люльке, крепко держащимся за ограждения. Люлька была деревянной, белого цвета, на полозьях как у кресла-качалки, (бабуля называла её качкой). Так вот, стою,раскачиваюсь и ору: - Я обоср***ся!

Бабушка бежит из кухни, руки в муке, видимо что-то пекла, а пекла она всегда много и вкусно. Пирожки с картошкой были почти всегда, оладушки, сырники с творогом, блинчики с вареньем или сметаной!

Хватает меня подмышку и мыться в тазике.

Бабуля до самой смерти меня всегда называла Длюня, ласково-сокращенно от Андрея.

Дед в детстве звал меня за глаза "шкодой" - шкодил (проказничал) много...

Про это надо отдельно рассказать, но после. Бабушка меня любила, первый внук всё же! Все бабушки пытаются с внуками в первую очередь сделать что? Да накормить от пуза! А то приехал тут, шкилет ходячий, мослами гремит. (ездил на поезде я, кстати, один с третьего класса- мама провожала, дядька Володя встречал в Вельске)

Про автобус.

Из посёлка в город ходил автобус марки ЛИАЗ, а простонародье "сарай на колёсах". Однажды меня повезли в город, места были почти все заняты. Я сидел на коленях у дядьки. На лесобазе в автобус вошли несколько ярко одетых молодых людей. Дядька тихо произнёс - Уууу, стиляги чертовы. Я не замедлил эту фразу повторить, но звонким детским голоском на весь салон. Получилось круто, ржал весь автобус, ребята вышли на следующей остановке... Кстати, в этих автобусах не было кондуктора, деньги кидали в кассу, крутили колесико и сами отрывали билет. Всё было на доверии.

Про еду.

Еда у бабули была очень вкусной (про пироги, пирожки и прочее я уже говорил), а какой борщ она варила... Мммм, слюна аж пошла, как вспомнил: ели из мисок, такие были эмалированные маленькие тазики, борща наливает от души, с горкой, сметаны домашней ложку туда бац! Зелени свежей покрошит, пампушку с чесноком даст и вот ты уже черпаешь эту восхитительную красную, обжигающе - вкуснячую жидкость, вылавливая картошку и мясо, и отодвигая в сторону жареный лук. Ну не любил я его тогда...

Кстати, мясо в борще было строго свиное, да ещё и кусочек сала плавал сверху.

По тем временам этой порцией можно было накормить роту солдат! (Шутка, взвод!). Бабушка говорила: - Раз в сутки супчик должен быть в желудке! И ведь не поспоришь...

Небольшое лирическое отступление или борщ 2.

Незадолго до бабушкиного ухода в лучший мир я приехал в гости в город моего детства Вельск, Архангельской области. Посёлок Заводской, раньше он назвался Кирзавод.

Пришёл к бабуле, поболтали о том, о сём. Она вдруг попросила сварить... борщ. Я немного удивился, но пошёл на кухню и таки сварил. Рецепт моего борща, конечно, отличался от бабушкиного, но покушав моего борща, бабушка сказала:

Длюня, вкуснее я ещё не ела! Это был настоящий борщ, наш, кубанский!И тогда я понял- такого комплимента мне уже никто не скажет, будут другие, лестные, пресные, но самым лучшим навсегда останется бабушкин.

В это же время я купил в магазине упаковку йогурта известной марки, принёс домой и угостил бабулю. Она кушала его медленно, смакуя каждую ложку, потом спросила:

А что это?Йогурт, - ответил я, - он сделан на основе кефира с натуральными наполнителями.Очень вкусный, как в детстве, бывало смешаешь кефир с вареньем и ешь!

Я не надолго съездил в город, по приезду дома был дедушка, который тогда ещё работал на заводе КДК плотником. Мы поужинали, и я спросил деда, не хочет ли он йогурта?

Дед ответил, что попробует. Я заглянул в холодильник - йогурта не было...

Я посмотрел на бабушку, она опустила глаза вниз и, как нашкодивший ребёнок, сказала:

Пузя гам...В переводе с бабушкиного это означает - я его съела. Ну очень вкусный, не могла удержаться! Мы с дедом долго смеялись.

На второе, а второе блюдо тоже было обязательным на столе, были либо макароны (о них я тоже писал ранее), либо картошка во всех её ипостасях - пюре, жареная, тушеная с грибами, либо каши - гречневая, рисовая, перловая, с котлетами или с тушеным мясом. Колбасу очень редко покупали, в основном докторскую, дед любил ливерную.

Домашняя колбаса присутствовала по выходным дням - кровянка, копченая в трубе рубленая.

Под хорошее настроение бабуля лепила варэники, именно так - варэники! Начинка была разная: в основном толченая картошка с луком, иногда с творогом, по праздникам "з вышнёй". Хлеб редко покупали в магазине - бабуля пекла домашние караваи. Запивали компотом из сухофруктов, т.к. родня краснодарская постоянно присылала посылки с сушеными абрикосами, яблоками, грушами, айвой, изюмом, изредка был морс или кисель. На кухне стояла 3х литровая банка с чайным грибом. Многие сейчас улыбнутся, вспомнив про этот кисло-сладкий прохладный напиток, который был на кухнях у 70% жителей России. Это сейчас его называют Комбуча...

Лирическое отступление про семечки.

Родня с Кубани помимо сухофруктов часто присылали мешок! семечек. Крупные, чистые, вкусные, бабушка жарила их с добавлением масла и щепотки соли на чугунной сковороде. Жарила она обычно килограмма 2. После сковороды семечки пересыпались на газету и закрывались полотенцем, они так доходили до кондиции. До какой, спросите вы? До нужной! Через минут 15 семечки ссыпали в большую миску и начиналось!

Особенно семечки любил дядька Володя, когда они были, бабушку он звал ласково Мамуля. Когда семечки кончались, бабулю он называл только Тёщей. Лузгали все, старые и малые, с зубами и без оных. Процесс уничтожения жареных семян подсолнечника назывался "разговором". Сидели на лавочке, грызли семечки и болтали обо всем на свете. Тут же рядом толпились куры, которые сбегались на хруст и запах. Им иногда тоже перепадало...

Про дом.

Жили бабушка и дед сначала в своем доме, потом им дали двухкомнатную квартиру на посёлке. Старый дом я почти не помню, только забор, вдоль которого я бегал, а вот в новом я провел лучшие летние месяцы моей юной жизни. Комнат было 2, спальня и зал, кухня была отдельной! Там стояла печка, топилась она дровами или углем, у печки был сделан духовой шкаф, в котором и пеклось все самое вкусное! Воду в Мойдодыр тоже надо было носить ведрами из колодца, позже из колонки в соседнем подъезде. Соседи по дому были разные - в основном выходцы из самостийной Украины, жили "сидельцы" с родителями (видел их пару раз всего, после отсидки, все расписные, как картины).

Практически все работали, если не на кирпичном заводе, то на реке - занимались сортировкой леса, который молевым сплавом сам плыл до лесобазы.

Про дедушку.

Де́дка мой - а именно так и называли в здешних краях мужчин зрелого возраста, Николай Митрофанович, насколько я себя помню, всегда был классным столяром и плотником.

Мебель в доме (я имею ввиду деревянную), была сделана его руками - кухонная, шкаф бельевой, тумбочки, полочки, этажерки... Даже бабушкин сундук (с сокровищами), лазить в который и совать свой любопытный нос мне категорически было запрещено!

Вспомнил, как он сделал мне «дипломат» - такой плоский чемоданчик, обтянутый синим «кожзамом»… Я учился тогда в 8 классе, «дипломат» был только у меня и моего приятеля Женьки Бобина.

Дедушка всю свою жизнь работал, физически, руками. Он мог запросто построить дом, причём полностью, изготовить мебель (см. выше). Какое-то время он работал кочегаром на паровозе, который никуда не ехал, а стоял на рельсах и подавал пар на пресс для кирпича.

(Про кирпичи и всё, что с ними связано, я расскажу немного позже.)

Я мальцом бегал к нему на паровоз, чтобы "подудеть" в паровозный гудок, а орал он благим матом на весь посёлок!!! Там же, рядом с паровозом, была небольшая баня для рабочих, сделанная из ... обычных ж/д плацкартных вагонов: в первом была раздевалка, стояли металлические шкафчики, а во втором соответственно маленькая парилка и душевые лейки. Я обычно бегал туда помыться, да и постирать одежду, после очередных так сказать "шалостей" - изгваздаешься (как вам словечко, а?) по уши в грязи, а домой идти страшно, вот и бежал к деду помыться...

Да, рядом с баней стоял клуб, так же сделанный из ж/д вагона - полноценный экран, колонки, ряды кресел, проектор, узковат конечно был, но кто на это обращал внимание! Особенно когда привозили индийские!!! фильмы. Бабушке тётя покупала билет именно в 3й ряд, место номер 4, и не дай Бог будет другой - вешайтесь!

А ещё я стырил с того паровоза 2 петарды и сигнальную факел-свечу. Как вы думаете, куда они были использованы? Правильно - мы их подложили на рельсы, локомотив наехал на них и ... остановился! Потому, что раньше семафоры были не везде, и обходчики в крайних случаях устанавливали петарды на рельсы. Бежали мы тогда быстрее Усейна Бо́лта, ещё бы - помощник машиниста с букетом из крапивы каким-то чудом нас поймать не успел - дали зелёный свет.

А вы знали, что факел-свеча или фальшфейер (кстати, тоже немецкое название), если её поджечь, может расплавить стекло в жидкое состояние? И в воде тоже горит...

Из рассказов моей тёти Люды, про деда, лирическое отступление.

Сам не помню, но по рассказам тёти, дедка укачивал меня в люльке до тех пор, пока рука не затекала и не соскальзывала с поручня. Я тут же в крик - Дед!!!! КАЧАЙ!!!.

Ну не спалось мне, хоть убейте!

Я стал ходить уже в год, и как говорят в известном анекдоте - пить, курить и говорить я научился одновременно! Шучу, курить (а я курил почти 20 лет!), я научился лет в 14.

Так вот, тётя пришла с работы, уставшая, а тут я нарисовался, и давай её доставать! Тогда она в сердцах, не сдержавшись, выпалила: - Да *бит твою мать! Отстань!!!

Я не то, чтобы испугался, нет. Скорее от неожиданности, я побежал на своих ещё не совсем окрепших ногах на кухню к бабушке и вложил тетю "по зелёной". Пауза длилась секунд 10 - 15... Потом тело бабушки заходило, как опарное тесто - она смеялась в голос, потом к ней присоединилась тётя Люда. Я по малости лет и по глупости не знал, что делать и тоже заржал в голос.

Бабуля не ругалась от слова СОВСЕМ, я написал об этом ниже.

Про дедушку, продолжение.

Дедушка пережил бабулю на 24 дня, и ушёл в возрасте 88 лет, а в свои 84 он ходил пешком КАЖДЫЙ день в соседний поселок Лесобаза за свежим хлебом, 6 км туда-обратно. Я как-то спросил его - а не проще на автобусе?

- Нет, ответил он, не будешь двигаться - помрёшь раньше срока.

- Ну тогда купи несколько булок.

- А мы свежий с бабкой любим, таков был его ответ.

Помню, как мы с ним ходили косить траву на луга: ну точнее дедка косил, а я носился вокруг него, топча и разбрасывая свежескошенную траву. "Леща" получал периодически!

Потом мы грузили траву на тачку, кстати, дед её тоже сам смастерил из обычных отходов производства и мотоциклетных колёс. Везли к дому и там делали небольшие стожки. В них тоже можно было прятаться, хотя находили быстро.

Дедка после реструктуризации старого завода в профильный КДК - завод клеенно-деревянных конструкций, работал на нём сборщиком щитовых домиков для дач, бань, и прочих деревянных конструкций. Кстати, завод строили совместно немцы, финны и чехи, так что львиная доля продукции уходила за "бугор". Сейчас это называется инвестиции в деревообрабатывающую отрасль.

Про название посёлка.

Кирзавод, кирпичный завод - именно так его называли много-много лет. На автобусе, в таблице расписания движения, так и было прописано - Кирзавод. Это недавно он стал Заводским.

История его начинается в послевоенные годы, когда вокруг были только "зоны" с политзаключённым, в основном по 58й статье (враги народа). Прибыли в город Вельск несколько эшелонов с ящиками, в которых находился самый настоящий завод! Пригнали его из Германии, по некоторым данным из самого Рура. Где его демонтировали - мало кто знает. Вместе с заводом пригнали пленных немцев - солдат и инженеров, чтобы они в кратчайшие сроки смонтировали и провели пусконаладочные работы. Благо, глина в местном карьере подходила для производства кирпича на все 100%.

Был установлен огромный пресс для глины, построены сушильные камеры (простые длинные бараки в полками по 2 м высотой). Тётя там работала, совсем девчонкой, в этих сушилках, на укладке кирпича, выполняя норму в 1000 шт в день, получая за это деньги - 1 рубль 32 копейки... Представьте, какой это был адский труд! Ей помогали все - моя мама, дедушка, даже иногда и бабуля.

Были проложены рельсы узкоколейной дороги, вагонетки, гружённые сырым кирпичом, своим ходом съезжали в сушилки, кирпичи раскладывали по полкам для просушки, потом их забирал маленький мотовозик, типа дрезины. Сам пресс, рельсы, вагонетки, шамотные печи для обжига кирпича были немецкие, на некоторых я своими глазами видел изображение свастики, немецкого орла. С заслонок печей их потом срезали автогеном... Чтобы глаза не мозолили.

После обжига кирпичи, опять же при помощи мотовозика, свозили на сортировку, упаковку и отгрузку на нужды строек Севера.

А вдоль сушилок были прорыты канавы для сбора воды, заросшие травой. Мы играли там в "войнушку", по очереди выбирали за кого сегодня будем играть - за "наших" или за немцев? Всё было строго по жребию - ну не хотел никто тогда исполнять роль немца... Немец, перец, колбаса - так дразнили мы соперников из противоположного лагеря!

Так вот, именно на склонах этих канав раньше, чем везде, поспевала земляника. Сначала собирали в ладошки, потом нанизывали на соломинки, делая своеобразные бусы из ягод, потом уже брали литровые банки (дедушка приделывал ручку из алюминиевой проволоки для удобства). Про варенье я напишу позже...

Дорога от дома до реки шла как раз вдоль забора этого кирпичного завода, по ней ездили грузовики, самосвалы, мы гоняли купаться на Сортировку, бросая свои велосипеды возле дома тети Маруси (Мальцевой), с её внуками мы тоже дружили. Спускались вниз по деревянной лестнице до самой воды, там дальше на поверхности воды были устроены боны - такие настилы из брёвен, по которым ходили работники лесобазы.

Про реку.

Река называется Вага. Откуда такое название - не знаю, да и как-то не задавался целью узнать. На лесобазе перед мостом стояла плотина, уровень воды поднимался до 15-20 метров, это было необходимо для нормального лесосплава. Лес таскали небольшие катерки - водометы, иногда нам, пацанам, дозволялось прокатиться туда - сюда на этом чуде инженерной мысли. Лес плыл на сортировку - его разделяли по сортам древесины, длине, диаметру. Потом эти бревна поднимали из реки огромным (как мне тогда казалось) краном, дальше их путь лежал по бревнотаске на пилорамы, где из бревен делали доски. Бревнотаской назывался деревянный желоб, внутри которого тянулась цепь с крючьями, вот они-то и тащили бревно вперёд.

На реке я проводил много времени. Мы купались, загорали, ловили рыбу. Рыбы было много, почти каждый день я приносил домой то с десяток плотвиц, то 2-3 леща, окуни и пескари в зачет не шли - для вкуса ухи только брались. Иногда на живца попадалась щука, иногда неплохой налим. Ребята постарше ловили жереха, судака. Удочку мне сделал другой мой дядька, брат отца, Василий. Мы пошли в лес, он выбрал тоненькую сосенку, срубил её, очистил от коры. На следующий день она подсохла, дядька ошкурил её, прибил 2 гвоздика, намотал на них леску.

Оснастил удочку поплавком из бутылочной пробки, привязал крючок, уравновесил поплавок свинцовым грузиком. Как ни странно, но эта удочка была самой уловистой из всех, которые у меня были! Частенько, сидя на берегу, я мечтал поймать золотую рыбку, которая исполнит все мои желания. Вот тут во мне просыпался еврей - таки мне хотелось всего и сразу!

Но рыбка не ловилась, а желания не уменьшались... И с этим ничего не поделать - чудес не бывает.

Помню, как дядька подарил мне свой старый спиннинг, ещё с инерционной катушкой. Первое время я тренировался в забрасывании свинцовой болванки. Так называемая "борода" была постоянным спутником каждого заброса - леска постоянно слетала с катушки и путалась. Наконец мне всё же удалось её обуздать, и я пошёл на реку. Бросал блесну в течении часа и ничего, ни единой поклевки. Надоело мне это занятие, я собрался уже уходить, как вдруг из-под бревен мою блесну атаковала пятнистая хищница!

Вываживал я её минут 10, наконец-то она сдалась, и я стал обладателем трофея весом

3.7 кг. Для меня это был аншлаг, таких рыб я ещё не ловил!

Надо отдать должное дядьке Василию - рыбу он умел ловить! А пойманную он в основном вялил. В ведро с рыбой засыпал соль по самое немогу. В таком виде ведро стояло суток трое, каждый день рыба перемешивалась в соли. Потом он вешал соленую рыбу за глаза в специальную камеру, сделанную из проволоки, обтянутую марлей в несколько слоёв.

Чтобы муха не пролезла и рыбу не попортила!Вся конструкция подвешивалась в сарае под потолок.

Через неделю вяленая рыба была готова. При ударе по столу над рыбкой поднимался тонкий туман из соли! Вкусная была рыбка, соли сама набирала, сколько ей надо было, лишняя соль оббивалась. За этой рыбкой к дядьке даже из соседних районов приезжали.

Водились также в реке и раки. Меня научили старому способу их ловли - щупать рака. Залезаешь в воду около берега, находишь норы и начинаешь щупать, т.е. засовывать руку в нору. Раки всегда сидели в норе хвостом назад, клешнями вперёд, и когда твои пальцы касались его усов-антенн, рак хватал их своими клешнями! Больно и неожиданно было в первый раз, потом привыкаешь, и достанешь его из норы.

В хороший день попадалось до 20 штук.

Плавать я научился быстро - сначала руками по дну у берега, потом по-собачьи, а потом меня отец столкнул за борт лодки... И я поплыл! Сначала конечно испугался, но потом понял, что плыву САМ! Всё, в дальнейшем из реки меня можно было вытащить только бреднем.

Про лес.

Лес, хороший сосновый бор, рос прямо за железной дорогой, практически в 100 м от посёлка. Дедушка пару раз сходил со мной в лес, показал мне тропы, места гребные и ягодные, и потом я уже сам разведывал для себя новые горизонты. В лесу было хорошо, пели птицы, стучал дятел в поисках короедов, ветер тихонько шумел в кронах сосен. В наших краях издревле занимались собиранием сосновой смолы-живицы, которую потом перегоняли в дёготь.

Про грибы.

Грибов было много, по сезонам их роста я всегда приносил домой сначала подосиновики и подберезовики, потом наставала очередь мыслят, потом это были белые грибы - боровики, и к осени ближе грузди. Бабуля делала замечательные маринованные маслята в молочных! бутылках.

Для этого грибы проходили строгую сортировку - по диаметру горлышка бутылки. Потом она их чистила от плёнки, варила в подсоленной воде, в бутылку укладывался листик хрена. Лавровый лист, перец горошком, гвоздика отваривались вместе с уксусом и растительным маслом и этим маринадом заливались грибы. Сверху бабушка лила ложку топленого свиного сала для закупорки, горлышко бутылки закрывалось пергаментной бумагой и заматывалось шерстяной ниткой. Во как! Зимой эти разносолы шли на "Ура", под отварную картошку с маслом и укропом...

Белые грибы сушили впрок, остальные пережаривали в масле и убирали в холодильник. Грузди солили в дубовом бочонке, литров так на 50.

Один раз, в возрасте 13-15 лет, я пошёл за грибами. Решил пробежаться по дальнем бору за белыми грибами. Грибов было не очень много, но корзинку я накидал довольно быстро и довольный пошёл обратно. Минут через 20 я понял, что хожу по кругу.

Выходил несколько раз на одно и тоже место. Заблудился! Я остановился и огляделся по сторонам, почему-то вспомнил про мох на северной стороне. И тут вспомнил, как бабушка учила от лешака (лешего) отвязаться: надо было повернуться через левое плечо 3 раза, оторвать пуговицу от рубашки и бросить её (тоже через левое плечо) в лес со словами - Лешачок старичок! Возьми мою пуговицу, отведи меня на улицу! Тоже 3 раза. Так и сделал. Не знаю, как это работает, но через метров 50 я вышел на знакомую мне с детства дорогу, ведущую в посёлок. Вот и не верь потом в нечистую силу...

Про ягоды.

Надо отдать должное Архангельской области - ягода росла разная, и в преогромном количестве. В июле созревала землянка, мы ходили собирать её на Мызу - так называлось место, где раньше было старое литовское поселение. Это был склон небольшого холма, уходившего к речке. В хороший день за час можно было набрать до 3х литров бесподобно пахнущей спелой ягоды. Бабушка варила земляничное варенье, добавляя в него лимонные корочки, совсем немного, для аромата.

На участках зрела клубника, причём росла она практически у всех, но почему-то у соседей она бала и вкуснее, и слаще... Сколько раз я получал по пятой точке за эту слабость к чужим ягодам!

Потом приходил сезон малины. В огородах росла садовая малина, но мы всем кагулом - (дедово выражение), т.е. всей семьёй, шли на старые вырубки, где малинник был под 2 метра ростом. Представьте, сколько ягод мы приносили домой! Позже мой батя усовершенствовал способ сбора малины - под куст со спелыми ягодами на землю заводился лист полиэтилена с прорезью, по ветками стучали, ягоды падали вниз и вуаля! Оставалось только пересыпать их в ёмкость. 15-30 минут и ведро готово! Был случай, когда мы пошли с отцом за малиной, её было так много, что я не заметил, в какую сторону ушёл отец. Рядом раздался треск веток, я окликнул батю, который отозвался почему-то совсем с другой стороны... Через мгновение из кустов малины показалась наглая медвежья морда. Я заорал со страха и побежал к дороге, медведь тоже испугался и ломанулся в противоположную сторону. Оба отделались только испугом.

Вообще собирать ягоды в детстве я не любил. Кушать - это да, а собирать...

Так вот, при сборе чёрной смородины, мне стало так лень её собирать, что я сказал отцу:

Фух, устал я что-то...Отдохни тогда немного, посиди, - ответил он.Через мгновение я сидел на ветке дерева и болтал ногами. Отец часто вспоминает мне тот случай, не устал? Ну отдохни, полазь по деревьям!

Черника. Эта по-своему вкусная и полезная ягода созревала к середине июля, крупные иссиня-черные ягоды висели на кустиках в перелесках. Собирали её и руками, и комбайном - коробка с ручкой, вместо дна проволока, как гребешок. Заводишь под кустик, рааааз! и двааа! и пол-литра уже в туеске.

Компот получался супер, варенье мало того, что было вкусным, оно хорошо помогало для зрения.

В августе поспевала брусника, на косогорах и на лесных просеках ягоды рубинового цвета сразу бросались в глаза. Брали их, в основном, комбайном.

Потом дома ягоды "катали" - расстилали на стиральной доске старую простыню и ссыпали по этому нехитрому приспособлению ягоды. Все листья и мусор оставались на доске, ягоды чистыми летели в тазик. Бабушка из брусники варила варенье с яблоками, делала её в собственном соку с сахаром, а также настоечку на спирту к новому году.

Хотя до нового года она редко доживала - дед шестым чувством находил бабушкины заначки и втихаря выпивал, за что бабуля ругалась на него самым страшным ругательством - Гнылюка срана! (Скажу вам честно - в такие минуты я представлял себе этого Гнылюку, как какое-то потустороннее, гниющее, смердящее существо...) До сих пор иногда мурашки бегут при воспоминаниях об этом.

Про шалости, если их возможно так назвать.

Самое первое серьёзное хулиганство я вытворил в 5 лет. Стырил из шкафа на кухне спички, (я, наверное, в детстве был пироманом ), и залез внутрь поленницы из березовых дров. Поленницы дед складывал полукругом, так что внутри оставалось немного места для маневра. Потом при игре в прятки мне сильно везло, найти меня было практически невозможно. Так вот, вытащив несколько поленьев, я забрался внутрь и, ободрав кору с полена, поджег её...

Надо отдать должное - орал я тогда благим матом так громко, что сначала меня услышали, а потом увидели дым... Сидеть я не мог долго - неделю точно, дед выдрал вожжами.

В классе так 3м мы с пацанами местными пошли смотреть, как в большом котле, кубов так на 500, варят битум, (неподалёку был асфальтовый заводик). Поднимали горячий битум специальной черпалкой, которая состояла из кран-балки и полукубовой ёмкости. Ёмкость опускалась прямо в кипящую массу, зачерпывала достаточное количество битума, и потом краном её везли в смеситель для асфальтовой смеси. На обеде, когда бригада рабочих ушла, пацаны подтащили остывшую емкость к краю котла, и стали в ней враскачку переезжать с одного края котла на другой. Кран-балка ходила по рельсам с мягким шелестом. Настала моя очередь. Я уже было опустил ноги в этот адский агрегат, как вдруг трос, на котором висела бадья, начал стремительно расплетаться...

Ещё секунда и... Как у Ершова - прыг в котёл, и там сварился. Меня каким-то чудом за ворот рубашки вытянул из бадьи рабочий, который проходил мимо.

Наказали от души! (в этот раз драли меня дедушка и дядя Вова, муж маминой сестры).

Шкода! Долго меня преследовали эти слова, практически до окончания школы. То руку сломал, играя в салочки - со всей дури рукой о стену шарахнул!

Рука под гипсом ужасно чесалась... Надо ли говорить, что на улицу я выходил под присмотром деда?!

То катаясь на вагонетках с кирпичом, которые с горки самоходом спускались в сушильные сараи, ободрал до кости указательный палец, зацепившись за гвоздь. Фельдшер зашил рану быстро, болел палец ещё долго, в школе писать было трудно. То пошла мода на пугачи. Вы знаете, что такое пугач?

Берётся медная трубка, длиной 10-15 см, один конец заплющивается, делается загиб под 90°. В свободный конец вставляется такой же изогнутый гвоздь с тупым концом. Всё это соединяется резинкой от велосипедной камеры. Внутрь счищается сера от спичек. Опять спички! 4-5 шт хватало, чтобы грохот выстрела был слышен на другом конце посёлка.

В один прекрасный момент гвоздь пробил трубку...

Между большими указательным пальцами ожог сходил месяца2 точно!

Однажды собрались толпой и пошли на лесопилку, чтобы забраться на кучу технологической щепы и потом спуститься вниз на куске линолеума. Катались долго, обед уже прошёл. Есть хотелось страшно, но домой идти никто не хотел. Пошли в заводскую столовую, попросили булку хлеба, женщины порезали хлеб, принесли масло сливочное. На тот момент бутерброд с маслом, посыпанный сверху сахарным песком, показался мне самой вкусной едой. Чай нам тоже налили, сладкий-пресладкий! После перекуса катание с горы щепы продолжилось. Домой мы вернулись род вечер. Весь посёлок стоял на ушах! Пропали дети, причём сразу несколько. Нас искали в лесу, на речке, на развалинах кирпичного завода, а на пилораму заглянуть не додумались.

Мы стояли все в опилках, опилки были в волосах, на штанах, на рубашках, в носках... Ремня тогда получили все.

А ещё я однажды забрался в чужую теплицу, чтобы нарвать свежих огурцов. Огурчики созревали неравномерно, какие-то быстро, какие-то не очень. Вот маленькие, с палец размером, и были самыми вкусными. Только я приступил к незаконным действиям, как кто-то подошёл к теплице. Пришлось нырять на землю, под самые кусты. Дверь открыли для проветривания, я затаился. В ожидании хозяина я так перетрусил, что... заснул.

Проснулся часа через 2, никого рядом не было, около меня лежали горкой несколько штук огурчиков.

То кто-то притащил со стройки карбид, и понеслась душа в рай! Карбид весело шипел в лыжах с водой, выделяя едкий горючий газ, который так же весело горел. В бутылку запихивали траву, внизу была налита вода, сверху осторожно клали карбид и закупоривали бутылку пробкой. Потом резко встряхивали и бросали в сторону. Бутылка через некоторое время взрывалась с оглушительным грохотом. Нередко осколки стёкол попадали и в нас, нанося лёгкой степени тяжести ранения.

Всё это лишь малая часть того, что мы вытворяли в детстве. О некоторых случаях лучше не стоит говорить, стыдно даже сейчас... Что-то стерлось из памяти, как дурной сон.

Про посёлок или как я провёл лето.

Как описывалось выше, я приезжал на каникулы на всё лето. Здесь у меня были друзья, ребята, с которыми мы играли, прошли Крым и Рым, съели не один пуд соли. Однажды меня позвали в ночное. Молодежь сейчас не знает, что такое ходить в ночное.

С вечера собирали сумку, клали хлеб, сало, лук зелёный, сырую картошку, бутылку молока. Надевался свитер, под утро было прохладно. Шли толпой на луг на берегу реки, где пастухи пасли колхозных лошадей. Разводили костёр, пастухи варили уху, пели в зоне картошку, жарили на прутиках сало. За полночь садились кушать, всем гамузом (толпой) ели наперегонки духмяную, пахнущую дымом уху, стуча деревянными ложками по котлу. Закусывали печеной картошкой с салом, пили молоко.

И смотрели на звезды. Над нами разливался Млечный путь со всеми видимыми созвездиями и звёздами. Иногда в ясную ночь случался самый настоящий звездопад - мелкие частицы метеоритов входили в плотные слои земной атмосферы, сгорая там дотла. Красивое зрелище, надо сказать! Загадывались желания, одно чуднее других. Исполнилось только одно - я вырос....

Про больницу.

В 7-м классе я попал в больницу – прошу у читающих прощения за такую интимную подробность – с воспалённым аппендиксом, отростком слепой кишки (аппендицит – это операция по его удалению). Пол дня я бегал по улице, ничего не предвещало беды, как вдруг резко заболело в правом боку… Через час меня уже везли на «скорой» в районную больницу. Опущу подготовку к самой операции, сразу перейду к решающей стадии: лежу на операционном столе, перед лицом – ширма, заходит хирург, и с порога мне такой – Что, страшно? Отвечаю, что не очень. (Операция проходила под местным наркозом) Он опять спрашивает – А ты анекдоты знаешь? Лучше бы он этого не спрашивал… Анекдоты лились из моего рта подобно водопаду Анхель.

Минут так через пять я услышал голос хирурга, который давясь от смеха, произнёс сакраментальную фразу – Заткните этого мальчика, пока я его не зарезал!

Кстати – операция прошла очень хорошо, но лежал я в больнице около 2х недель, т.к. воспаление никак не удавалось локализовать.

Кто-то из ребят запустил слух, что в аптеках принимают сушеные крылья майских жуков, меняют их на фломастеры импортные. Жуков мы тогда насшибали много, долго сушили крылья, и наконец приперлись в аптеку.

Фармацевты долго смеялись над нами, угостили гематогеном и выпроводили за порог.

Часто приходилось помогать деду в работе по дому - что-то прибить, повесить, построгать. Помню, как в первый раз самостоятельно пытался отпилить кусок доски ножовкой. Пила моталась из стороны в сторону, прыгала над доской, делала что угодно, но только не пилила. Несколько раз попадал зубьями пилы себе по пальцам, царапая их до крови, пока дед не показал, как надо правильно это делать.

Разбирали старые аккумуляторы, чтобы добыть свинец. Плавили его на костре в консервной банке, потом заливали в формы из глины, в ложки. Делали солдатиков, порой корявых и кривобоких, грузила для донок, парни постарше делали кастеты.

Про магазин.

В магазине, что стоял недалеко от дома, постоянно была очередь. Не за дефицитом, люди стояли в очереди для того, чтобы просто поговорить, обсудить новости, перемыть косточки соседям. В основном это были женщины, старые и молодые, реже приходили мужчины. Это был сельский магазин, сельпо, а значит, там можно было купить и продукты, и посуду, и одежду. Даже мебель иногда привозили. Сейчас это называют супермаркетом. Мы бегали в магазин, чтобы занять очередь, узнать, что привезут сегодня. Иногда продавщицы нас угощали ирисками "Кис-кис". Они, ириски, были слипшимися, практически без фанатиков, про срок годности говорить не приходилось. И самое главное - они так прилипали к зубам, что зубы иногда ломались, молочные... Но на халяву и уксус сладкий!

Про домового.

Как-то раз я заболел, простудился на речке. Температура была высокая, под 40°. Я лежал в комнате на диване, с холодным компрессом на голове. Бабушка куда-то вышла, на стене тикали часы. Внезапно из-под печки вышло что-то и село мне на грудь. Что-то было мягким, но очень тяжёлым.

Оно поёрзало немного, пошумело и исчезло обратно под печку, как мне показалось. Как ни странно, но температура упала почти до нормы.

Бабушка пришла, я рассказал ей про этот случай, на что она мне ответила:

Так это хозяин приходил, домовой!А я думал, что кот...Больше я ничего такого не видел и не слышал.

Про чтение.

Как-то раз пришло письмо от мамы, дед всегда читал вслух. Я запомнил всё от и до. Вечером пришла тётя Люда, мамина младшая сестра. Я демонстративно достал из конверта письмо, развернул его и начал "читать", соблюдая все знаки препинания.

Тётка была в лёгком шоке, пока не обратила внимание на то, что письмо я держал вверх ногами... Было мне тогда года 2,5. А вообще читать я начал рано, года в 3. По слогам, потом быстрее. Читал сказки, стихи Агнии Барто знал наизусть. К школе я умел бегло читать, писать печатными буквами, считать до ста. Раньше люди выписывали газеты и журналы на почте. Их приносили почтальоны и бросали в почтовые ящики. Как сейчас помню - дед выписывал много: газеты "Правда", "Известия", "Труд", "Российская газета", а также журналы "Советский экран" про кино, "Человек и закон", "Крокодил", татарский "Чаян", пчела в переводе. Эти журналы хранились годами, я любил залезть на второй этаж в сарайке, чтобы в сотый раз посмотреть картинки.

Про детский сад.

Ходить в детский сад было интересно. Не любил я только тихий час - ну не спалось мне, хоть кричи! В ту пору многие родители покупали нам конфеты "Ну, погоди!“, где на обертке были изображены фрагменты из одноимённого мультика. Так вот, на тихом часе мы придумывали продолжения серий о приключениях Зайца и Волка.

Довольно-таки интересно получалось, конечно же Заяц всегда был на высоте, а Волк с позором ретировался восвояси. Однажды мы всем составом детского сада поехали в Абхазию, в Гантиади. Там находился пансионат для отдыха детей.

Мы полоскали горло морской водой, нам обливали ноги ей же, но в море не пускали. Маленькие мы тогда ещё были... По вечерам ловили светлячков, засовывать их в банки, делали ночники. Ходили на экскурсию на погранзаставу, пограничники нам покормили обедом в своей столовой, показали работу прожекторов, направленных в море. А ещё мы ели эскимо!

Про школу.

Никогда не забуду, как в дневнике за первый класс написал неприличное, по моим меркам слово - Грузяпажопун! Это сейчас смешно, а я стоял в углу часов 5, пока мама не пожалела.

Вы думаете я тогда раскаялся в содеянном? Да ничуть!!! Наоборот, на следующий день отхватил двойку по русскому письменному за то, что написал вместо слова Гагарин Гугырен... В классе зато все ржали, как в конюшне! В третьем классе закинул на спор в кабинет директора школы дымовуху. Современная молодежь не знает, что это такое.

Бралась обыкновенная целлулоидная линейка, заворачивалась в фольгу от шоколадки так, чтобы отверстий не оставалось, потом зубами отрывался кончик фольги и поджигалась уголок линейки. После воспламенения её сразу тушили, а дымище начинал валить изо всех сил.

И такой едкий, что глаза следили сразу. Так вот, такую штуку я и закинул. От школы меня отстранили за хулиганство на неделю... Ещё неделю я не мог сидеть, досталось от бати скакалкой.

В 80м году, после олимпиады в Москве, мы тогда учились в 7м классе, одному нашему однокласснику привезли кубик Рубика! Ребята, это было чистым Содомом и Гоморрой местного масштаба. Чтобы просто подержать кубик в руках на перемене, выстраивалась целая очередь. Взять его на день домой можно было только за что-то - обмен был как у Тома Сойера при окраске забора. Чем богаты...

Про практику.

В школе было обязательным прохождение производственной практики на предприятиях города или же в подсобном хозяйстве. В 14 лет мне довелось проходить эту практику на деревообрабатывающем заводе у бабули на Вельской лесобазе. Начинал я уборщиком помещения от обрезков досок. Все обрезки нужно было сбросить в бункер, из которого их потом вывозили самосвалом. Через 3 дня я работал торцовщиком досок на циркулярной пилораме в цеху деревообработки. Затем работал на упаковке досок, на изготовлении половой доски, и наконец в сувенирном цеху, где делали разделочные доски. Тетрадь по практике была испытала от корки до корки мастерами и начальниками цехов. А в конце работы мне ещё и заплатили денег - целых 157 рублей! 60 из них ушло на покупку индийских джинсов фирмы "Милтонс", как сейчас помню. Я был первым парнем на деревне!!!

Эпилог.

Детство, босоногое моё детство! Ты ушло однажды ночью, не разбудив и не попрощавшись... Но если ты в душе остался тем, самым счастливым человеком на всём свете, неисправимым романтиком, значит над тобой уже никогда не угаснет свет искренней радости и надежды, ведущей тебя по жизни. Умейте радоваться мелочам, из них состоит наша ЖИЗНЬ!!! Цените и любите тех кто находится сейчас рядом с вами, помните о тех, кто ушёл навсегда...

Скажу прописную истину - дождь не может идти вечно. После дождя всегда бывает радуга, как продолжение вашего пути, как расцвет ваших надежд и стремлений! Идите вперёд, не забывая оглядываться в прошлое, чтобы избежать ошибок в будущем.

Живите полной жизнью!!!

Глава 7. Ностальгия по жизни.

Частенько в последнее время перед глазами всплывает картина: мальчик спускается по лестнице из квартиры на четвёртом этаже кирпичной "хрущевки". В руках его ведро, мальчик весело напевает незатейливую песенку :

Белые снежинки по небу летят. Утопила мама наших трёх котят!Мальчик выходит из подъезда и вприпрыжку бежит к мусорных бакам, сине-ржавым, с красной надписью "ЖЭУ 5". Выбросив из ведра мусор, он возвращается в свой двор.

Идёт мимо песочницы, рядом с которой стоят несколько взрослых парней и что-то варганят в стоявшем на печке котле. В воздухе витает стойкий аромат жареного мяса,перемежаемый запахом специй.

Один из парней мешает деревянной ложкой в котле и тоже мурлыкаетпесенку:

Нооо моооой плооооов, Сварен из старых ослоооов...Остальные парни громко смеются и потихоньку разливают из бутылки по стаканам.

Неподалёку от песочницы стоял стол, по бокам которого стояли две лавки. По вечерам за столом собирались игроки в домино,забивали "козла", дуплились, делали "рыбу".

Костяшки домино весело стучалипо столешнице, раз от раза игроки кричали- " научисьиграть - получибаян", "а вот вами лысый".

Днём за столом чаще всего сидели бабульки и играли в русское лото. Лото! Кто из вас сейчас вспомнит, как называли числа на бочонках, а? А ведь раньше ни одна партия не обходилась без этих прибауток, типа -

1 — кол; 2 — лебедь; 3 —на троих; 7 — топор; 10 — бычий глаз; 11 — барабанные палочки, 12 — дюжина; 13 — чертова дюжина; 18 — в первый раз; 21 — очко; 22 — гуси-лебеди; 25 — опять двадцать пять; 32 — голодный год; 33 — кучерявый (две горбатых) ; 41 — ем один; 43 — Сталинград; 44 — стульчики; 45 — баба ягодка опять; 48 — половинку просим; 50 — полста; 55 — перчатки;61 — Гагарин; 66 — валенки; 69

— туда-сюда; 77 — топорики;80 — бабушка; 81 — бабка с клюшкой; 88 — матрёшки; 89 — дедушкин сосед; 90 — дед, а сколько деду лет?

Красиво, из песни слов не выкинешь!!!

Мальчик поднялся на свой этаж, зашёл в квартиру и поставил ведро на кухне под раковину. На плите стояла сковорода с котлетами, в кастрюле были сварены макароны.Вы помните ТЕ макароны, длинные, серые, которые продавались на развес, и были упакованы в кульки из такой же серой бумаги?

После варки их обязательно промывали, иначе они слипались, как- будто их посыпали цементом.

И никаких там кетчупов! Соус был один на всю страну - Краснодарский. Макароны грызли сухими, использовали как соломинку для питья морса или компота. А какие мыльные пузыри выдувались при помощи макарон? Само совершенство!!!

А помните, что в те далекие времена стояло в витринах магазинов? Консервы! Причём самые разные, начиная от сгущенки и кильки в томатном соусе, и заканчивая камчатскими крабами, которых мало кто покупал из-за цены и специфического запаха и вкуса. Сейчас бы я с превеликим удовольствием завернул за воротник пару-тройкубаночек настоящих! крабов со странной (по тем временам) надписью на английском "CHATKA", которая читалась по-русски как "снатка". Каламбур...Сейчас же на пачке с "крабовым" мясом в её составе написано Сурими - перемолотые головы минтая и трески с красителем.

Сгущеное молокостоило 55 копеекза банку 325 гр. К слову - моя младшаясестра пробивала открывашкой в банке 2 дырки и высасывала молокопод чистую!

Да что греха таить - все мы так делали!( Ну признайтесь, делали?)

К чему я всё это вспомнил? Да просто так, пришли воспоминания из детства, воспоминания о той Стране, которую мы потеряли навсегда, в угоду политикам и их карманам. Кто скажет, что жили плохо? Да, колбасы было мало, всего 3 сорта - копченая по 3.90, вареная по 2.20, и ливерная по 90 копеек -(мой дед называл её собачья радость). Разбавляли дефицит ещё сосиски и сардельки, кстати обалденно вкусные! Так вот ребятки - это была НАСТОЯЩАЯ колбаса, сделанная из мяса по, мать его, ГОСТу. Сыр был Костромской, Пошехонский и Российский, изредка финский Эдам в круглой красной восковой упаковке. А синие пластмассовые цифры на сыре помните?

Хлебушек стоил 16 копеек ржаной и 18 пшеничный, батон нарезной 22 копейки, молоко в стеклянной! бутылке с фольгой вместо крышки, ценой 26 копеек. А ещё привозили, хотя и не часто, молоко в пирамидках. Цену не помню, но вкус...

Сейчас бы променял 10 литров нынешнеготак называемого "молочного напитка" на 1 пирамидку!!!

Ездили в отпуск на море, всей семьёй, койко-место стоило от 50 копеек до 1,5 р. исходя из удалённости от моря. Мама выдавала 1 рубль на всё про всё и ведь хватало! И на карусель за 15 копеек, и на мороженое за 8 копеек в бумажном стаканчике с обязательной к нему прилагающейся деревянной палочкой, и на газировку с сиропом! за 3 копейки в автомате. Жвачка была всего 3х видов - мятная, апельсиновая и клубничная, стоила 15 копеекза пачку из 5 пластинок.

А ещё ей делились, причём жеваной! Вытягивалась она изо рта и отрывалась, и вот этот оторваный кусочек ещё долго мусолил уже другой детский рот. И никаких тебе желудочно-кишечных бактерий!

А кто помнит вкус того лимонада, с Буратинкой на этикетке? После бани зайдешь в кафе, возьмёшь стакан лимонада за 6 копеек и пьёшь так медленно, растягивая удовольствие. А он, зараза, своими пузырьками как долбанет в нос! Напитки были вкусные, вспомните Саяны, Байкал, Крем-сода...

Соки - это вообще отдельная тема для разговора.

Во-первых, соки были натуральные. Во-вторых, стоили 1.30 р. за 3 литра. И продавались практически на каждом углу. В любом кафе стояла такая стойка с конусами, в которых был налит сок, всегдасвежий, ( а ещё на прилавке стоялабаночка с сольюдля томатного сока).

Все сейчас хают Брежнева - тугодум, самогосебянагражденец и т.д. А ведь при нём у нас было главное - стабильность. Твердые, хотя и небольшие, зарплаты, соцзащита, бесплатные медицина и образование, пенсионные гарантии, да много чего там хорошего было!

Пионерские организации - это вообще было такое действо, хождение строем под горн и барабан,торжественное повязывание красногогалстука, присяга юных ленинцев!

Поднимите руку,кто был пионером! Пионер - всем ребятампример!

А кто сейчас сможет с первой попытки повязать галстук? Уверен, что единицы. Жалею, что не сохранил свой - сейчас было бы что показатьмладшему поколению...

Ностальгия, одним словом. Как пелось в одной песне - не по прошлому ностальгия, ностальгия по-настоящему. Так вот, НАСТОЯЩЕЕ осталось там, в далеких 60х - 90х годах ушедшеговека, сейчас мы впали в бездну ПРОШЛОГО... И оно ещё страшнее, чем мы тогда думали.

На прилавках есть всё, а чего нету - толькосвистни, привезут. Денегу народа нет на эти яства. Санкции они нам ввели... А мы как ели сыр с плесенью, так едим его, правда с одним НО - стоит он уж больнодорого, вот и берёшь кусочек граммов 50-100.

В магазины народ ходит посмотреть, понюхать, поворчать... Есть один такой фильм, комедия, там героиня Ольги Волковой ходит в супермаркете и орёт на цены.

Иногда мне тоже так хочется, наверное не мне одному...

Перефразируя одну поговорку скажу - что получили, того и захотели! Хотели колбасы много - получите! Только вряд ли вы там мясо найдёте, в лучшем случае это будет курица и свиная шкурка, в худшем - крыса и туалетная бумага...

О таком будущем мы мечтали? За такое будущее воевали и отдавали жизни наши деды и прадеды? Подумайте...

Глава 8. Паромщик или простая история из жизни.

Мальчик сидел на берегу реки. Утро было туманным. Туман распростёр свои объятия по обоим берегам реки, редкие деревья и кустарники стояли, словно покрытые ватой. Река неспеша несла свои воды, журча струями на перекатах, ударяясь о камни и рассыпаясь на множество капель. Туман по утру предвещал неплохой день. Лодка отца была спущена на воду и привязана к старому якорю. Редкие птицы нарушали покой своими криками. Всё было как всегда, как и в каждый прошедший день.

Мальчику было лет 12 - 13, но он казался старше. Длинные кудрявые волосы были убраны назад черепаховым гребнем, который подарила ему мать. Из одежды на нём были кожаные старые сандалии, наверное отцовские, и такая же старенькая, но крепкая холщоваятуника. В торбе лежал кусок хлеба, немногокозьего сыра и фляжка с водой.

Внезапно на другом берегу раздался сначала далёкий, а потом всё приближающийся шум. По топоту копыт мальчик насчитал 6 лошадей, он с раннего детства мог различать разные шумы и называть точное количество идущих или едущих. Топот оборвался на самом берегу - седоки спешились.

Эй, там, на берегу! - раздался глухой мужской голос, - греби сюда, работа для тебя есть.Мальчик сноровисто отвязал лодку, толкнул её вперёд и запрыгнул внутрь. Он уселся на лавку,по морскому на банку,взял в руки вёсла и поплылна другой берег.

Спустя некоторое время лодка уткнулась в камни на противоположной стороне реки. Как правильно угадал мальчик, на берегу находилось шестеро, лошади стояли поодаль, фыркая и переминаясь.

А где отец?- спросил мужчина небольшого роста, стоявший ближе всех. На плечах его висела накидка из шкуры леопарда, на поясе в ножнах находился широкий меч. Щит, обтянутыйпрочной буйволиной кожей, был привязанза спиной.Так он это, приболел маленько, лежит дома, я за него, - не смутившись, ответилмальчик.А ты сможешьперевезти нас ?Да, смогу, я уже дюжину раз возил сам, - с гордостью сказал мальчишка. Ему действительно часто приходилось выполнять работу отца, когда тот по той или иной причине не мог работать на реке. Причины были разные, чаще всего болели руки, иногда голова после употребления "маленькой" амфоры с вином - меры отец не знал... Садитесь, только оплата вперёд, - сказал мальчик.Такса не изменилась? - спросил угрюмый воин, опуская руку в висящий на поясе кожаный мешочек.Нет, цена прежняя,один обол.Постой, малец, а как тебя зовут? - задал вопрос бородатый широкоплечий молодой парень, со шрамом черезвсё лицо.Харон, - ответилмальчик...Да ну нафиг! - воскликнул самый молодой из шестерых, юноша с арфой за правым плечом,- что за хрень?То какой то Ваня Сусанин завёл чёрти куда, еле выбрались из болота, то теперь компас к Стиксу вывел... А говорили, что дорога будет короткой, приятной, прямой, покрытой желтым кирпичом... Где же тут Изумрудный город, а Страшила?

Ладно, Элли, мы уже и так потеряли не только облик и серебряные башмаки, но и Льва с Айрон Мэном, так что извини, Харон, нам сюда ещё рановато.А кто это с вами?Да разве их разберёшь- прибились по дороге, говорили, что знают, где на Руси жить хорошо.Армяне, что ли? Барев дзес!Барев, барев, брат, - заголосили остальные, - ара, Арарат ищем, не подскажешь дорогу?Так это вам назад надо, в Турцию, на перекрёстке налево от Большой Медведицы, 345 планетав тентуре.Дядя Вова?Я же говорил, что скрипач не нужен! - закричал Уэф, - без гравицапы мы никуда не переместимся, а этот кю её украл!Мальчик сидел на берегу реки. Туман рассеялся, лучи солнца играли на волнах. Лодка покачивалась, вёсла поскрипывали в уключинах. Недалеко раздался голос мамы, звавший на обед.

Харончик, иди кушать,все уже собрались за столом!Мальчик встряхнул головой и подумал - приснится же такое перед обедом. Надо будет оракула спросить, что такое гравицапа...

Он поднялся с теплого камня и вприпрыжку побежал домой.

P. S.

А еще в честь Харона назван спутник Плутона. Автоматическая межпланетная станция

«Новые горизонты», запущенная американцами для исследования этих двух космических объектов, несет капсулу с частью кремированных останков Клайда Томбо, астронома, открывшего Плутон. Есть на борту две американские монеты, невольно наводящие на мысль о плате паромщику за Томбо…

Глава 9. Там - волки..

(Все описанные ниже события, места, фамилии являются вымышленными, за любые совпадения автор не несёт никакой ответственности) Ранним утром воскресенья 15 июня 1941 года жители села Спасское, что в Брянской области, вышли на покос молодой травы. Покосные луга находились рядом с лесом, неподалёку от крайних домой села. Солнце золотило листву деревьев, туман лениво поднимался вверх, день обещал быть отличным. Устроившись на изгороди, горланили петухи, поднимая своими гортанными криками спящих жителей. Мужики и бабы дошли до опушки леса, чтобы там положить нехитрый скарб да снедь, которую принесли с собой на обед – молоко в глиняных глечиках, домашний хлеб и сыр, молодой зелёный лук, картошку и сало. Расстелили домотканое покрывало, сложили на него принесённую еду и только собрались идти на покос, как вдруг… (Да, дорогой читатель, это слово будет играть весьма значимую роль в дальнейшем повествовании), одна из женщин увидела стоявшую рядом с кромкой леса, под раскидистой ивой, маленькую девочку. На вид лет 7-8, нечёсаную, в грязной мешковине, надетой через голову, которая стояла и молча показывала худющей ручонкой в сторону леса: - Там – волки, - раздался детский голосок. Жители села столпились вокруг, осматривая ребёнка, которая повторяла только одно: - Там – волки… - Да что ты, малая, откель здеся волки возьмутся то? - сказал Ефимка Беглов, сын лесника, - отродясь в наших лесах волков не видели.

Но ребёнок упрямо показывал в сторону лесной чащи и всё твердил: – Там – волки… Бабы спросили у девочки – кто она, как её зовут и как она одна оказалась в этих краях? Малышка ответила, что на помнит ничего – ни кто она, ни как она тут оказалась, ни как зовут, ни кто её родители… На что пастух Гаврила сказал, что с ним такая же нелёгкая происходит кажную субботу апосля бани - по утру он тоже ничего не помнит, знать вечером было дюже хорошо!

Ефимка и его закадычный друг Вася Молчун быстро побежали в ту сторону, куда показывала девочка. Они бежали довольно быстро, но в то же время практически бесшумно – Ефимка с детства в лесу с отцом ходил, и мог двигаться так, чтобы его не было слышно, так же передвигался и Вася. Они добежали до оврага и вдруг… (Вот и я об этом, вдруг…)

Ефим махнул Васе рукой – ложись! Оба бухнулись на землю и потихоньку поползли к краю оврага. Увиденное заставило сердца биться с двойной силой – внизу, на самом дне оврага, лежали … волки, стая отдыхала, лишь два их них находились по разным сторонам. – Охранение выставили, как пить дать, - шепотом произнёс Вася. - Ползём назад, медленно, не шумим, - ответил ему Фима.

Парни тихонько доползли до деревьев, растущих от края оврага метрах в 50ти, и быстро побежали обратно. А на опушке люди всё никак не могли прийти в себя из-за этой, непонятно откуда взявшейся девчушки. Ребята, запыхавшись, наконец-то прибежали из лесу. - В овраге точно волки, много, отлёживаются перед охотой, - хором затараторили парни. - Надо срочно в райцентр доложить, - сказала Вера, дочка председателя сельсовета, - тятя всегда в таких непонятных ситуациях звонил в райцентр начальству. - Мужиков надо всех собирать, у кого ружья есть, - сказал Ефимка, и побежал в сторону села. Через полчаса десятка два местных жителей, вооруженных ружьями, двинулись в сторону оврага, обходя его с нескольких сторон. Собак не взяли, чтобы не спугнуть добычу.

Шли быстро, на ходу проверяя оружие – в основном это были одностволки ИЖ-5, у некоторых имелись и двуствольные ружья, а у Алексея, отца Ефимки, был немецкий Зауэр! Трофейный, он его с финской ещё принёс домой. Вскоре охотники пришли на место, где был тот самый овраг. По-тихому заняли позиции для стрельбы, выцелили добычу и … Через некоторое время пороховой дым рассеялся. Внизу, на дне оврага, лежали пострелянные волки, их реально было много – Алексей насчитал 29** трупов. Возможно, нескольким удалось скрыться в суматохе, скорей всего ушли в сторону болота, за которым была почти непролазная чаща. Мужики привязали трупы животных на палки, по 4-5 штук, взвалили на плечи и понесли в сельсовет.

За голову каждого убитого охотниками хищника давали немалую премию – хошь порохом и пулями, хошь деньгой, али почетной грамотой и трудоднями…

Девочку привели в село, всем миром вымыли в бане, постригли, расчесали, переодели, накормили. После всех манипуляций на свет божий вышла худенькая конопатая девчушка, с голубыми, как небо, глазами, тонкими ручонками, с рыжими волосиками, заплетёнными в косички. Ленты в косах повязали соседские девчонки, которые тут же окружили малышку.

Она по-прежнему не помнила ничего, оглядывалась по сторонам, тихонько всхлипывала и дергалась на каждый громкий звук. - Надо в райцентр сообщить, - подала голос Вера. - Что ты заладила со своим райцентром? – хором заголосили бабы, - охолони маненько, Верка.

- Сами, небось, разберёмся, - ответила ей Дуня, жена красного командира, лейтенанта Ермолаева. У них с Сашей, её мужем, не было еще детей, так как лейтенант сразу после свадьбы был отправлен на западные рубежи Родины, в Брестский погранотряд. В отпуск его еще не отпускали… - Может, я её с себе заберу, - сказала Евдокия, - нам с бабушкой всё веселее будет, да и дитё одно не останется – накормим, обогреем. Есть кто против?

Бабы молчали, с Дунькой связываться никто не хотел. Она хоть и молодая, да норовистая, про таких Некрасов ещё писал – коня на скаку остановит и т.д. Они с будущим мужем познакомились на чемпионате СССР по лёгкой атлетике 1940 года, который прошёл 25-30 августа в Москве на стадионе «Динамо». Дуня заняла 2е место по бегу в эстафете 4*100 м, а Александр 1е место в десятиборье. Оба отличных спортсмена, они быстро нашли общий язык, и через 2 месяца поженились. Дуня приехала назад в своё родное село, а Саша был направлен на границу…

Так и порешили – девочка стала жить вместе с Дуней и её бабушкой. Казалось, что счастье наконец воцарилось в их доме – Евдокия не нарадовалась малышкой, баловала её, купила в сельпо материала для платьев, разных ленточек и всякой бижутерии – шить она тоже умела хорошо! Жить бы вам да радоваться, но нет…

На второй день малышка указала ручонкой на бабушку Любу и прошептала тихо: - Ты умрёшь сегодня…

Баба Люба была не слишком старой – её недавно стукнуло 63 года. Была она крепкой, порода у них в семье была кряжистой, практически не болела никогда, купалась до последнего в сентябре (сейчас бы её моржом назвали), дрова сама колола, да и вообще занималась хозяйством вместо мужа, деда Бориса, который пропал без вести на фронтах еще в далёком 1924 году…

- Да что ты говоришь то… Баба Люба не успела окончить фразу и стала медленно оседать на пол. Вбежавшая в избу Дуня увидела лежавшую бабушку и девочку, неподвижно стоявшую рядом. - Что случилось? Отвечай! – закричала девушка, подбегая к ребёнку. Та не мигая посмотрела Дуне в лицо и сказала тихо: - Вы все умрёте. Скоро. Вас убьют, как тех волков в овраге…

Дуня отшатнулась от девочки, сердце её сдавил обруч, в глазах потемнело. Она стояла, не в силах осознать сказанное ребёнком. А девочка молча обошла Дуню, вышла из дома, спустилась с крыльца и пошла по центральной улице.

Люди, на которых она указывала рукой, внезапно замертво падали на землю. А те, кто оставался в живых, не понимали, что происходит… Это продолжалось почти всю неделю, плоть до 4 утра 22 июня 1941 года.

Маленькая девочка, непонятно откуда взявшаяся в этом селе, была предвестницей большой Беды, постигшей весь советский народ. Последний, кто видел её, была Евдокия Ермолаева. Похоронив свою бабушку, девушка думала только о сказанных ей малышкой словах. Утром, до третьих петухов, она вышла на крыльцо и увидела, как по улице шла та загадочная девочка.

Вдруг, (и вновь это слово создаёт ощущение мистического состояния тревоги и беспокойства), Дуня увидела, что это была уже не маленькая хрупкая девчушка с ленточками в рыжих волосах, а молодая девушка, покрытая с головой черной шалью, в руке у неё была обыкновенная … коса, но только тоже черного цвета. Она обернулась, пристально посмотрела на Дуню и, улыбнувшись, тихо произнесла:

- А вот тебя я в своих списках не вижу, пока не вижу…, впрочем, как и молодого человека по имени Александр. Живите, но помните, что волки всё ещё там, в овраге… Да, кстати, я вспомнила, как меня зовут – La Muerte*, я из Испании.

С этими словами она стала как-бы растворяться в воздухе, а вдали загремели глухие разрывы снарядов и бомб, сброшенных с больших черных самолётов с крестами и оскалом волка на своих бортах...

*La Muerte в переводе c испанского – смерть.

**Историческая справка: к середине июня 1941 года численность немецких войск, сосредоточенных на западном направлении, составляла 29 дивизий…

Глава 10. Письма Богу.

Он писал письма. Письма Богу...

Это было единственным, что Он умел лучше всего - писать письма. Причём Он писал их на специальной бумаге - пергаменте, да ещё и перьевой ручкой. Пальцы помнили её, ручку, ещё со школьной парты. По чистописанию (был в советской школе такой предмет - чистописание) у Него была твёрдая "пятёрка". Писал каждый день по несколько писем, иногда, когда отчаяние грызло изнутри особенно сильно, число писем доходило до десятка. Каждое письмо Он начинал с одних и тех же слов: - Здравствуй, Господи! Получил ли Ты от меня послание? Надеюсь, что получил, иначе я бы увидел знак от Тебя...

Он писал Богу практически обо всем, что с Ним происходило: Проснулся утром - написал о своём сне. Хотя сны Ему в последнее время снились не так часто, да и содержание их было практически одинаково. Да ещё и чёрно-белые...

Принял контрастный душ - написал о том, что сегодня были перепады температуры воды. Приготовил себе завтрак - написал, что колбасу в ближайшем магазине продавщицы опять натёрли растительным маслом для пущего лучшего вида, да и яйца тоже были не диетические от слова совсем...

Человек жил совершенно один. Родители давно умерли, братьев и сестёр у него тоже не было. Жениться Он не стал, не потому что Ему не нравились женщины, а потому, что обжёгся в молодости довольно сильно - невеста сбежала со свадебной церемонии с его лучшим (как он считал) другом... Соответственно детей тоже не было. Как не было и животных - на кошачью шерсть была сильная аллергия, а собак он боялся с детства, других животных он не воспринимал вообще. Одиночество было его окружением, соседом, родным и близким. Единственным, с кем Он мог поговорить по душам, был Бог.

Человек писал письма. Писал от всего сердца, от всей души, вкладывая в каждую строчку всё своё отчаяние , свою боль, свои переживания... Писал, окуная ручку в чернильницу и периодически очищая её кончик о промокашку.

(Вы помните промокашку? В каждой советской тетради на первой страничке лежала такая специальная пористая бумага из слабо расщеплённых хлопчатобумажных волокон, которые выделывались преимущественно из ситцевых тканей, худшие сорта - из лиственной целлюлозы, не склеенная и мало спрессованная бумага, состоящая практически из чистой целлюлозы. Она была как раз предназначена для промакивания перьевых ручек от возможных загрязнений).

Иногда в письме кроме жизнеописания сегодняшнего дня была маленькая просьба - о прибавке к пенсии... Он получал ведомственную пенсию в размере, достаточном для оплаты ЖКХ и покупки необходимых продуктов питания. Человек покупал половинку батона, и в погожий летний день шел в парк кормить на пруду уток. Он любил смотреть на воду в лучах заходящего солнца, на размеренно плывущих уток, на склонившиеся над гладью пруда плакучие ивы...

Человек всю свою жизнь служил на благо Родины. Той, которая исчезла в Беловежской пуще в 1991... Потом той, которая возникла на руинах Советского союза... Контора Глубокого Бурения после распада была переименована, а принципы работы остались теми же. Человек отдавал работе всё своё время, силы, здоровье. Выполнял так называемый "долг" на разных континентах, в разных странах, помогая белым, чёрным, желтым и прочим цветным.

И вот наступил день "Д". Дембель, выход на пенсию, пускай и на хорошую (относительно), но пенсию... Когда деньги на конец отчетного периода оставались, совсем немного, Он шёл в отделение банка и клал остаток на накопительный счёт. Потихоньку сумма на счету росла и приумножалась.

Сидя на кухне, Он вдруг костным мозгом ощутил окружающее его Одиночество. Оно было везде - в отражении в зеркалах, в пустой холодной постели, в отсутствии перемен в его дальнейшей жизни... И тогда он в первый раз поднял глаза в потолок и спросил - Ты есть?

В ответ была тишина... Тогда человек оделся, вышел из дома и направился в ближайшей церкви. Он долго стоял на ступенях храма, не решаясь в него войти. Потом всё же пересилил свою гордыню и тихо вошёл. В храме было очень тихо, было слышно, как потрескивали свечи в поликандилах возле икон и образов Святых.

Человек тихо спросил проходившую мимо старушку - Подскажите пожалуйста, у кого можно спросить про Бога? На что старушка ответила: - Так это тебе к батюшке надо, мил человек. Вон туда, к большой иконе. Бабушка указала рукой направление к аналою, возле которого стоял, крестясь и читая нараспев строки из Святого Писания, небольшого роста человек. Одет он был просто, в чёрные одежды, с крестом на цепи на груди.

- Извините, любезнейший, право, не знаю, как к Вам обращаться. Я бы хотел спросить, нет, поговорить с кем-нибудь о Нём... - А что именно Вы хотели бы узнать? Есть Он или нет? - Ну да... Вы знаете, я всю свою жизнь не думал о Нём, просто некогда было... А сейчас я остался один... И пойти тоже некуда, вот ноги и привели в храм... - Это тебя Он позвал сюда, значит пришло время вам познакомиться поближе. Идём за мной.

Батюшка не торопясь отошёл в сторону, рукой приглашая Человека. - Исповедовался ли ты в жизни своей? - Навряд ли, батюшка. Не до того было. - А грешен ли? - Вот этого хватает сполна... - Ну так давай поговорим сначала о твоих грехах, а потом поглядим, что будет.

Он долго рассказывал о всём, что с ним происходило в жизни, иногда не вдаваясь в подробности, иногда ярко описывая события. Рассказать ему было о чём... Батюшка слушал не перебивая, лишь изредка кивал головой. Наконец Человек стал говорить о том, что он пишет письма, адресуя их Богу... На это священник ответил, что с этого и начинается Вера. А ещё он спросил - А не ощущал ли ты во время написания писем чьего либо присутствия, незримого, но как-будто кто-то находится рядом? - Было такое, припоминаю. Когда совсем плохо было в душе... - Вот тебе и ответ на твой вопрос - Господь Бог твои письма читает, Он знает все твои просьбы. Бог тебя любит, ведь мы все его дети! А как не любить детей? - Не могу знать, своих не было, на чужих детей внимания не обращал... - Ну так попробуй! Попробуй пожить не для себя, а для других, глядишь - и душа перестанет болеть.

Человек вышел из храма и пошел домой. На душе было словно как после хорошей грозы - чисто и пахло озоном, по крайней мере так казалось. На пути от храма до дома находилась школа-интернат, заведение, в котором жили и учились детишки, родителей которых по разным причинам либо не было на этом свете, либо их лишили родительских прав. Ноги сами завернули на территорию школы. Человек прошел по липовой аллее до самого крыльца, поднялся на него и вошёл в это муниципальное учреждение.

Охранник спросил - А Вам кого? Вы за кем то конкретно пришли? - Директора могу увидеть? Пообщаться необходимо, государственной важности дело, - сказал Человек, предъявив своё удостоверение, которое ему подарили сослуживцы при выходе на пенсию. - А это вот по коридору прямо и направо, кабинет директора там.

Спустя некоторое время в этой школе появился новый сотрудник. Человек стал вести у детей предмет обществознание. Он стал рассказывать детям об окружающем их мире глазами того, кто прошёл по планете Земля практически вдоль и поперёк, кто знал, как выжить в любых ситуациях, как не потерять веру в себя и в Него...

Случилось так, что Человек обрёл себя в детях, в стремлении научить их любить. Любить близких, прощая им поступки, за которые иногда нет прощения... Любить всем сердцем, любить не за что, а как - сильно, на разрыв, не думая о последствиях... Как сказано было - возлюби ближнего своего, ибо только любовь делает нас Людьми!

Ведь ребёнок, которого не любили в детстве, вырастая, становится взрослым, который не сможет любить...

На деньги, накопленные в банке, Он приобрёл для школы компьютерный класс, чтобы дети могли изучать разные науки, общаться со сверстниками, с родными по видеосвязи, да и просто играть в игры.

А еще на своих уроках Он стал учить детей писать письма, письма на обычной бумаге, обычной шариковой ручкой. Письма Богу...

Глава 11. А глаза просили - не стреляй...

Сегодня, в день рождения дедушки Ленина, хочу рассказать о происшествии, которое произошло со мной 22 апреля 1986 года, в Афганистане, в провинции Фарах. С группой солдат афганской армии (мы их называли "цирики", от слова царандой - местная милиция), мы отправились на зачистку кишлака после массированной артподготовки.

Впереди, как всегда, две машины прикрытия, одна сзади, мы посредине. Зашли в кишлак, изрядно разрушенный огнём артиллерии. По данным разведки в кишлаке мирных жителей не было, ушли в горы. А значит, любая движущаяся цель была потенциальным врагом.

Цирики шли впереди, выкрикивая на своём языке призывы выходить и сдаваться для тех, кто мог остаться. Жарко было, да ещё на мне бронежилет 16ти кг, так что пот катился градом. Как учил старшина в учебке: Прежде чем зайти куда-то - брось гранатку, и тебе спокойней, и им (кто там спрятался) веселей!

Так и делали периодически, благо боезапас был в двойном размере. Прошли почти половину, на разрушенном заборе (дувал по-ихнему), висел убитый душман - взрывом откинуло.

Глядим, а в метрах 10ти, на горячем песке, лежит разорванный картонный ящик, из которого высыпались несколько банок сгущёнки... Представляете! Сгущённое молоко, в ярко-синих с белым банках, посреди войны...

Ну, естественно, мы тут же кинулись их подбирать - сладкого хотелось очень. Но один из цириков остановил нас, криком и рукой показывая на что-то рядом с ящиком.

Мы резко тормознули, вызвали сапёра. При осмотре выяснилось, что банки, да и сам ящик были заминированы. Взрывчатка была пластиковая, внутри гильзы от снаряда были нарубленные гвозди и прочие металлические предметы высокой степени поражения. Вот так бы и попробовали молочка, в последний раз...

Мы долго благодарили этого милиционера, а он рассказывал, что уже не раз и не два видел такие вот "сюрпризы", причём в разных вариациях — это были и кассетные плееры, которые взрывались при нажатии на кнопку, и даже авторучки, последствиями взрыва последних были оторванные пальцы рук...

Мы сели в тени забора пообедать, выставив боевое охранение. После обеда тронулись дальше, рассредоточились по трём улочкам. Мы шли втроём, я впереди, двое ребят замыкающие. И тут из-за поворота на нас выскочил парнишка лет 12-13, с китайским автоматом (то, что он китайский, поняли потом) и направляет его на меня...

Блин, блин, блин... (Другое слово лучше подходит, но цензура, ничего не поделаешь).

Я не знаю, как это произошло, но я когда посмотрел в его ГЛАЗА, то увидел там ненависть... Палец его лежал на спусковом крючке, по телу пробежала судорога и... Я нажал раньше, на какие-то доли секунды я нажал на спуск раньше... Дальше всё происходящее было как в немом кино (звуков я не слышал) - он стал медленно падать на бок, лицо скривила боль, а глаза... Глаза просили - не стреляй... не надо... Блин, блин, блин...

Я в себя пришёл только тогда, когда мой палец на спусковом крючке автомата свело от боли. Патронов в "рожке" не было - я выпустил все 30 шт.

Подошли поближе, пнули тело для верности, а из-под него кровь потекла, смешиваясь с горячим песком... Я три дня потом есть не мог, не от вида крови, а от запаха её, жуть...

Автомат китайский был, подделка нашего АК-47, вот его и заклинило, чем спасло жизнь мне и ребятам из группы.

Скажете, всё это было зря? И войну мы ту проиграли, и ребят там оставили, и никто нас туда не посылал?

Сколько людей, столько и мнений, но для меня лично ТА война до сих пор не окончена. И изредка во сне я вижу глаза того парнишки, бездонные глаза, полные ненависти, просящие только одно - не стреляй...

Всем известна фраза Суворова "Война не закончена, пока не захоронен последний солдат". "22 сентября 1789 года к Суворову после Рымниковского сражения подошли генералы и сказали: «Мы победили. Война окончена!». На это генералиссимус ответил: «Нет, не окончена! Война не окончена, пока не захоронен последний солдат»."

А нас, ветеранов БД, еще не мало на этом свете... И я ещё не забыл, как держать в руках автомат!

Сашка.

Самолёт коснулся бетонки и побежал по ней вдоль стоявших по обе стороны «МИГов». Жёлтый цвет пустыни окончательно привёл в себя 150 человек, сидевших в салоне. «ТУ-134» вырулил к небольшому зданию аэропорта и, вздрогнув, замер. Стояла напряжённая тишина. Вдруг открылась дверь, и загоревший капитан в выгоревшей «песочке» с автоматом наперевес сказал:

«Ну что расселись? Выгружайся!».

Сашка внезапно внутренне задрожал. Он, вчерашний курсант Ашхабадской «учебки», а ныне младший сержант Семенов Александр Николаевич, прибыл для дальнейшего прохождения службы в Афганистан. Он вспомнил слова старшины Болдырева: «Не дрейфь, сынок, в Шинданде самое тихое место во всем Афгане. Так что тебе ещё повезло».

Ребята медленно выходили по трапу на горячую землю. Вернее, земли там не было, а был плотно спрессованный песок. «Построились, построились — раздалось где- то рядом. Шагом марш!».

Ребята, одетые по случаю отправки в парадную форму, нестройным шагом побрели в сторону полукруглого здания, напоминающего ангар. Внезапно из-за угла аэропорта вышла толпа «дембелей», ожидавших самолёт. Увидев молодое пополнение, они неожиданно быстро построились в колонну по четыре и строевымшагом чётко пошли параллельно им. Когда обе колонны поравнялись, со стороны

«дембелей» полетели куски мыла, аксельбанты и выкрики: «Вешайтесь, «духи»! До этого самого момента Саня считал армию и службу в ней священнымдолгом каждого советского человека. Ещё с гражданки он помнил слова своего соседа, бывшего десантника, который как- то сказал: «Тот не мужик, кто пороху и поту не нюхал и сапоги не топтал». А здесь? Что это? Это кто — воины, выполнявшие свой интернациональный долг, или шайка головорезов?

«Ну, да ладно, потом разберусь», — подумал Саня.

Их загнали в большую палатку, где было жарко и полно мух, продержали часа полтора. Разобрались с документами, капитан с тремя лейтенантами начал зачитывать фамилию и номерчасти, куда долженпроследовать курсант. Сашкаждал свою фамилию,и все же она прозвучала как выстрел:

Семенов!Я!Воинская часть№***•Иди сюда, пацан, — услышал Саня голос справа. Он посмотрел туда и увидел крепкого, в ушитом по фигуре «х/б», сержанта. — Ты, ты, да шмотки не забудь. Санявзял свой вещмешок, пожал руку украинцу Коле Степаненко и пошёл.Меня зовут Олег. Иникаких «товарищ сержант», понял? — обратился здоровяк.А чего ж не понять.Да ты борзый, «зёма». Кстати, откуда родом?С Коми.«А где это?» —спросил Олег.На Севере, про Воркуту слыхал? — ответил Саня и понял, что его «зём» здесь маловато, если и есть вообще.Ну, ладно, а я из Мордовии, знаешь, небось?Будешь служить в гвардейском полку, каждый месяц рейды, засады, в общем, служба— рай, ложись и умирай.

Саня вдруг спросил:

А в отпуск когда пускают? — Олег рассмеялся:Один раз и навсегда, да и поедешь в цинковом «бушлате». Короче, вешайся!Всю дорогу до полка Саня молча смотрел из-за борта «Урала» на кишлаки, на пацанов, которые что-то громко кричали на непонятном гортанном языке, на женщин в парандже, на маленькие домики и большие заборы - дувалы. Приехали быстро. Полк представлял собой обнесённое саманным забором с колючей проволокой пространство, словно лагерь для беженцев. Кругом палатки, единственным деревянным зданием было здание штаба полка, да полковой клуб. Олег толкнул Саню в бок локтем: «Когда будут распределять по ротам, просись в 3 МСР, понял? Скажи, мол, что у тебя там «земляк».

Так оно и получилось. «Ну, пацаны, пойдём, — сказал Олег, — познакомлю вас с нашими ребятами».

Сашка и ещё двое – узбек Имамови украинец Книжко пошли за Олегом в палатку. Откинув брезент, все четверо вошли. Несмотря на жару, в палатке было довольно прохладно. По бокам стояли двухъярусные кровати, рядом с ними облезлые тумбочки и такие же табуретки.

Принимай пополнение, братва, — с порогакрикнул Олег.

На середину вышли загорелые ребята, человек двадцать, почти все по пояс раздеты, только несколько человек в мешковатой, замызганной форме стояли в сторонеи молча изучали пришедших.

Сколько служишь?— ткнув пальцемв грудь Сане,спросил один кавказец.-Полгода, — ответил Саня, на что толпа весело рассмеялась.

Один, — позвал кавказец,- научи «духа»разговаривать, его, видно, не выучилив Союзе.К ребятам подбежал один из группы одетых солдат в засаленных штанах, пыльных ботинках, в панаме с опущенными полями.

Если тебя спрашивают, сколько служишь, отвечай «чижара» что только с самолёта,год «отлетаешь» — «черпак», полтора — «дедушка». А там ужеи«дембель» не за горой.

«А ты то кто такой?» —спросил парня Книжко, на что тотответил:А я и есть такой «чижара»,как вы. И «летать» теперьбудем вместе.Как это «летать», не понял?А вот сейчас получишь «калабаху», тогда поймёшь, — сказал Руслан,тот самый кавказец, — много вопросовзадаёшь, сержант.Младший, — поправил его Саня.Какая разница, ты, «чиж»!«Я не «чиж»», —сказал Саня тихо, но твёрдо. За что немедленно был сбит с ног сильным ударом.

Повтори, «чмо», что ты сказал?Саня, сплёвывая кровь с разбитой губы, сказал снова: - Я не чи… Договорить он не успел. Второй удар опрокинул его на спину.

Так вот, сынок, запомни: ты «чижиком» будешь до тех пор, пока не «отлетаешь» своё до года. А теперь переодеваться в каптёрке— и за работу!Так началась служба младшего сержанта Семенова.

Подъем в четыре утра, чтобы успеть убрать в палатке, подмести «бычки», которые накурили «деды» за ночь, проветрить помещение. После приходилось бегать от одного к другому, чтобы дать то нитку с иголкой, то крем со щёткой для сапог. На завтраке никогда не хватало хлеба с маслом. А про сахар Саня совсем забыл. Он исчезал во рту или кружке «дембелей».

Потом была работав парке: чистили автоматы, пулемёты, убирали песок из БМП, который налетал туда неизвестно из каких щелей.

Разнообразили жизнь полка боевые выходы: рейды недели на две, а то и на месяц—полтора. Езда по кишлакам после прочёски их «зелёными» доставляла удовольствие всем, особенно «дембелям», которые тащили к себе в машины все, что попадалось под руку. Это мог быть и кувшин местной работы, и гонконгские часы, и ногтерезки, и английские авторучки «ВIС». Но больше всего их интересовали «афошки» — местные деньги афгани. Их можно было обменять по «чёрному» курсу валюты в госпитале у медсестёр на чеки Внешпосылторга. Потом на чеки покупали в магазине части все необходимое для долгожданной поездки домой: дипломаты, пару полотенец, мыло, зубную щётку, зубную пасту — т.е. то, что можно было заработать за два года службы. Но в придачу к этому в дипломате появлялись кроссовки «Пума», джинсы -«варёнки» Монтана, кассетные плейеры «Sony»,кассеты с записями местных авторов и фирменных групп и много чего ещё… Из рейдов возвращались обычно уставшие, но довольные.

И опять для молодых солдат начинались «трудовые будни»: подсчёт по ночам количества дней, которые остались до «стодневки», читали сказки на ночь с матами, в которых вспоминался наш министр обороны Соколов. Саня много знал интересных историй, и ребята по вечерам после отбоя приходили послушать его и посмеяться над его анекдотами. Саня постепенно изучил характер почти всех своих сослуживцев: Руслан Хабиев, тот самый кавказец, который встретил Саню, оказался человеком справедливым, хотя и вспыльчивым.

В рейдах он ел с Сашкой из одного котелка, укрывался одной шинелью. Олег Хворов, мордвин, был какой-то скрытный, но добросовестный. Но особенно не нравился Сашке каптёрщик - таджик Сухроб Одинаев. Это был хитрый человек, прикидывался, что не понимаетпо-русски, воровал чужиевещи из каптёрки, и как- то раз попался Сане, когда тот был дежурным по роте и ночью случайно зашёл в каптёрку. Одинаев сначала пытался припугнуть Саню, но понял, что тот хоть и молодой,а с характером, стал упрашивать, чтобы Саня не говорил никому.

Я с тобой поделюсь всем, что у меня есть, хочешь, брат?Хочу, но на всех, понял, Одинаев? Если ты этого не сделаешь, я сам тебя заставлю «летать» до «дембеля», как «чижару». А твои братья последний бычий хрен без соли доедают.Однаждыв рейде Саня почувствовал спинныммозгом, что кто-тосмотрит в спину.Мгновенно пригнувшись, он услышал, как пуля просвистела над головой. Это могли быть и «духи», но Саша знал, что сзади был Одинаев...

В этом же рейде таджик исчез, ночью прихватив с собой автомат и два подсумка с патронами. Его искали три дня всей ротой, но скорей всего, он ушёл в банду.

Отслужив в своей роте год, став уже законным «черпаком», Саша, однако, не забывал уроков его «полётной» молодости. Он всегда был подшит свежей подшивкой, всегда в начищенных до блеска полуботинках - берцах, в отглаженном х/б. К «молодым»

Семенов относился по - «черпачески», т.е. где надо - научим, где не хочешь- заставим. «Чижики» огрызались, но делали своё дело.

Однажды полк снялся и ушёл в рейд. Конечным пунктом назначения был Кандагар. Но сначала надо было сменить людей на «точках», разбросанных по всей дороге, тянущейся от Шинданда до Гиришек. Там стояла 3я батарея артдивизиона:

шесть «САУшек» и блок охраны. Дорога была опасной — «духи» закладывали под бетонные плиты дороги «фугасы» и взрывали их. В тот вечер их взвод остановился в боевом охранении недалеко от ущелья. Слева Саня разглядел кишлак. Едва различимый запах дыма говорил о том, что они были не одни…

И точно, в сторону ровно стоявших машин полетели свинцовые трассы ДШК.

Саня, братан, разворачивай ствол и огонь по кишлаку, позднее дам точные координаты, — прозвучал голос Руслана в наушниках.

Понял, дорогой,— отвечал ему Санек.

Витек, давай короткими от левого угла дувала, откуда стреляют, и постепенно накрывай центр кишлака, - прокричал он стрелку, солдату-первогодку. Но тот вместо короткой очереди из 32-миллпметровой автоматной пушки как «втопил» на всю обойму, только «крабы» застучали по броне.

Ты что, придурок? — закричал Санек- — Сейчас тебе «летёха» объявит

«благодарность» с занесением в грудную клетку. А ну, пошёл вон!

Когда лейтенант Анатолий Толмачев подбежал к дымящейся БМП, из люка высунулся Саня и уставшим голосом сказал:

- Толик, все нормально, можешь спать дальше.

Молодой лейтенант, недавно прибывший в Афганистан на замену старого комвзвода, сначала опешил, а потом выволок оторопевшего Сашку из машины и собственноручно набил ему морду. Этот инцидент стал известен в штабе полка. Замполит, подполковник Лукьянов, опытный и разбирающийся в людях командир, долго не колебался: Сашка отделался семью днями «губы», а уж лейтенанта перевели во взвод РММ (ремонтно-механических мастерских).

После выполнения задания полк вернулся на старое место дислокации. Дело приближалось к светлому празднику 9 Мая. После этого праздника почти половина «дембелей» уходила домой, оставались только «залётчики», «губари» и прочие «неуставники».

И вот на 9 Мая все подразделения построили на плацу.

Санек стоял в первом ряду вместе с Русланом, с хохлом Колей Книжко и Олегом Хворовым. После нудной и повседневной парадной речи командира полка началось награждение. Санек ясно услышал свою фамилию. «Ну, чего встал, иди, раз вызывают», — толкали в спину. Саша подошёл, отдал честь и замер в недоумении. Командир полка достал из большой картонной коробки маленькую красную коробочку.

«За мужество и героизм, проявленные в бою с неравными силами противника, награждался медалью «За отвагу» сержант Семенов».Последние слова он слышал, как во сне. Ватными руками взял награду, развернулся, промямлил: «Служу Советскому Союзу»— и пошёл в строй.

Весь день он был как помешанный, глупо улыбался, так же глупо отвечал на вопросы и не мог понять одного — за что ему дали медаль?

Под вечер Олег принёс из госпиталя от земляка-аптекаря бутылку спирта.

«Медаль нужно обмыть, — важно заявил он, — а то блестеть не будет». Саня отцепил медаль от колодки и бросил её в кружку. Олег налил спирт, а в котелке принесли воды. Хотя в тумбочке у Саньки стояло 10 банок итальянского апельсинового сока, но по обычаю надо было запивать водой.

Совсем как на войне, —грустно пошутил Руслан.Молодёжь стояла в стороне и смотрела во все глаза не столько на медаль, сколько на спирт — дефицитная вещь здесь при почти «сухом» законе. «Почти» объясняется тем, что на «приказ» и «стодневку» ставили канистру браги. Внезапно Сашка позвал Витьку Красина, того самого первогодка, что был с ним в машине, и когда тот нерешительно подошёл, протянул кружку: «Пей, ведь ты тоже был там, что струсил, так с кем не бывает!»

Вечер прошёл на «ура», даже обычного вечернего «построения» молодых не было. Олег сидел рядом с Саней на кровати, хлопал его по плечу и говорил, говорил, говорил…О том, что ему в октябре домой, о том, что молодые медленно начинают борзеть, что офицеры требуют соблюдения Устава, что всё будет зашибись…

На утро Саня проснулся от взрыва снаряда где-то очень близко. «Горим!» — услышал он чей-то крик и, в чем был, выскочил на улицу. В предрассветной темноте ярким цветком горел клуб. Вокруг стояли сонные, одетые как попало парни. Потом прибежали офицеры, но было поздно. Просохшие доски сцены и крыши сгорели как порох, остались только металлические листы стен, скреплённые саманом - глиной пополам с соломой, как у афганцев. Клуб сгорел за три минуты, а ещё через минуту Санек потерял чувство времени… На то место, где стоял сержант Семенов, упал ещё один PC. Кроме грохота взрыва, пыли и огня Саня ничего не запомнил.

Очнулся он в госпитале.

Слава Богу, а то уж думали — не жилец ты, парень. Над ним склонилось лицо во всем белом.«Где я?» —спросил Саня.В госпитале, сынок, в реанимации. Почитай, уже пять дней как труп лежал.А что со мной было?Э, да ты ничего не знаешь? Так вот, сынок, подлечат тебя и домой, в Союз. Потому как отслужил ты своё — руки у тебя нет, милый.«Какой?» —дрожащим голосом спросил Саня.Правой, милок. Но ты не переживай, живут люди и без рук, и без ног. Что-то ещё долго говорила медсестра, но Саша уже не слышал, он был как в тумане. Шок, узнал он позднее, вот что было этим состоянием.Пролежав в хирургии два месяца, Саня стал выходить во двор отделения. Там Саня увидел парнишку со странной походкой: тот шёл, как бы все время вытаскивая ноги из болота. Он спросил у медсестры, что с ним. Она опустила глаза и сказала, что Георг (так звали парнишку) подорвался на мине - «итальянке» и его ноги буквально сшиты по клочкам. «Он у нас уже четвёртый месяц, домой не поеду, говорит, пока ходить нормально не стану. Так и ходит вокруг модуля целый день».

А ещё через две недели прилетел санитарный самолёт и Сашку отправили в Ташкент. Домой писать он не решался. Да и просить кого-то не хотел. Только вот однаждык нему подошёл незнакомый капитан медслужбы и спросил:

-Семенов Александр Николаевич, 1987 года рождения,до службы проживалв Коми ССР?

Да, — ответил Санек, чувствуя, что что-то произошло. И точно, в палату ворвалась маленькая плачущая женщина, удивительно напоминавшая его, Санькину, мать, Надежду Ивановну.Сынок, дорогой, живой, — мать долго причитала, гладила поседевшие Сашкины волосы и не могла оторвать взгляд от пустого рукава больничного халата. Мать увезла его домой, на Север, в Коми.Окончательно рука зажила у Сашки ещё через полгода. А ещё через год тракторист Семенов привёл в свой дом жену, соседку Таню, которая ещё со школы не спускала с него глаз, которая ночей не спала, когда узнала, что мать Сани уехала в Ташкент.

Много пришлось пройти кабинетов высоких начальников Саньку, прежде чем добился он квартиры в совхозном трёхэтажном доме. Каких только слов он не наслушался, были моменты, когда в лицо бросали: «Мы тебя туда не посылали» или «Много вас таких ходит». Да, думал Саня, это там было все просто, все было ясно — кто друг, а кто враг. А. здесь, в тишине начальственных коридоров с неприступными секретаршами он вдруг растерялся.

За что, за что я там был, кому это нужно? Нет, баста, надо что-то делать. Если не я, то кто?Перед окнами райкома стоял парень с одной рукой. На защитные цвета гимнастёрке блестела медаль «За отвагу» и орден «Красной Звезды» за ранение. В левой руке он держал плакат с надписью: «Товарищи! Я протестую против существующей бюрократической системы и как могу, буду бороться». Постепенно вокругнего собирались люди. «Давно пора бастовать, молодецпарень».

«Придурок он, что ли, или до сих пор не понял, что в Союзе?». Люди все собирались, а Саня стоял как маленький островок правды о большом океане лжи и предательства.

1987 г. Ухта

Глава 12. Теория сна с точки зрения подушки.

Может ли подушка накапливать энергию снов? Исследование на границе науки, мифа и поэтики сна.

Введение.

Сон — это не только физиологический процесс, но и культурный, символический, а порой и метафизический опыт. Подушка, как ближайший спутник спящего, становится не просто предметом быта, но потенциальным медиатором между мирами. Может ли она накапливать энергию снов? А если да — способна ли передавать её другим?

Это исследование — попытка соединить научные теории, фольклорные образы и философские размышления, чтобы рассмотреть подушку как возможный «резонатор сновидений».

I. Научная перспектива: ткань, тепло и память.

Современная наука не признаёт существование «энергии снов» в физическом смысле. Однако есть интересные наблюдения:

- Тепловой след: Подушка сохраняет тепло головы, а значит — может быть носителем микро следов активности мозга. Некоторые учёные предполагают, что в будущем возможно считывание остаточных электромагнитных колебаний, связанных с фазами сна.

- Микрочастицы и запахи: Подушки впитывают пот, кожные клетки, феромоны. Эти биохимические маркеры могут влиять на эмоциональное состояние следующего спящего — особенно если он чувствителен к запахам.

- Теория информационного поля: В рамках гипотез о морфогенетических полях (Шелдрейк) можно представить, что подушка «настраивается» на паттерны сновидений и может резонировать с ними при повторном использовании.

Научного подтверждения этим идеям нет, но они открывают поле для воображения.

II. Культурные и мифологические образы.

Во многих культурах подушка — не просто предмет:

- Японский фольклор: существует поверье о «макура-гами» — духе подушки, который может приносить сны или забирать их.

- Славянская традиция: под подушку клали травы, амулеты, письма умершим — как способ общения с иным миром.

- Суфийская поэзия: подушка — место, где душа «встречается с Богом во сне».

Таким образом, подушка — это не просто объект, а портал, сосуд, посредник.

III. Фантастическая гипотеза: подушка как сновидческий аккумулятор.

Представим, что сны действительно оставляют «отпечатки» — не в виде энергии, а в форме эмоционально-информационных следов. Тогда:

- Подушка становится резонатором: она накапливает эмоциональные вибрации, связанные с радостью, страхом, тоской.

- При повторном использовании — особенно другим человеком — она может воспроизводить эти вибрации, вызывая похожие сны, образы, чувства.

- В особых случаях (например, у детей, поэтов, медиумов) подушка может стать передатчиком чужих снов — как будто кто-то «оставил письмо во сне».

IV. Этические и художественные последствия.

Если подушка действительно может передавать сны:

- Этика сна: допустимо ли спать на подушке умершего? А любимого? А врага?

- Сновидческое искусство: можно ли создавать «подушки-хранилища» снов — как архивы памяти, как инсталляции?

- Поэтика сна: подушка становится не просто местом отдыха, а переплетением чужих историй, как библиотека, где каждая ночь — новая книга.

Научных доказательств нет. Но культурные образы, поэтические метафоры и философские размышления позволяют нам представить подушку как сосуд памяти, портал между мирами, тихий архив сновидений. Возможно, именно поэтому мы так дорожим своей подушкой — ведь она знает о нас то, чего не знает никто.

Глава 13. Хроника забытых героев...

В инвалидной коляске, в переходе между станциями метро в конце 80х годов прошлого века, сидел молодой парень в камуфляжном кителе, на котором были медаль "За отвагу" и орден Красной звезды. Парень был без ног, на лице - шрам, совсем свежий. Лицо было очень загорелое, а глаза – абсолютно пустые...

Он сидел неподвижно, словно часть бетонных стен перехода. Люди проходили мимо — кто ускорял шаг, кто отводил глаза, кто бросал мелочь в жестяную кружку. Но никто не задерживался. Ему было всего двадцать. Вчерашний мальчишка, который ещё недавно мечтал о гитаре, о походах с друзьями, о первом поцелуе на школьной дискотеке. Но вместо этого — Афганистан. Пыльные дороги, горы, выстрелы, крики. Там он стал взрослым за одну ночь. Там он потерял друзей, ноги и часть себя.

Медаль и орден блестели на груди, но они были тяжелей, чем сама коляска. Они не давали гордости — только напоминали, что всё это было не зря, хотя он сам уже не был уверен. Лицо загорелое, словно выжженное солнцем чужой страны. Шрам ещё не успел побледнеть, и казалось, что он всё ещё болит. А глаза… глаза были пустыми. В них не отражались ни люди, ни свет ламп, ни реклама на стенах. В них была только тишина.

Он слушал шаги. Каждый шаг был для него чужой жизнью, чужим будущим. Он знал: у этих людей впереди свадьбы, дети, работа, старость. А у него — двадцать лет и вечность в коляске. Но иногда, когда кто;то случайно встречал его взгляд, в пустоте вспыхивала искра. Не жалость, не просьба. Скорее — вызов. «Я жив. Я видел то, чего вы никогда не увидите. И я всё ещё здесь».

Он продолжал сидеть в переходе, словно забытый экспонат чужой войны. Поток людей не останавливался: женщины с сумками, студенты с книгами, мужчины в пальто. Никто не смотрел прямо — глаза скользили мимо, будто его не существовало. Кто;то бросал монету, не глядя, как будто кормил безликую машину. Кто;то отворачивался, ускоряя шаг, чтобы не встретиться с его пустым взглядом. Для них он был частью серого фона, как облупившаяся плитка или ржавый поручень. А он был живым. Он слышал каждый шаг, каждое дыхание. И в каждом шаге — чужая жизнь, чужое будущее, которое ему уже не принадлежало. Он был двадцатилетним стариком, которому не оставили ни юности, ни надежды.

Боевые награды на его груди — доказательство того, что он сделал то, чего никто из этих прохожих не сделал. Но для них это не имело значения. Они не знали, что за каждой наградой — кровь, крики, обгоревшие тела друзей. Они видели только блеск металла, а не цену, которой он был куплен. И самое страшное — не боль, не пустота, не коляска. Самое страшное — равнодушие. Он был живым напоминанием о войне, но никто не хотел помнить. Он вспоминал, как ещё недавно был солдатом — сильным, живым, нужным. Там, в горах, каждый шаг имел значение, каждое движение было частью общего дела. Здесь же его шагов больше не было. Здесь он был тишиной. «Я вернулся, — думал он, — но никто не ждал. Я принёс домой свои шрамы, свои ордена, свою пустоту. Но для них это ничего не значит. Они живут дальше, как будто войны не было. Как будто я не существую».

И в этом была самая страшная правда: не потеря ног, не боль, не ночные кошмары. Самое страшное — это то, что он стал невидимым. Его жизнь остановилась там, в Кандагарском госпитале, а мир вокруг продолжал идти. Иногда он ловил отражение себя в витрине киоска: молодой, но уже старик. Двадцать лет — и лицо, которое знало слишком много. Шрам ещё свежий, но глаза старее любого прохожего. Он пытался вспомнить, ради чего всё это было. Ради Родины? Ради друзей, которых уже нет? Ради медали, которая теперь блестит в темноте перехода, но никому не нужна?

Прохожие не знали его имени. Для них он был просто «инвалид». Они не знали, что он когда;то был командиром отделения, что у него был лучший друг Саша, который остался там, в горах, навсегда. Они не знали, что его жизнь оборвалась не в бою, а здесь — в равнодушии. И он понял: самое страшное — не война. Самое страшное — вернуться и оказаться лишним. Быть живым укором, который никто не хочет видеть. Он сидел в переходе, и его молчание было громче любого крика.

Но однажды вдруг шаги остановились рядом. Это было непривычно: люди обычно проходили мимо, не задерживаясь. Перед ним стояла девушка — молодая, с книгами в руках. Она смотрела прямо в его лицо, не отводя глаз. В её взгляде не было жалости, но было что;то другое — внимание. Она тихо спросила: — Это ваши награды? Он молчал. Слова застряли в горле. Он не привык, что кто;то интересуется. — За что? — добавила она, чуть тише, будто боялась нарушить тишину перехода. Он поднял глаза. В них мелькнула искра — не радость, не гордость, а боль, смешанная с усталостью. — За то, что остался жив, — сказал он наконец. Голос был хриплым, будто давно не говорил. — А те, кто рядом со мной был… они остались там.

Девушка опустила взгляд на орден Красной Звезды, на медаль «За отвагу». Она понимала не всё, но чувствовала: за этим блеском — кровь и тишина. — Простите… — произнесла она, и в её голосе было не жалость, а признание. Он впервые за долгое время почувствовал, что его заметили. Что он не просто тень в переходе. Она стояла рядом, не спеша уйти. В её глазах было то, чего он давно не видел — внимание.

Девушка: — Вы ведь совсем молодой… Вам, наверное, всего двадцать? Ветеран: — Двадцать. Но я прожил больше, чем многие за всю жизнь. Девушка: — А что самое тяжёлое? Война? Ветеран (посмотрел в сторону, голос стал глухим): — Нет. Самое тяжёлое — вернуться. Там, в горах, каждый день имел смысл. Каждый шаг был ради кого;то. Здесь… здесь я никому не нужен. Девушка (тихо): — Но ведь у вас орден, медаль… Это же за подвиг? Такие просто так не дают… Ветеран (усмехнулся горько): — Подвиг? Для них — блестящий металл. Для меня — лица друзей, которых больше нет. Я жив, а они остались там. И никто не хочет знать их имена. Девушка (после паузы): — Простите… Я не знаю, что сказать. Ветеран (глядя прямо в её глаза): — Ничего не нужно говорить. Иногда нужно просто видеть. Просто помнить. Это всё, что у меня осталось… Она кивнула. В её взгляде не было жалости — только признание. Но вокруг всё так же гремели шаги равнодушных людей, и их шум заглушал даже эту короткую встречу. Она не ушла. В шуме перехода её голос был тихим, но отчётливым — словно остров внимания в море равнодушия. Девушка: — Я хочу знать… как это было? Ветеран (долго молчал, потом сказал): — Это было жарко. Пыль, солнце, крики. Там всё было просто: или ты, или тебя. Там я был нужен. Там я был живым. Девушка: — А здесь? Ветеран (усмехнулся горько): — Здесь я — пустое место. Люди проходят мимо, будто я не существую. Для них я — напоминание о том, что лучше забыть. Девушка (смотрит прямо в глаза): — Но я вижу вас. Он впервые за долгое время почувствовал, что слова могут пробить бетон равнодушия. Но вместе с этим пришла боль: одна девушка видит, а сотни других — нет. — Видеть — значит помнить. А они не хотят помнить. Им проще идти дальше, будто войны не было, будто мы не возвращались калеками, будто мы не хоронили друзей. Девушка (тихо, почти шёпотом, но твёрдо): — Я буду помнить.

Он опустил глаза. В груди стало тяжело, но в этой тяжести была искра — маленькая, но живая. Она вернулась на следующий день. В переходе всё было так же: шум шагов, запах сырости, равнодушные лица. Но он заметил её сразу — потому что она смотрела не мимо, а прямо на него. — Я думала о вас всю ночь. О том, что вы сказали. Ветеран (тихо, с горькой усмешкой): — Люди обычно стараются забыть. Девушка: — Я не хочу забывать. Я хочу понять. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде было всё: усталость, боль, память. — Понять? Это невозможно. Вы живёте в мире, где война — слово в газете. А для меня — это лица друзей, которых я больше не увижу. Это ночь, когда ты слышишь крик и знаешь: завтра его уже не будет. Это утро, когда ты просыпаешься и понимаешь, что ноги остались там, в горах. Девушка (шепчет): — Но ведь вы живы. Ветеран: — Жив? Я живу в двадцать лет, но всё уже кончилось там... Я - напоминание, которое никто не хочет видеть. Люди проходят мимо, потому что я - их страх. Я - то, что может случиться с каждым, если жизнь повернётся иначе.

Она замолчала. В её глазах блестели слёзы, но он не хотел их видеть. Ветеран (жёстко): — Не плачьте. Мне не нужны чужие слёзы. Мне нужно, чтобы кто;то помнил. Чтобы кто;то сказал: «Ты был. Ты есть».

Он отвёл взгляд. В груди стало тяжело, но в этой тяжести впервые за долгое время появилась искра — маленькая, но живая. А вокруг всё так же гремели шаги равнодушных людей. Их шум был бесконечным, но теперь он знал: хотя бы один человек услышал его молчание. Она приходила снова и снова. Сначала — просто стояла рядом, слушала. Потом — приносила чай в бумажном стакане, кусок хлеба. Но главное — приносила внимание. Девушка: — Я думала… если люди не хотят видеть, может, я смогу услышать и понять. Расскажите мне. Ветеран (долго молчал, потом тихо): — Там всё было иначе. Там мы были нужны друг другу. Там каждый день был ради кого;то. А здесь… здесь я — напоминание, от которого отворачиваются. Девушка: — Но ведь именно вы — живое доказательство. Разве это не важно? Ветеран (горько усмехнулся): — Для них важно забыть. Им проще жить, когда войны нет даже в памяти. Я — их страх. Я — то, что может случиться с каждым. Поэтому они проходят мимо. Она опустила глаза, но не ушла. В её молчании было больше уважения, чем в тысячах равнодушных шагов. Ветеран (посмотрел прямо на неё): — Вы знаете, что самое страшное? Не потерять ноги. Не шрамы. Самое страшное — вернуться и понять, что ты лишний. Что твоя жизнь остановилась, а мир идёт дальше. Девушка (твёрдо): — Вы не лишний. Я буду помнить. Я расскажу другим.

Он замолчал. В груди стало тяжело, но в этой тяжести была искра — маленькая, но живая. И он понял: её внимание не изменит мир, не остановит поток равнодушных людей. Но оно даст ему то, чего он давно лишился — ощущение, что он всё ещё человек, а не тень в переходе. Она стала приходить всё чаще. Для него это было странно: в мире, где каждый спешил мимо, она возвращалась. Девушка: — Я рассказала друзьям о вас. Они не поверили. Сказали: «Наверное, он сам виноват». Ветеран (горько усмехнулся): — Виноват? Да, я виноват в том, что выжил. Остальные не вернулись.

Она замолчала, но не ушла. В её молчании было больше уважения, чем в тысячах равнодушных шагов. Девушка: — Я хочу записывать ваши слова. Чтобы другие знали. Чтобы не забыли. Ветеран (долго смотрел на неё): — Записывай. Но помни: это не истории из моей. Это сама жизнь, которая закончилась в двадцать лет. Она достала маленький блокнот. Он говорил медленно, будто каждое слово было тяжёлым камнем. Ветеран: — Мы шли по ущелью. Солнце жгло так, что кожа трескалась. Вдруг — взрыв. Я очнулся уже без ног. А рядом — тишина. Только тишина. Она писала, и её рука дрожала. Девушка (шепчет): — Это страшно. Ветеран: — Страшно было не там. Страшно здесь. Там я был нужен. Здесь я — лишний. Он замолчал. В переходе снова загремели шаги, равнодушные и тяжёлые. Но теперь рядом была она — единственный человек, который слушал. И он понял: его молчание стало голосом. Голосом, который она понесёт дальше, в мир, где никто не хочет помнить. Девушка: — Я записываю всё, что вы говорите. Это не просто слова. Это память.

Ветеран (тихо): — Память… Люди боятся её. Им проще забыть. Девушка: — Но если забыть — значит предать. Я не хочу предавать.

Он смотрел на неё долго. В её лице не было жалости, только упорство. И это было странно: он привык к равнодушию, к пустым взглядам, к монетам, брошенным бездумно. А она — слушала. Ветеран: — Знаете, что самое тяжёлое? Я живу, но меня нет. Я — укор, который никто не хочет видеть. Я — двадцать лет и вечность в коляске. Девушка (твёрдо): — Нет. Вы — свидетель. Вы — голос тех, кто не вернулся.

Он замолчал. В груди стало тяжело, но в этой тяжести появилась надежда. Он понял: её записи — это его продолжение. Его жизнь, которую мир отверг, может стать словом, которое будет жить дальше. Поток людей всё так же гремел мимо, равнодушный и бесконечный. Но теперь рядом сидела она — единственный человек, который слышал его молчание и превращал его в память. Она сидела рядом, писала, слушала. А он вдруг сорвался — голос стал резким, будто выстрел. Ветеран (с яростью): — Ты понимаешь? Я отдал ноги, друзей, молодость — ради чего? Ради того, чтобы сидеть здесь, как тень, и смотреть, как люди проходят мимо! Им плевать! Они не хотят знать, не хотят помнить. Для них я — урод, инвалид, чужая беда. Он ударил кулаком по коляске, металл дрогнул. В глазах вспыхнул огонь, но тут же погас, оставив только пустоту. Ветеран (с горькой грустью): — Я кричу внутри каждый день. Но никто не слышит. Я молчу, потому что слова не нужны — они всё равно пройдут мимо. Я живой укор, но они отворачиваются. Мне всего двадцать лет — и я уже в душе старик. Девушка (тихо, со слезами): — Я слышу. Я не отворачиваюсь. Он посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлым, как камень. Ветеран: — Ты одна. А их — тысячи. Ты пишешь, но твои слова утонут в их равнодушии. Они хотят забыть. Они хотят жить так, будто нас не было. Он замолчал. В груди кипела ярость, но сверху легла тяжёлая грусть — как камень на сердце. Ветеран (шепотом): — Я остался жив, но иногда думаю: может, зря. Может, лучше было бы остаться там, вместе с ними. Там хотя бы не было этой пустоты. Он замолчал на мгновение, но тишина внутри него была громче любого слова. Потом голос снова прорезал переход — хриплый, тяжёлый, наполненный яростью и горечью: — Мы ушли туда ещё мальчишками, но вернулись уже стариками. Нам было двадцать, а наши глаза увидели больше, чем должны видеть за целую жизнь. Мы тащили на себе войну, а когда вернулись — нас оттолкнули. Никто не ждал, никто не слушал. Нам говорили, не глядя в глаза – Мы вас туда не посылали… — Я смотрю на этих людей… Они бегут по своим делам, смеются, ругаются, живут. А я сижу здесь, как камень, как напоминание, которое они стараются не замечать. Я — их страх, их укор. Они боятся увидеть, что война не где;то там, а рядом, в переходе метро. — Я отдал ноги, друзей, молодость. И что получил? Медаль, орден… Этот блестящий металл, который никому не нужен. Для них это просто железка. А для меня — кровь, крики, лица, которые я больше никогда не увижу. — Самое страшное — не потерять тело. Самое страшное — потерять место в жизни. Я жив, но лишний. Я жив, но невидим. Я жив, но мёртв для них.

Он поднял глаза, и в них вспыхнула ярость, смешанная с бездонной грустью. — Мне всего двадцать лет. И вечность. Я — молчание, которое никто не хочет слышать. Но если хоть один человек запомнит мои слова — значит, я не зря остался жив. Я — не один. Таких, как я, тысячи. Мы сидим в переходах, в дворах, в тишине. Мы — живые памятники, которых никто не хочет видеть. Мы — поколение, которое вернулось, но оказалось забытым. И самое страшное — не война. Самое страшное — равнодушие. Оно убивает медленно, каждый день, каждым шагом мимо.

Он замолчал. В глазах была ярость, но под ней — бездонная грусть. Девушка сидела рядом, и её слёзы блестели в тусклом свете ламп. — Если ты запомнишь мои слова — значит, я не зря остался жив. Если ты расскажешь другим — значит, мы всё ещё есть…

Он говорил всё громче, и его слова уже не были обращены только к девушке. Они звучали так, будто он обращался к самому переходу, к тысячам равнодушных лиц, к целому поколению, которое спешило мимо.

На следующий день девушка снова пришла в переход. Она несла свой блокнот, готовая записывать новые слова, новые признания. Но место было пустым. Коляски не было. Шум шагов был всё таким же равнодушным, но теперь в нём звучала пустота — отсутствие того, кого она ждала. Девушка спросила у прохожих, но никто не стал разговаривать с ней… С тревогой она пошла в ближайшее отделение милиции. Там ей сказали сухо, будто речь шла о строчке в отчёте: — Вчера вечером ваш инвалид задержал особо опасного преступника. Ценой собственной жизни…

Она стояла, не веря услышанному. В груди всё оборвалось. Он, забытый, невидимый, лишний для общества, совершил свой последний подвиг. Не ради награды, не ради славы — ради того, чтобы ещё раз доказать: он живой, он воин, он человек. Он ушел, чтобы жили другие.

Слёзы текли по её лицу, но в них не было жалости — только горечь и величие. Она поняла: его слова, его боль, его ярость и грусть теперь стали её обязанностью. Он ушёл в двадцать лет, но его молчание стало криком. Его жизнь — укором. Его смерть — последним доказательством того, что даже забытый может быть героем. И девушка поняла: она будет писать. Она станет летописцем его судьбы, его поколения. Она сохранит его голос, чтобы равнодушие не смогло заглушить память.

Она писала ночами. Тонкие страницы блокнота превратились в главы, а её записи — в книгу. Каждое слово, сказанное им в переходе, стало живым свидетельством. Его боль, его ярость, его молчание — всё обрело форму.

Она назвала её «Хроника забытых».

Это была не просто история одного двадцатилетнего инвалида - ветерана. Это была летопись целого поколения — мальчишек, отправленных на чужую войну, вернувшихся калеками, с пустыми глазами, и оказавшихся ненужными в собственной стране. В книге были его слова: — «Самое страшное — не война. Самое страшное — вернуться и понять, что ты лишний». Были истории других: тех, кто сидел в дворах, в переходах, в тишине. Тех, кого общество старательно не замечало. Она писала с яростью и грустью, потому что знала: равнодушие убивает медленнее, чем пули. И её книга стала голосом тех, кто молчал. Когда она закончила, то поняла: это не просто память о нём. Это памятник всем забытым. Он ушёл, совершив свой последний подвиг, но его слова теперь жили на страницах. И каждый, кто откроет эту книгу, услышит его молчание — громче любого крика.

Книга вышла в свет, и постепенно вокруг неё начало формироваться то, чего он так жаждал при жизни — память. Сначала это были единичные читатели: студенты, учителя, семьи погибших. Они находили в её страницах не просто истории, а голоса, которых давно не слышали. Голоса забытых. Потом стали появляться встречи. В маленьких залах собирались люди — бывшие солдаты, вдовы, матери, сестры. Они читали вслух его слова: «Самое страшное — не война. Самое страшное — вернуться и понять, что ты лишний». И каждый узнавал в этих словах себя или близкого.

Память начала жить. Она перестала быть только личной болью и стала общим криком. Люди начали писать письма, приносить фотографии, делиться историями. Книга превратилась в летопись поколения, которое вернулось, но оказалось забытым. И равнодушие общества впервые дало трещину. Там, где раньше был только шум шагов, теперь звучали голоса. Там, где раньше был пустой переход, теперь возникала тень — не одного человека, а целого поколения.

Девушка понимала: её книга не изменит мир полностью. Но она дала то, чего не хватало ему при жизни — внимание, признание, память. Теперь он перестал быть просто тенью в переходе. Он стал символом. Символом уходящей эпохи – эпохи романтиков и простых Героев, с большой буквы «Г», эпохи настоящих людей…

Глава 14. Абсурдизмы

Глава 1

Глеб закрыл берёзу на ключ и пошёл на рыбалку. - Блесна, это лучшая приманка, подумал Глеб, забрасывая спиннинг на провода. Трамвай резко затормозил, ворона даже не успела громко засмеяться. В воздухе запахло грибами, что навело Глеба на мысль о стирке : - Я же вчера замочил кого-то в сортире! Какой же я резкий, совсем как мой брат - Уксус! От этого совпадения коврик у двери покрылся инеем и стал лёгким, как писатель Крытов. Между тем в роще стало пусто, как в метро... - Глеб, попросила метла, - а как же бутерброд с резиной? Он же совсем маленький, ему всего 42 минуты вчера было. Мимо проехал цирконий, весело напевая таблицу Браунгейта. - Какой всё же хороший сегодня угол кипения угля! - прыгнут от ужаса Глеб. Жизнь шла своим лифтом, останавливаясь через одну скважину. Луч солнца прыгнул в лунку для роликовых отвёрток и застрял. - Много жрёшь, касатик, - весело грохнулась осень. На ветках плясал хор снегов и метелей имени Варакуши Ослябьева. - Пора на рыбалку, подумал Глеб, запирая на ключ свою берёзу...

Глава 2

Электрик Петров проснулся однажды утром и понял, что его будильник не звенит. Это было странно, потому что будильник был механический, но Петров, как человек дисциплинированный, решил не задавать вопросов. Он просто встал, надел каску (потому что без неё даже чайник включать было опасно) и отправился на работу.

По дороге он заметил, что фонари на улице моргают ему азбукой Морзе.

«Петров, ты избранный», — мигали они.

Петров вздохнул: «Опять».

На подстанции его уже ждали коллеги — три трансформатора, один из которых был слегка обижен, потому что его вчера не покормили электричеством. Петров погладил его по боку, и трансформатор довольно заурчал, как кот, который питается мегаваттами.

Работа у Петрова была простая: он должен был убедить электричество вести себя прилично. Но электричество в этот день было особенно капризным. Оно сбежало из розеток, спряталось в чайнике и требовало отпуск на море. Петров объяснил, что море солёное, а соль — плохой проводник, но электричество было непреклонно.

Тогда Петров поступил мудро: он нарисовал на полу мелом круг, поставил в центр удлинитель и произнёс древнее заклинание электриков:

«Фаза, ноль, земля — явись, как есть, но без глупостей!»

Из удлинителя вылез маленький электрический дух — похожий на искру, но с характером начальника отдела кадров. Он заявил, что электричество уйдёт в отпуск только при условии, что Петров заполнит форму №220В-Отпуск-Искра-7.

Петров взял форму, но она была написана на языке лампочек. Чтобы прочитать её, он включил настольную лампу, и та начала мигать, как нервный телеграфист. Петров записал всё, что понял, и отнёс форму обратно духу.

Дух посмотрел, вздохнул и сказал:

— Петров, ты опять написал «картошка» в графе «цель отпуска».

— А что? — пожал плечами Петров. — Картошка — это универсальная цель.

Дух подумал, согласился и выдал электричеству недельный отпуск. Электричество радостно убежало в сторону моря, оставляя за собой запах озона и лёгкое чувство абсурда.

Петров же вернулся домой, включил чайник — и тот впервые за много лет закипел без скандала.

Петров улыбнулся. День удался, и с размаху закатился под диван, скрипя термопарами об потолок.

- Завтра опять на работу! - радостно вздохнул Петров...

Глава 15. Поздним вечером в деревне...

В отделении милиции деревни Кукушкино горел свет, и это в 19.30 вечера, когда обычно менты сваливали с работы после обеда. Это называлось оперативно-разыскные мероприятия, а в простонародье похмелье…

В комнате допроса царила тягучая тишина, нарушаемая лишь скрипом стула и редким кашлем одного из оперов. Сигаретный дым клубился под лампой, словно сам хотел скрыть правду. За мутным стеклом трое мужчин ждали своей участи.

Милованов Степан, зоотехник, сидел прямо, будто и вправду всю ночь провёл среди коров, а не в чужих делах. Его руки пахли сеном, и взгляд был усталый, но спокойный. Киселёв Михаил, тракторист, выглядел сонным и раздражённым: он клялся, что заснул в кабине трактора и не слышал ни шагов, ни голосов. А вот Серёга Михеев, слесарь, нервно теребил пальцами край стола. В его сумке нашли серьги доярки Милочки Гусевой — блестящие, словно только что сорванные с ушей.

— Пол-литра самогона, — бормотал он, — и всё, провал... Я ничего не помню...

Опера переглянулись. Один щёлкнул зажигалкой, другой наклонился ближе: — Серёга, память — штука хитрая. Но серьги в сумке — это не сон.

Вопрос витал в воздухе: случайная находка или след преступления? За стеклом трое подозреваемых казались тенями, а истина пряталась где-то между запахом табака и дрожью в голосе слесаря.

Опера молчали, давая Серёге утонуть в собственных словах. Лампа над столом качнулась, и тень на его лице стала похожа на маску.

— Серьги, — повторил старший опер, — не могли сами прыгнуть в твою сумку.

Серёга сглотнул. В глазах мелькнуло что-то — не страх, а скорее растерянность. — Я… может, кто-то подкинул… Я ж спал, честно!

За стеклом Милованов и Киселёв переглянулись. У тракториста дрогнула щека, будто он хотел что-то сказать, но сдержался. А зоотехник, наоборот, усмехнулся — тихо, почти незаметно.

— Интересно, — заметил второй опер, стряхивая пепел, — что серьги пропали именно в ту ночь, когда ты «ничего не помнишь».

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошёл молодой следователь с папкой. Он положил её на стол и раскрыл: внутри — фотографии. На одной из них — отпечатки сапог в грязи возле коровника. На другой — следы шин трактора. А на третьей — смятая тряпка, в которую были завернуты серьги. — Сапоги, — сказал следователь, — принадлежат Милованову. Шины — Киселёву. А тряпка… из слесарной мастерской.

Тишина стала густой, как дым. Каждый из троих оказался связан с уликами.

Серёга поднял глаза и вдруг сказал: — Значит, мы все там были. Только кто первым руку протянул — вот вопрос.

И в этот момент рассказ превращается в настоящий нуар: серьги, трое мужчин, одна ночь, три следа, и ни одного чистого алиби.

Версия Степана, зоотехника — Я был в коровнике, — говорит он, — проверял телят, у одной коровы отёл намечался. Сапоги мои, да, я там ходил. Но серьги? Что мне до них? Я видел, как кто-то мелькнул у двери, но не разглядел. Может, тракторист, может, слесарь. Я не вмешался — думал, хозяйские дела.

Вывод следствия: он признаёт своё присутствие, но перекладывает внимание на других. Его спокойствие может быть маской равнодушия или холодного расчёта.

Версия Киселёва — Я спал в кабине, — бурчит он. — Шины мои? Ну а где им быть, если трактор стоит у коровника? Я слышал шум, но не понял, что это. Проснулся только под утро. Серьги? Я их и в глаза не видел.

Вывод следствия: его алиби зыбко — сон не доказательство. Но он не пытается оправдаться слишком сильно, будто уверен, что его не тронут.

Версия Михеева, слесаря — Я выпил, — признаётся он, — и всё провалилось. Серьги в сумке — не мои руки. Кто-то подкинул, пока я валялся. Я помню только, что заходил в мастерскую за тряпкой, а дальше — пустота.

Вывод следствия: его слова звучат как оправдание, но именно у него вещдоки. Пьяная амнезия — удобная ширма. Улики связывают каждого: сапоги, шины, тряпка. Каждый видел или слышал что-то, но не до конца. Серьги оказались у того, кто «ничего не помнит».

Истина складывается так: трое были рядом, каждый мог коснуться чужого имущества. Но серьги — лишь символ. Вопрос не в том, кто их украл, а кто решился переступить черту. Опера переглянулись — дело становилось слишком запутанным, чтобы свести его к простому «кто украл серьги».

Старший затушил сигарету и сказал: — Тут не кража, тут заговор. Серьги — лишь ключ, случайная искра, которая выдала вас всех.

Милованов нахмурился: — Заговор? Мы что, банда?

Мишка усмехнулся, но глаза его блеснули тревогой: — А может, и правда… мы все были там. Только каждый по-своему.

Серёга поднял голову, и голос его стал неожиданно твёрдым: — Я помню запах дыма. Не самогонного — костра. Кто-то жёг что-то у коровника.

Следователь раскрыл папку ещё раз: там была фотография обгорелой тряпки, найденной рядом с сеновалом. — Это не просто тряпка, — сказал он. — В ней были завернуты серьги. Но рядом нашли ещё и обугленные бумаги. Документы хозяйства. Тишина стала гулкой. Теперь ясно: ночью кто-то пытался скрыть следы — не кражи, а чего-то большего.

— Значит, — произнёс старший опер, — вы втроём связаны. Один отвлекал, другой прикрывал, третий прятал. Но кто из вас решился на это первым?

И в этот момент «игра теней» внезапно в головах оперов обрела новый смысл: не просто три версии, а три роли в одной ночной пьесе. Серьги Милочки — лишь блестящий знак, случайно оставшийся в руках. А настоящая тайна — в том, что трое мужчин оказались соучастниками дела, которое может перевернуть всё хозяйство. Лампа качнулась снова, и её свет упал на лица троих — каждый из них теперь выглядел не как подозреваемый, а как соучастник в общей тайне.

Старший опер медленно произнёс: — Серьги — это блеск, отвлекающий глаз. Но настоящая улика — обугленные бумаги. Кто-то хотел стереть следы.

Стёпа сжал кулаки: — Я видел, как ночью кто-то шёл к сеновалу. Но я молчал. Думал, не моё дело. Миша отвёл взгляд: — Я слышал треск огня. Но остался в тракторе. Не хотел связываться. Серёга, наконец, поднял глаза и сказал: — А я был рядом. Я видел, как бумаги горели. Но не остановил. Потому что знал: если хозяйство рухнет, мы все окажемся на улице.

Тишина стала почти физической. Опера поняли: никто из них не украл серьги ради наживы. Это была лишь случайная вещь, затесавшаяся в заговор. Настоящее преступление — попытка уничтожить документы, скрыть правду о хозяйстве, о его долгах, о его тайных сделках.

Истина не дошла до суда. Она осталась в тишине деревни, в взглядах и недосказанности. Опера долго ломали головы над серьгами, сапогами и следами шин. Но всё оказалось проще и страшнее: Милочка Гусева была в сговоре с директором колхоза.

Колхоз давно трещал по швам — долги, недостача, списания. Документы, найденные обугленными у сеновала, были бухгалтерскими отчётами, которые могли доказать убыточность хозяйства. Чтобы скрыть правду, директор и Милочка придумали инсценировку: будто бы ночью произошло ограбление, а серьги стали «главной уликой». На самом деле в ту ночь горели бумаги — отчёты, счета, долги. Колхоз давно был убыточным, и директор хотел скрыть крах. Серьги стали блестящей ширмой, отвлекающим манёвром, чтобы никто не заметил настоящего пожара.

Серёга оказался удобной жертвой — пьяный, с сумкой, куда легко подкинуть блестящую вещь. Сначала все думали — ограбление. Серьги Милочки Гусевой нашли в сумке Серёги, и опера ломали головы над сапогами, следами шин и обугленной тряпкой. Но правда оказалась иной. Милованов и Киселёв тоже были рядом, их следы использовали как фон, чтобы запутать картину.

В деревне всё вернулось на круги своя: трактор пашет, коровы дают молоко, слесарь пьёт, зоотехник молчит и качает головой. Но теперь каждый знает — колхоз убыточный, а серьги Милочки стали символом лжи, блестящей ширмы, за которой прячется разруха.

Эпилог.

Зоотехник вернулся к коровам. Его сапоги снова топчут солому, и никто не спрашивает, что он видел той ночью. Он хранит молчание, как хранит тайну о том, кто прошёл мимо сеновала. В деревне его считают надёжным, но в его взгляде поселилась тень — он знает больше, чем говорит.

Тракторист снова спит в кабине, будто прячась от мира. Его трактор гудит по утрам, и люди кивают ему, как всегда. Но он помнит треск огня и запах дыма. Он выбрал не вмешиваться, и теперь его жизнь — это вечный сон, в котором он прячет свою вину.

Слесарь ходит по деревне с пустыми глазами. Серьги давно вернули Милочке, но память о той ночи осталась. Он не признался, но его молчание стало громче любых слов. Люди шепчутся: «Серёга что-то знает». Он пьёт ещё больше, пытаясь заглушить огонь, который видел.

Глава 16. Обелиск у дороги.

Сергей вырос в посёлке Верхний Камень на Среднем Урале — маленьком, тесном, где каждый дом знал соседний, а запах угольной пыли смешивался с ароматом хвои.

Его отец, Павел Андреевич, был шахтёром из тех, кого называли «каменными людьми»: молчаливый, крепкий, с руками, будто высеченными из породы. Он редко говорил о работе, но Сергей видел, как отец по вечерам долго сидел на крыльце, глядя в темноту, будто прислушиваясь к чему-то под землёй.

Мать, Анна Михайловна, работала медсестрой. Она была полной противоположностью мужа — мягкая, светлая, с тихим голосом, который умел успокаивать даже в самые тяжёлые моменты. Она научила Сергея двум вещам: уважать труд и не проходить мимо чужой беды.

В детстве Сергей был непоседливым, но не хулиганом. Он любил машины — мог часами стоять у гаражей, наблюдая, как мужики ковыряются в старых «ЗИЛах» и «Уралах». Отец однажды сказал:

— Если хочешь, чтобы машина слушалась, сначала научись слушать её сам.

Эта фраза стала для Сергея почти жизненным правилом.

Школьные годы

В школе у него было два близких друга:

Илья «Шустрый» - худой, быстрый, вечно с разбитыми коленками. Он мечтал стать гонщиком, но в итоге стал трактористом. Илья был тем, кто всегда лез вперёд, а Сергей — тем, кто страховал его сзади, и Тимофей «Тим» - тихий, рассудительный, любил физику и возился с радиоприёмниками. Именно он впервые объяснил Сергею, как работает дизельный двигатель, и дал ему потрогать настоящую форсунку, как святыню.

Учителя уважали Сергея за трудолюбие. Он не был отличником, но был надёжным: если обещал помочь — помогал. Если брался за дело — доводил до конца.

В девятом классе он устроился подрабатывать в местную автоколонну — мыл машины, подавал инструменты, учился слушать моторы. Старый механик дядя Коля говорил:

— У тебя руки правильные. Не золотые — правильные. Это лучше. И Сергей верил ему.

После школы он сразу пошёл учиться на водителя. Ему нравилось ощущение дороги — не свободы, а ответственности. Он говорил друзьям:

— Когда ведёшь грузовик, ты как капитан корабля. Только море — асфальт.

В армию его забрали в мотострелковые войска. Там он встретил людей, которые навсегда остались в его памяти:

Старший сержант Ковалёв. Жёсткий, но справедливый. Он научил Сергея не паниковать в сложной ситуации:

— Думай, а потом делай. Но делай быстро.

Рядовой Артур Геворкян. Весельчак из Еревана, который умел разрядить любую обстановку. Он называл Сергея «Серьога-надёжный»:

— Если с ним в разведку — вернёшься. Может, грязный, может, злой, но живой.

Механик-водитель Пашка Лисицын. Тот, кто окончательно привил Сергею любовь к технике. Они вместе перебирали двигатели БТРов, спорили о марках масел, и Пашка говорил:

— Машина — как человек. Если ей плохо, она скажет. Только слушать надо.

В армии Сергей стал спокойнее, увереннее. Он понял, что ответственность — это не слово, а состояние души. Он стал меньше говорить и больше слушать, будто армия научила его ценить тишину.

Отец встретил его крепким рукопожатием, мать — слезами, которые она пыталась скрыть, но не смогла. Дом был всё тот же: скрипучие половицы, запах печи, старые фотографии на стене. Но Сергей чувствовал, что теперь он — не мальчишка, а мужчина, на которого можно опереться.

Он устроился в автоколонну, где когда-то мыл машины. Теперь ему доверили старенький лесовоз. Машина была капризная, но Сергей относился к ней как к живому существу: слушал, подстраивался, лечил.

Дядя Коля, тот самый механик, сказал: — Ну всё, Серёга. Теперь ты не помощник. Теперь ты — водитель.

И это слово звучало для Сергея почти как звание.

Вскоре он познакомился с Мариной, учительницей начальных классов. Она была спокойной, доброй, с мягкой улыбкой, которая умела снимать усталость лучше любого отдыха.

Они поженились без пышности — просто расписались, собрали друзей и родных, посидели за столом. Сергей не любил громких слов, но в тот вечер сказал: — Марина, я всегда буду рядом.

И он держал слово.

У них родилась дочь, Лиза — светловолосая, с глазами матери. Сергей обожал её. Когда возвращался из рейсов, первым делом поднимал её на руки, кружил, а потом уже шёл ужинать.

Через несколько лет автоколонна получила контракт на перевозку топлива. Работа была тяжёлая, ответственная, но и оплачивалась лучше. Сергей долго сомневался, но Марина сказала: — Нам нужно думать о будущем. Ты справишься.

Он справился. И даже полюбил свой КАМАЗ-наливник — мощный, уверенный, будто созданный для горных дорог.

Коллеги уважали его. Молодые водители спрашивали совета. Старшие — доверяли. В диспетчерской говорили: «Если рейс сложный — давайте Сергею. Он не подведёт».

И именно это качество привело его к тому последнему решению на перевале…

В тот день всё началось обычно. Сергей проверил машину, как всегда: тормоза, шланги, давление, крепления. Но усталость давала о себе знать — ночь он провёл у постели тёщи, которой стало хуже.

Он хотел отказаться от рейса, но знал: замены нет, топливо нужно доставить срочно. И он поехал.

Дорога через перевал была знакомой, но коварной. Серпантин, обрывы, узкие участки. Сергей ехал аккуратно, но на спуске почувствовал неладное: педаль тормоза стала мягкой, машина тяжело отзывалась.

Запах перегретых колодок ударил в нос. Он понял: тормоза уходят.

И в этот момент впереди показался автобус.

Сергей мгновенно оценил ситуацию. Если он продолжит движение — наливник врежется в автобус, и погибнут десятки людей.

Он вывернул руль в сторону обрыва. Это решение заняло меньше секунды. Но оно стоило ему жизни. Последнее, что он увидел, была бескрайняя синева неба... Потом удар и ...

Когда автобус остановился и люди выбежали наружу, они увидели внизу пылающий грузовик. Кто-то плакал, кто-то крестился, кто-то просто стоял, не в силах поверить, что жив.

Водитель автобуса сказал: — Он нас спас. Он видел нас… и ушёл с дороги.

Эти слова потом повторяли многие.

В Верхний Камень известие пришло вечером. Марина сидела на кухне, когда в дверь постучали. Два сотрудника ГИБДД молча, опустив в пол глаза, стояли на пороге. Она поняла всё по их лицам.

Отец Сергея долго молчал, потом сказал: — Он сделал то, чему я его учил. Он спас людей.

Мать плакала тихо, как всегда.

Через месяц коллеги установили на перевале небольшой памятный знак: белый мраморный обелиск и металлическую табличку с надписью:

«Здесь погиб водитель Сергей Павлович К., который ценой своей жизни спас других».

Водители, проходя мимо, сигналили в знак уважения. А в посёлке говорили: «Он был таким всегда. Он не мог иначе».

В первые дни после катастрофы посёлок словно притих. Люди говорили шёпотом, будто боялись нарушить хрупкую ткань того, что произошло. На остановке, у магазина, в очереди в аптеку — везде звучало одно и то же имя: Сергей.

Марина держалась удивительно спокойно. Не потому, что не чувствовала боли — наоборот, боль была такой глубокой, что казалась беззвучной. Она ходила по дому, аккуратно складывала Сергеевы вещи, гладила воротник его куртки, будто он вот-вот войдёт и скажет: — Я ненадолго задержался, Марин.

Но он не входил.

По вечерам она сидела на кухне, слушала, как тикают часы, и думала о том, что Сергей всегда жил так, будто знал: однажды придётся сделать выбор, который определит всё.

Лиза долго не понимала, что произошло. Она спрашивала: — Папа в рейсе И Марина отвечала: — Да, в очень длинном.

Только через несколько недель Лиза подошла к памятной фотографии, долго смотрела на неё и тихо сказала:

— Папа спас людей. Значит, он хороший. И Марина впервые за долгое время заплакала — не от горя, а от того, что дочь сказала именно то, что нужно было услышать.

Водители автоколонны переживали смерть Сергея по-своему — молча, тяжело, с внутренним уважением. Среди них не было принято говорить о чувствах, но каждый понимал цену его поступка.

Диспетчер Петрович, седой, строгий, но справедливый. Он сказал на собрании:

— Сергей сделал то, что не каждый смог бы. Он думал не о себе. Он думал о людях.

И это было высшей похвалой, которую Петрович когда-либо произносил.

Молодые водители приходили к памятному знаку на перевале, оставляли гайки, маленькие металлические детали — как символ уважения. Среди дальнобойщиков это считалось особым жестом: «отдать часть дороги тому, кто ушёл».

Через несколько месяцев после трагедии начали появляться истории. Сначала тихие, почти шёпотом:

— Говорят, что в туманную погоду на том повороте слышно, как кто-то сигналит…

— А один водитель видел, как фары будто бы мелькнули внизу, хотя там давно всё убрали…

— Может, это просто ветер. А может, Он до сих пор бережёт дорогу.

Люди не верили в мистику всерьёз, но легенда жила. Она была не о призраках — она была о памяти. О том, что дорога помнит тех, кто отдал ей всё.

Спустя год.

Верхний Камень жил своей жизнью: дети бегали по улицам, шахта работала, школа шумела переменами. Но в доме Сергея всё изменилось.

Марина устроилась работать в библиотеку — ей хотелось тишины и книг, которые умеют хранить память. Лиза подросла, стала серьёзнее, чем её сверстники. Она часто рисовала машины, дороги, горы. На одном рисунке был большой грузовик, а рядом — маленький автобус. И надпись детской рукой: «Папа — герой».

И всё же — что осталось?

Осталась дорога, на которой водители сбрасывали скорость, вспоминая Сергея. Остался памятный знак, к которому иногда клали цветы. Осталась семья, которая жила дальше, но несла в себе свет его поступка. Осталась легенда, которую рассказывали новичкам:

«Если едешь через тот перевал — помни. Один человек однажды выбрал не себя. И благодаря ему ты едешь дальше».

Говорят, что у каждой дороги есть память. Она впитывает шаги, колёса, дыхание ветра, голоса тех, кто прошёл по ней. Но есть дороги, которые помнят не просто людей — они помнят поступки. И перевал, где погиб Сергей, стал именно такой дорогой.

Прошли годы. Асфальт обновили, поставили новые отбойники, расширили опасный участок. Но даже самые современные конструкции не могли заглушить то тихое, почти незримое присутствие, которое ощущали водители, проходя мимо памятного знака.

Старики говорили:

— Там теперь тише, чем раньше. Будто кто-то держит дорогу в руках.

Молодые дальнобойщики, впервые проходя перевал, сбрасывали скорость — не потому что так требовали правила, а потому что так требовало сердце.

И каждый, кто ехал ночью, чувствовал: здесь нельзя шуметь, нельзя спешить. Здесь нужно ехать с уважением.

Со временем появились рассказы. Не страшилки — нет. Скорее, тихие наблюдения.

Один водитель уверял, что в туман видел, как на секунду впереди мелькнули красные габариты грузовика, хотя на дороге никого не было. Другой говорил, что в самый опасный поворот будто бы кто-то «подтолкнул» его машину в нужную сторону, спасая от заноса. Третий рассказывал, что однажды услышал короткий, едва различимый сигнал — одинокий, как приветствие.

Но никто не боялся. Наоборот — эти истории давали чувство, что дорога здесь не злая, не хищная, как многие горные трассы, а будто бы охраняемая. Табличка, установленная коллегами Сергея, со временем потускнела, но её не меняли. Люди считали, что она должна стареть вместе с дорогой — как живой свидетель.

Кто-то оставлял цветы. Кто-то — маленькие металлические детали. Кто-то просто останавливался на минуту, выключал двигатель и сидел в тишине. И каждый уезжал оттуда чуть другим.

Когда Лиза выросла, она приехала на перевал сама. Уже взрослая, сдержанная, похожая на отца взглядом — прямым, спокойным.

Она долго стояла у обрыва, слушая ветер. Потом сказала тихо, почти шёпотом:

— Папа, я здесь.

И в этот момент порыв ветра поднял с дороги лёгкую пыль, будто кто-то прошёл рядом. Лиза улыбнулась — не испугалась, не удивилась. Просто приняла это как знак.

Она вернулась домой, но с тех пор каждый год приезжала на перевал. Не для того, чтобы скорбеть — а чтобы помнить.

Со временем люди перестали говорить «там погиб водитель». Они говорили иначе:

«Там Сергей спас людей». «Там дорога стала добрее». «Там живёт память».

И легенда перевала стала частью местного фольклора — не мистической, не пугающей, а светлой. Легендой о человеке, который сделал выбор, достойный памяти.

И последнее -

Говорят, что если ехать по перевалу ранним утром, когда небо только начинает светлеть, можно увидеть, как солнечный луч ложится на старую табличку так, будто она сияет.

И в этот момент каждый водитель чувствует одно и то же:

- На этой дороге ты не один. Здесь кто-то уже однажды выбрал правильный путь. И теперь он помогает выбрать его другим...