Обида

Глава 1

Обида

Рита проснулась по зову природы, встала и упала назад в постель – боль в левой коленке пронзила тело как раскаленный штырь, аж в ключицу ударило. В прошлом году уже было такое и врач сказал, что, по хорошему, надо бы сделать операцию и заменить износившийся хрящ, а заодно потерять килограммов пятнадцать из лишних к ее возрасту и росту тридцати, но советы врачей есть советы врачей: легко давать – выполнить трудно. Об операции не могло быть и речи – таких денег у Риты не было и взять неоткуда. Что касается сброса веса, оно, конечно, вещь полезная и в плане здоровья и в материальном плане тоже – кило морковки и кило капусты вместе стоят дешевле одного тортика, но – без капусты и морковки Рита могла жить, а без сладкого – никак.

Жизнь Риты один большой стресс и лучшее и единственное средство его снять это большая кружка сладкого чая с парой шоколадных конфеток и хорошим куском торта. Сладкоежкой она стала не вчера. Привычка «заедать стрессы» приросла к ней за годы работы на телевиденье в должности ассистента режиссера развлекательных программ. Вот где в первую очередь нужно создавать линию искусственного интеллекта. Не беспилотные такси, не каменщики или няньки и уборщики, а роботы в роли ассистентов людей творческого труда. Человеческая психика не может справляться с такими нагрузками. Даже теперь, когда Рита вот уже пять лет как на пенсии, перейти на ЗОЖ она не могла. Всё: то одно, то другое-третье, дергало, расстраивало и повышало давление. Покою на пенсии не прибавилось и к душевным болячкам стали добавляться физические – вот, это гребанное колено, например.

Рита дотянулась до ящика в тумбочке. Достала тюбик Индометацина (говорят Волтарен помогает лучше, но он в разы дороже), намазала колено, приняла две таблетки парацетамола. Полежала прислушиваясь к телу. Кажется боль немного утихла, а вот мочевой пузырь орал просто «во все горло». Аккуратненько встала, стараясь не наступать на левую ногу, потихонечку, вдоль стеночки добрела до туалета. В прошлом году врач все-таки сжалился над ней и назначил уколы в колено. Уколы были, конечно, дешевле операции, но тоже вылетели в копеечку. Честно говоря, Рита надеялась на более долгий эффект от этих уколов, но они вон – и года не прослужили. Правильно говорила мама «Мы не так богаты что бы покупать дешевые вещи» - одной операции по замене хряща (пусть дорогой) хватило бы на годы, а так что? Ежегодная доиловка. Надо было кредит в банке взять. Надо бы надо, да кто ж его даст - пенсионерке.

Каждый раз, когда болячки напоминали о себе, Рита вспоминала про здоровый образ жизни. Вот и теперь она сварила овсяной каши без сахара и не на чистом молоке, а пополам с водой. Решила, что уж коль скоро еда безвкусная, то надо бы побаловать себя напитком и заварила кофе – некрепкий (повышенное давление не позволяет), но со сгущенкой.

Ни каша, ни кофе не подняли настроения, наоборот – в моменты обострений Рита все чаще задумывалась о конечности данного ей бытия. Если честно, то расставаться с этой жизнью было не жаль – все уже позади: и яркие романы (их было несколько в ее жизни), и встречи с интересными людьми – актеры, режиссеры, художники; путешествия и, даже, материнство.

С годами краски слиняли, яркость восприятия потускнела и осталось одиночество в хорошей большой квартире среди когда-то красивой, а теперь, как и она сама, сильно потертой мебели и фотографий себя в молодости. Еще были небольшие картинки – подарки когда-то бедных, никому не известных друзей-художников (ставших теперь мировыми знаменитостями, работы которых продаются за суммы с большим количеством нулей), но ей даже в голову не приходило продать что-нибудь из дома. Среди картин «великих» висели в рамках и за стеклом детские рисунки внучки. Внучка уже подросла, рисовать перестала, занялась компьютерной графикой и жила за океаном. По-русски почти не говорила.

Пожалуй, если быть совсем откровенной, то любопытство, как бы, приглашало пожить подольше. Посмотреть, что там будет. Дождаться свадьбы внучки, может быть и правнука застать, а с другой стороны … все то же и так же. Выйдет замуж, через пару-тройку лет разведется. Останется матерью-одиночкой. Как и сама Рита, как ее дочь Таня… Все повторяется на круге своя. В первый раз с ней – это была трагедия; свадьба/развод дочери – комедия, обхохочешься; у внучки это будет уже фарс. Все пройдено. Все предсказуемо. Пора уходить.

В этом месте раздумья обычно подходили к тому самому камню на дороге: «налево пойдешь – смерть найдешь, направо пойдешь смерть сама тебя отыщет». Эх, кабы знать далека ли дорога. Вот в начале пути все ясно: зачался, через девять месяцев родился. То есть, таинство рождения вовсе и не таинство. Его можно рассчитать и даже запланировать, а вот со смертью не так. Смерть – интриганка. Держит тебя в неведении. Вроде и ждешь ее и готовишься. Многие, вон, в религию уходят, а она все равно – является сюрпризом и хорошо если во сне или на месте автокатастрофы – Хоп! И нет тебя, а ты и не заметил. Но такую смерть еще заслужить надо… А так будет болячками мучить, иссушать и превращать в овощ прежде, чем сжалится и заберет.

*

Рита шла из поликлиники, вернее, не шла, а тащила себя домой через силу. Весь декабрь снега не было, а к Новому Году, как будто природа заспешила годовой план по снегу выполнить и всю ночь валила его и валила, заметая город. Дороги машины расчистили, а тротуары были ужасны: где-то совестливые дворники снег сгребли и песочком посыпали, а где-то под снежными клубами предательски прятались кочки льда и идти по ним было сплошное мученье. И дворники – чурки эти таджикские. Кто так снег чистит! Это сколько ж сегодня переломанных рук и ног будет! Совсем о народе не думают, только что б карман набить! Кругом одна халтура!

Рита шла медленно, как сапер по минному полю. Не хватало к больному колену еще и ногу или руку сломать. Болело всё. И уколотое колено и сердце и голова. Хоть заведующая и дала ей что-то от давления и даже сладким чаем напоила, но все равно приступ не отпускал. Ей даже предложили госпитализацию, но об этом Рита и слышать не хотела. Более того – и от такси отказалась, теперь, правда, пожалела – всех денег не сэкономишь.

Все началось с хамства гардеробщицы. Да, вешальная петелька на пальто у Риты давно держалась одним стежком и каждый раз, когда Рита снимала пальто и видела хлипко болтающуюся петлю, она думала о том, что надо бы пришить ее покрепче, но дома пальто висело на плечиках, в публичные места, где надо раздеваться Рита давно не ходила, а у подруги Ленки в прихожей стояла козетка, куда и сваливали по старой традиции одежду гостей. Надо же было такому случиться, что б именно в поликлинике, вешалка эта чертова и приказала долго жить. Оборвалась. Ну оборвалась и оборвалась – тоже мне несчастье. Что стоило гардеробщице поднять пальто с пола и положить на стул или зацепить за петлю верхней пуговицы, так ведь нет – гадина – оставила валяться на полу и Рита, стоя в очереди, видела, как она, как будто специально каждый раз проходя мимо, пинает его ногой.

- Что это вы из моего пальто половую тряпку сделали, - с возмущением сказала Рита, протягивая гардеробщице номерок.

- Это я из него тряпку сделала? Да оно уже сорок лет как тряпка! Тьфу, стыдоба, такое носить, - отпарировала та.

- Тоже мне, голубая кровь! Можно подумать, что в этой сраной поликлинике только соболя и куницы на хранение сдают, - возмутилась Рита, - и вообще, вам вещь – не важно: тряпку или горностаевую мантию – на ХРА-НЕ-НИЕ отдали, а вы ею пол метете.

- Ага, на хранение. А что ты-то сама сделала что б я твое задрипанное пальто хранила? Ты даже вешалку пришить не можешь!

- Во-первых, вы мне не тыкайте! Во-вторых, вас сюда никто силком не тянул. Не можете с людьми работать - найдите себе более спокойную работу.

- А я и так не с людьми, а с пóльтами работаю. Забирай свое и не задерживай очередь.

Рита аж поперхнулась от такой наглости, а очередь, налюбовавшись бесплатным представлением, как обычно бывает, живо разделилась на два примерно равных лагеря. В одном (те кто стояли сдавать пальто) поддерживали гардеробщицу – у нее труд и так не легкий. Потаскай-ка тяжелые пальто и побегай туда-сюда от прилавка к крючкам. Вторая половина встала на сторону Риты – тыкать и хамить и без того больным людям тоже не хорошо. Надо проявлять внимание и сочувствие, если уж ты в системе здравоохранения работаешь. У Риты по лицу и шее начали растекаться бордовые пятна, ноги подгибались и она буквально видела, как внутри у нее сужаются сосуды и верхнее кровяное давление подбирается к отметке 220. Господи, только не помереть бы прямо здесь, на этом чертовом пальто. Но… долгие годы работы и в не таких стрессовых ситуациях научили выходить победителем из самых трудных боев. Рита не стала одеваться и выходить на воздух (который, без сомнения, сейчас был бы как нельзя кстати). Она выпрямила спину, глубоко вдохнула, перекинула пальто через руку и спокойно спросила:

- Где тут кабинет главврача?

- По калидору налево, - с готовностью ответила гардеробщица, - Иди, иди. Жалуйся. Пусть они найдут другую дуру согласную за пять тысяч рэ с вами-идиотами дело иметь. Кто тут следующий? - Сказала она, протягивая руку с номерком в обмен на чью-то легкую дубленку.

*

- Я, хоть и на пенсии, но бывший работник центрального телевидения. У меня там связи остались. Я на вас телевизионщиков напущу. Это ни в какие ворота не лезет, так разговаривать с больными людьми, - Рита начала атаку с порога кабинета заведующей поликлиникой.

Она не учла одного обстоятельства – у главврача таких Рит в день по пять, а то и больше, штук. Жалуются на всё: долгие очереди к специалистам; в лаборатории потеряли результаты анализов; нужных лекарств в бесплатной аптеке нет; лечащий врач не достаточно внимательно выслушивал. Жалоба на гардеробщицу это меньшее из зол, которые могут здесь приключиться. Поэтому, услышав причину прихода больной, она привычным движением, воткнула дужки стетоскопа в уши, приглашая Риту к стулу около ее стола.

- Не надо так волноваться. Давайте-ка мы ваше давление проверим. Боюсь оно у вас выше нормы.

- Оно у меня все время выше нормы, - сбавив тон и засучивая рукав, ответила Рита, - а такое поведение сотрудников вашего учреждения не способствует, знаете ли…

- Что делать? Бюджет маленький, людей, согласных работать за гроши, практически, нет. Эта, конечно же, хамка, но хоть не пьет – уже хорошо. Но вы не волнуйтесь. Мы с ней проведем работу.

Все это врач говорила Рите с профессиональным спокойствием, обматывая ее предплечье манжетой тонометра и прилаживая стетоскоп к внутренней стороне локтя. Измерила давление, дала лекарство. Включила электрический чайник на подоконнике, опустила в чашку пакетик чая. Все на автопилоте. Все привычными, за много лет отработанными движениями.

- Давайте, мы все-таки вас в больничку определим. Все анализы сделаем. Отлежитесь. Отдохнете.

- Я не устала. И что толку в больницу ложиться под Новый Год. Знаем мы эти больницы. Там теперь до середины января одни практиканты и пьянь всякая. Нет, уж, спасибо. Понимаете, - Рита театрально возвысила голос, - просто с детства хамства не выношу, а с годами его вокруг все больше и больше. Она поставила полупустую чашку на стол.

- Спасибо вам за все. Пойду-ка я домой. В больнице вашей только еще кучу болячек выявят, а лечиться нынче удовольствие дорогое. Уж лучше так – как есть. Потихонечку к кладбищу ползти. Я, знаете ли, предпочитаю лекарствам тортики.

- И напрасно. – Ответила врачиха, - это не только мое сугубо личное мнение, но и профессиональное.

*

У Риты всегда так – не умеет отпускать обиды. Как ни старалась главврач зализать рану, нанесенную Рите, а процесс гниения пошел и грозил превратиться в гангрену. Слова гардеробщицы начали потихоньку нанизываться, как бусины на нитку, превращаясь в ожерелье. Некрасивое, тяжелое, оттягивающее шею.

Конечно, пальто старое, а на какие шиши купить новое? Да и не найдешь ничего приличного ее размера, все на девочек – тростиночек. Танька, свинья неблагодарная, уехала и забыла, как мать зовут, не то что бы помочь материально. У них там в Америке все толстые, могла бы что-нибудь и прислать. Правда, несколько лет назад Таня привезла ей плащ и куртку на пуху. А что толку от плаща? У нас погода под него: неделя весной и неделя в начале осени, а потом уже или жарко или холодно. В куртке почти сразу сломалась молния. Рита было сунулась в химчистку – там швея-мотористка сидела на мелком ремонте – но Рита посмотрела как она шьет и решила не связываться. Только изуродует красивую вещь и денег немерено возьмет. Так и носила нараспашку с большим шарфом-шалью. Вроде как ей жарко в той куртке было. Так что от Таниных забот – головной боли больше, чем пользы.

Рита вспомнила эту чертову куртку и опять обида на гардеробщицу накатила. «Нет, - решила она, - как ни старалась главврач, а такое безобразие нельзя оставлять безнаказанными. Надо в райздрав написать». Она, было, встала подойти к компьютеру и найти адрес и контакты вышестоящей над поликлиникой № 126 организации, но вспомнила, что интернет не работает.

Позвонила единственной подруге Лене.

- Лен, ты ж в компьютерах рассекаешь. Не поможешь наладить интернет?

- Ты что? До сих пор мастера не вызвала? Ты ж еще на прошлой неделе жаловалась, что он у тебя барахлит.

- Почему не вызвала? Вызвала, но не пустила его в дом.

- Это как?

- А вот так. Он опоздал на сорок минут и у него не было никакого удостоверения. Откуда я знаю, что он компьютерный техник. Я его и не впустила. Собиралась его начальству жаловаться, но там телефон никто не берет, а интернет не работает.

- Нет, Ритка, ты все-таки уникальный человек. У тебя дар все усложнять.

- Я не уникальный. Я принципиальный и обязательный. И техник этот компьютерный должен быть обязательным. Не опаздывать и иметь при себе удостоверение личности. Что тут сложного?

- Вот уж воистину «Пойду, назло всем утоплюсь». Кому ты что доказала? Техник твой на час раньше освободился и с девушкой кофе пить пошел, а ты без интернета осталась.

- Когда ты мой компьютер наладишь, я напишу его начальству жалобу и засранца лишат премии. Вот пусть тогда и угощает девушку кофе.

- Добрая ты тетенька, Ритка!

- Только так халтурщиков надо учить, а прощать все и всем, так мир окончательно в бардак превратится. Кстати, Лен, от метро будешь идти – купи какой-нибудь тортик. Мне в коленку укол сделали. Болит – сил нет. Я уж не буду выходить сегодня.

На себя Рита обижаться не умела. Нет, что б сказать себе: «Я ленивая квочка. Руки из жопы растут. Вешалку пришить толком не могу и в компьютерах ни черта не смыслю». Перевести все в шутку, взять иголку с ниткой, открыть дверь несчастному пацану, который по всей Москве мотается и помогает чем может таким курицам, как Рита. Но сама себе такое Рита сказать не могла, а подруг, которые могли бы, у Лары к ее шестидесяти годам почти не осталось. Опять же все по той же причине – не умеет Рита обиды прощать.

*

А ведь в молодости как жили! Дверь в квартиру не закрывалась. Все друзья: кто в коммуналках, кто с родителями жили, а у них с Илюхой у первых своя кооперативная квартира была. Муж Илья художником был. Мастерской тогда еще не было. Одну из двух комнат – светлую с большим окном – отдали ему под творчество, а в другой и ели, и пили, и спали, и гостей принимали (на кухне все поместиться не могли).

Рита обожала запах их квартиры. Уже от двери лифта пахло льняным маслом и красками, пиненом для мытья кистей, а еще кориандром, корицей и ванилью – Рита тогда уже любила готовить и отовсюду привозила приправы: хмели-сунели, сушеный базилик, тархун. Собирались обычно ближе к ночи. Ребята актеры приезжали после спектаклей, остальные после закрытия общественных мест откуда их выгоняли, как правило, на самом интересном месте разговора. Многие разговоры были не для чужих ушей и все, прихватив бухла, ехали к РИ (Рита и Илья). Часто забегал сосед Гарик – саксофонист. Талантище. Как он играл! Нет, как он играл джаз! Но официально тогда был разрешен только один джаз-ансамбль Лундстрема и всем талантам там места не хватало. Гарик «лабал» в ресторанном оркестре, заканчивал позже всех и приходил последним, но Рита всегда откладывала ему на отдельную тарелку (к его приходу компания уже сметала все подчистую) что там было из съестного – то плов (почти без мяса, но очень ароматный), то кусок пирога. Жизнь была другой – пусть бедной, полуголодной, но веселой и Рита не могла намолиться Богу за то, что ей в жизни так повезло. Что встретила Илью. Что он ввел ее в круг таких интересных, таких талантливых и самобытных людей.

А потом жизнь как-то незаметно стала улучшаться. Получилась мастерская. Илья, практически, переехал туда жить. Из квартиры выветрились привычные запахи – ни красок ни специй теперь не было, зато в светлую с большим окном комнату въехала кроватка для Танюшки.

Жизнь так же незаметно, как наладилась, так и распалась на куски. На его Ильи кусок и на ее с дочкой. На дележку этих кусков ушли годы и столько сил, что можно было еще две жизни прожить.

Рита не могла ему простить ничего. Ни измены, ни ребенка на стороне. Ни того, как он приходил и забирал то стул, то ложки. Ни того как пытался смухлевать и лишить ее права на часть дачи. Собственно, дача была родителей Ильи и после их смерти перешла к нему по наследству, но случилось это в те времена, когда они хоть и жили уже поврозь, но штамп в паспорте еще был. Таким образом, Рита считала себя наследницей тоже. Плюс у нее была дочь. Она отстаивала в первую очередь ее интересы, а не свои. Суды и пересуды были бесконечными и изматывающими. Тогда-то она и заработала стенокардию с гипертонией. Спасибо бывшему мужу. Сделал подарок на прощанье.

Развод пал как раз на самый неподходящий возраст Тани – 13 лет. Эта дурочка повелась на «доброту» мачехи. На подарки и живую игрушку-пупсик в виде младшей полу-сестры. Она даже переехала к ним жить на пару месяцев и собаку с собой взяла. Рита просто задыхалась от обиды на предательство дочери и подлость бывшего мужа, который играл в эту идиотскую игру американских фильмов – плохой коп (мама), который вечно орет и угрожает и хороший коп (папа), который шутит и предлагает сигаретку.

Потом, правда, им там всем вместе с Таней, младенцем и собакой стало тесно и ее благополучно вернули матери. Вернуть-то вернули, да только такую злобную, пышущую ненавистью (как будто это Рита во всем виновата), что жизнь с дочерью стала почти невыносима. Танька всем рассказывала, что мать ее тиран - замучила нравоучениями и своей идиотской опекой.

- Ведь все неправда, я только порядка хотела, - всхлипывала Рита, заваривая чай, - Это все из-за Ильи. Из-за него, гада, Танька в шестнадцать лет ушла к бомжам. Где-то по чердакам, по подвалам обреталась. Сколько телефонов в милицию я оборвала, пока добилась, чтоб притоны эти очистили! Сколько слез пролила! Сколько ночей не спала!

- Ритусик, - Лена, единственная из оставшихся с тех времен подруга, знавшая эту историю почти наизусть, пытается Риту успокоить. - Ну что ты опять начинаешься? Все это было почти тридцать лет назад. Отпусти ты и его и обиды эти глупые. Столько воды утекло. Сама посмотри: Таня твоя прекрасно устроилась в Калифорнии. Работа, домик с садиком. Внучка – так, совсем американка. Илья уже старик. Видела я его тут на одной премьере. Лысый, сутулый, ходит на палку опирается. Говорят у него рак предстательной обнаружили, прооперировали, но что-то там пошло не так. Краник теперь подтекает и он ходит с трубочкой и пузырем в штанине. И Ирка его тоже облезлая, на два пальца седина незакрашенная торчит.

- Не произноси при мне этого имени! – Возмущенно вскрикивает Рита и лицо ее начинает покрываться пятнами нездорового свекольного цвета, - Что значит «отпусти»? Он мне всю жизнь искалечил.

- Рита, ты себя слышишь? У тебя после него столько всего было. И мужики, и путешествия. Один только роман с Нодаром чего стоит! А ведь они с Ильей дружили и там тоже жена и дети были. И ты знала об этом.

- Да. Знала. Но я сразу ему сказала, что семью разбивать не буду.

- Ритуля, а вот сейчас ты лицемеришь. Это ОН тебе в самом начале романа открыто сказал, что из семьи не уйдет, но тебя это не остановило и ты бегала к нему в подвал, в мастерскую, как мартовская кошка.

- Не смей со мной так разговаривать! Ты что? Хочешь, что бы мы поссорились? Я не посмотрю, что мы с тобой сорок лет дружим. Вон Марьянка с Тонькой тоже на сторону Ильи встали – я с ними сразу все порвала. Мне лазутчики и предатели не нужны. Эти засранки – и нашим и вашим. Якобы, «ну вы же наши общие друзья». Друзей общих не бывает! Общими бываю только враги!

- Вот, Рита, в этом ты вся. Хоть и была замужем за художником и такими прекрасными картинами окружена, - Лена обводит взглядом стены комнаты, - а серые тона так и не научилась различать. Где уж там пятьдесят оттенков – ты и одного не видишь! Либо черное, либо белое. Так в жизни не бывает.

- Знаешь, подруга, поздно старую собаку новым трюкам учить. У меня все по справедливости. Подлец – он и есть подлец! Сволочь – она и есть сволочь!

- Так-то оно так. Но только ни подлецу ни сволочи от твой справедливости ни тепло ни холодно. Это ты – вон – вся красными пятнами идешь и давление зашкаливает. Людей не жалко – так пожалей себя.

В очередной раз, ни о чем не договорившись и оставшись каждая при своем, подруги разошлись.

*

Лена побрела к метро, а Рита собрала со стола остатки от чаепития, составила чашки в мойку, сняла с тортика кремовую розочку, автоматически положила ее в рот, а торт накрыла крышкой и вставила в пустой холодильник. «Как раз на ужин кусочек остался», - подумала про себя, - посуду потом помою. Не убежит.

Как жить, когда ни мечтать не о чем ни вспомнить нечего…

Дура эта костлявая с косой все намеки шлет, мол «Иду-иду, скоро уже», а сама таскается где-то черт ее знает где. Никак за Ритой не придет…

Приняла еще полтаблетки Гипоксена, прилегла.

Попыталась вспомнить как звали того испанца с которым у нее случился быстрый, но бурный роман на отдыхе в Тунисе. Как он танцевал! Как красиво ухаживал, цветы дарил! Как же его звали? Лежала, перебирала в голове разные имена, но так и не вспомнила. И вообще, ничего выдающегося, кроме шведского стола, в том отеле на берегу океана не было…

Спасибо Ленка – хорошая подруга и в компьютерах разбирается. Рита сейчас полежит немного, давление и сердце нормализуются и она все-таки напишет жалобу на ту гардеробщицу. Тварь такая! Из-за какой-то вешалки человека до криза довела!