О...

О войне

Невозможно писать о том, о чём не знаешь ничего. Не имеешь ни малейшего представления. И, самое главное, не хочешь знать.

Почему?

Пытаешься представить, но внутри пробуждается первобытный ужас и отдаёт команду – беги!

И ты бежишь, бежишь изо всех сил, задыхаешься, но бежишь, потому что там… война.

Война – это детские воспоминания о фильмах, где фашисты сгоняют деревенских жителей – баб, стариков, детей – в избу и поджигают…

Это не страшно – это не поддаётся разумению…

Бежать! К бабуле! Спрятаться. Зарыться в колени головой, чтобы перед глазами темнота, и не слышать ничего. Почувствовать ласковые руки, родной горьковатый запах и обменять первое горе на любовь.

Успокаивающий бабушкин голос мерно журчит над головой: «Не надо плакать, заюшка, деда же воевал. Живой остался. Герой!»

Слушать про деда не страшно. На героя он не похож. Герои они такие – большие, сердитые, важные. А дедка – он смешной! Зимой и летом в телогрейке и в валенках. Всё отличие – летом телогрейка расстёгнута и без рукавов, а валенки короткие. Ещё у него ремень. Широкий. Кожаный. С большущей медной бляхой. Он её мелом чистит, чтобы блестела. А пальцы у него жёлтые от табака.

И у него мёд. Много. В трёхлитровых банках. Под кроватью. Прибежишь к нему, приластишься – он непременно откроет и в тарелку нальёт. Неспешно так. Смотришь, как тянется вязкая золотая струя, и слюнки сглатываешь. Но торопить нельзя, он этого не любит. Потом хлеба ломоть отрежет.

Хлеб простой чёрный, а пахнет…

– Деда, расскажи про войну? – прошу, вылизав тарелку до блеска. А он смотрит хитро так, прищурив глаз.

– Про какую? Как Иван-царевич с колбасой воевал?

Ох, как любопытно! Неужели с колбасой воевать можно?!

Но перед глазами снова возникает образ дядек в чёрной форме… И солнечный летний день тускнеет.

– Про настоящую.

Дедка уже не смеётся.

– Тебе зачем?

Что тут ответить? Хочется, чтобы прогнали тревогу, что поселилась внутри, хочется почувствовать себя в безопасности.

Впервые взрослые не могут дать этого. Всё потому, что могут прийти те – другие, страшные….

Я вдруг узнала, что есть сила, с которой не совладать ни бабушке, ни деду, и это невыносимо жутко.

Пожимаю плечами, не в силах объяснить.

– То-то же, – кивает головой дед. Почему-то сегодня он не понимает меня, как обычно, с полуслова, и глаза его, цвета летней дождевой тучи, смотрят куда-то вдаль.

– Беги, играй! – треплет на прощание по голове.

Иду, но не играть, а к Бранко. Это мой закадычный друг – козёл. Большой – дедке выше пояса. Дедка говорит, что он пельменный или племянный...

Главное, он сильный. Чужие его боятся.

Своих он не бодает – только ластится, подставляя чёрную кудрявую голову, чтобы почесали. А так любого забодать может. Только соседа не стал, когда тот вышел на улицу в цветастом женском халате, встал на четвереньки и потребовал: «Ну, давай! Бодай!».

Бранко не испугался. Потому что Бранко умный. Посмотрел на соседа задумчиво так, понял что-то и пошёл травку щипать.

На улице жара. Солнце высоко-высоко, блестит нестерпимо. Пахнет пылью, перегретым деревом и давно скошенной травой. У Бранко в загоне темно, прохладно. Его почти не видно, он лежит на подстилке, смотрит озадаченно, будто спрашивает: «Зачем пожаловала?».

Нюхает руки, от них пахнет хлебом. Ноздри у него мягкие, нежные, как брюшко у котёнка, смешно дрожат, а язык длинный розовый. Бранко самый красивый козёл в деревне. Его все знают. Когда дедка водит его в гости к другим козам, все расступаются. Смотрят уважительно. А совсем старенькие бабушки крестятся.

Такого здоровенного козла ни у кого в деревне нет. А ещё он спокойный. Ни собаки, ни люди его напугать не могут. Стоит только прижаться к его боку, как страх уходит, и глаза сами собой слипаются.

– Вот где она! – слышу сквозь дрёму знакомые голоса.

– Уморилась! – вздыхает бабушка. – Неси её домой.

Неспешное покачивание в такт дедкиным шагам убаюкивает. И я снова засыпаю.

Во сне мне не страшно. Во сне я самый-самый большой и сильный рыцарь – в блестящих доспехах, с копьём и щитом.

Я еду верхом на Бранко. Он разбегается и бодает всех этих злых дядек в чёрной форме, так сильно, что они падают на землю и кричат: «Инопланетяне! Аллес! Капут!».

Так было в детстве. И мало что изменилось.

При мысли о войне губы непроизвольно шепчут: «Спаси и сохрани».

О друге

Он был большой и страшный. Страшный настолько, что его побаивались даже сельские мужики, чего уж тут говорить о малявке, что впервые оказалась в деревне.

Я и боялась: мучительно и самозабвенно, даже имя его – Грозный! – внушало трепет. Как не бояться псины, что может спокойно перемахнуть через забор выше дедушки? Даже жил он не в будке, а на сарае, откуда зорко и хмуро наблюдал за всем, что происходит во дворе и возле него.

Сколько раз, гуляя со своим верным товарищем – козлом Тришкой, – я ловила взгляд устрашающих жёлтых глаз! Мне казалось, что пёс думает, кто из нас вкуснее.

В тот день я играла на лужайке перед домом одна, потому что Тришка прятался от жары в сарае. Неожиданно солнце исчезло и сделалось настолько темно, что я даже не видела кукол, которых рассадила на завалинке. Я не знала, где дом и что случилось, испугалась и заревела.

Тут ко мне подбежал кто-то большой, лохматый и тёплый, прихватил за рукав и потянул за собой. Я подумала – это Тришка, потому что от него пахло похоже: сеном, пылью и животным – и пошла за ним. Он отвёл меня к бабушке, она как раз пыталась меня отыскать. В темноте это было непросто. Но благодаря невидимому другу – я нашлась.

Когда стало светло, бабуля плакала, смеялась, обнимала меня, пила валерьянку и корвалол, крестилась – и всё это одновременно. А я увидела, кто меня спас. Он так и сидел рядом с нами всю темноту. Охранял. А когда наши взгляды встретились, я увидела, что глаза у него лукавые, словно всё он о моих страхах знает.

В награду за моё спасение Грозный получил целую буханку хлеба, и взял её прямо из моих рук.

Родители потом рассказали мне, что это было солнечное затмение. А я рассказала, как в моей жизни появился – друг.

О ромашке

Лето – солнце смоляными каплями течёт по горизонту. Сонно гудят пчёлы, ветер ласковый, как котёнок, приносит ароматы пекущегося хлеба, парного молока, ромашек…

Каждый день, когда дневные хлопоты постепенно сходили на нет, бабушка доставала литровую банку, на треть закладывала пушистыми стебельками и заливала крутым кипятком. Обычно это означало – скоро будет ужин, поэтому мы всегда крутились поблизости. Мы – это я и кто-нибудь из моих пушисто-лохматых друзей, кто не прочь был перехватить сладкую корочку.

Воды она наливала «по плечики» – до того места, где банка начинала сужаться к горлышку. Выше стекло затягивало белой поволокой, а настой постепенно пропитывался зеленью – нежного жёлто-зелёного оттенка, как будто солнце пропитало каждую ромашковую веточку.

– Зачем это? – полюбопытничала я, когда увидела действо впервые.

– Дедка лечиться будет, – неспешно ответила бабушка, убирая чайник от меня подальше, – смотри, егоза, не переверни. Ошпаришься!

– Баба! – возмутилась я.

Ведь я была уже совсем взрослой. Пять лет – это вам не шутки! Любое проявление недоверия раздражало.

Ромашка пахла так изумительно, так сладко! Как цветочный мёд. Дедушка собирал такой в самом начале лета. Если такой откупорить зимой, закрыть глаза и вдохнуть, ощущение, что попадаешь на цветущий луг. От одного запаха становишься здоровее.

Оторваться от банки было невозможно, и я крутилась возле неё, как пчела возле вазочки с вареньем, пока не пришёл дедка.

После умывания у него на лысине и на бороде блестели капли воды. Он уселся на лавку – летом обеденный стол выносили в сени, в дом ходили только спать.

– Хочешь попробовать? – предложил он, промокая руки и лицо чистым вафельным полотенцем.

Конечно же, я хотела!

– Неси стакан, – распорядился он, придвигая к себе банку.

Большая часть посуды хранилась на кухне, под рукой бабушка держала только самое необходимое. Мои любимые высокие тонкостенные стаканы с двумя золотыми полосками возле ободка в необходимое не входили. Бабушка берегла их для гостей, дома пользовались обычными гранёными. Но мне разрешали брать праздничное стекло, но строго-настрого заказывали – не разбить.

Пока дедушка наливал отвар, я нетерпеливо топталась с ноги на ногу, предвкушая…

Но напиток оказался неожиданно горьким и ничуточки не вкусным.

– Бееее… – высказалась я, заставив дедку беззвучно рассмеяться, и убежала во двор играть с козлятами.

Но медовый аромат ромашки навсегда запал мне в душу. До сих пор скромный пушистик с резными листьями и жёлто-зелёной шишечкой цветка и его солнечный аромат – самый короткий путь назад в детство.

О памяти

Не знаю почему, но в то лето моими лучшими друзьями стали Тришка и Гришка. Хотя они были – козлы. Самые обыкновенные – чёрные, лохматые, и очень, очень бодучие.

Стоило Самураям – так их называли соседи – заметить кого-то, кто смел выйти за ворота или свернуть на нашу улицу, когда они там пощипывали травку, как они дружно бросали еду, выставляли рога вперёд и, громко фыркая, начинали разгон…

Чтобы не получить удар рогами под зад, можно было убежать, это если не далеко, или забраться на забор, так чтобы они не достали, а можно было попросить меня придержать их. Не просто так, конечно, а за пряник или конфетку для меня и корку хлеба для моих любимчиков.

Дружба наша была крепка и взаимна. Безобразники слушались меня, малолетнюю соплюху, беспрекословно, а мне для них ничего не было жаль – ни хлеба, ни пряников, которые мы делили пополам, ни даже моих, на то время самых любимых игрушек, – дедкиных медалей.

В самую жару, когда солнце заливало мир пламенем, мы с Тришкой и Гришкой прятались под навес. Там дедка частенько что-то пилил и строгал, а бабушка сушила бельё во время дождя.

Дружбаны мои дремали на охапке старого сена, а я валялась рядом с ними на старом, просиканом мною же матрасике или затевала игру в генералов. Игра была простая – я брала дедкины медали из комода и украшала ими густую смолянисто-чёрную шерсть друзей.

Тришка и Гришка были до того похожи, что различить их было почти невозможно. У Гришки золотистые, как топазы, глаза отчётливо отливали зеленью, а у Тришки всё больше синевой и какой-то затаённой грустью. Выглядели они так, будто кто-то прижал веки пальцами и стянул кожу вниз. От чего взгляд у него был отчётливо меланхолический, в отличие от брата, который всегда смотрел на мир прямо и даже словно слегка насмехаясь. Ещё рога у Гришки торчали острыми уголками вверх, а Тришкины слегка загибались, от чего его удары были, возможно, менее травматичны.

Может быть, поэтому Тришка всегда был генералом, а Гришка его помощником. Из других воинских званий я тогда знала только капитана. Но капитаном была я сама, потому что капитан – он всегда самый главный, да и дедкина пилотка с красивой ярко-красной звездой на рогах не держалась.

И дедка, и бабушка об играх моих знали, и никогда не ругали, главное было сложить потом медали на место. Поэтому, когда баба Надя – про которую дедушка говорил, что она его мама, но я в это не очень-то верила, потому что, где вы видели таких старых мам? – подняла крик на весь двор, застукав меня за игрой, я ничего не поняла.

Испугалась – да! Лицо у бабы Нади от гнева сделалось помидорно-красного цвета, платок сбился, открыв миру желтовато-седые космы, с нижней губы текли слюни… Обычно она ходила, опираясь на палочку, напоминая букву «г», теперь же неожиданно выпрямилась и размахивала клюкой, не хуже, чем казак саблей.

Кричала она так громко и яростно, что дедка – в послеобеденное время он любил вздремнуть – выскочил во двор в носках. Следом из огорода прибежала бабушка.

Баба Надя ругалась долго и непонятно, грозя палочкой поочерёдно то мне, то деду, а то и соседям, что заглядывали через забор. Потом сорвала с моей головы пилотку и попыталась отобрать у перепуганных козлов их трофеи.

Бедные Гришка и Тришка перепугались так, что умудрились одним махом одолеть не махонький забор, отделяющий двор от улицы, и рванули галопом подальше от взбешённой старухи. Дедкины награды при этом попадали в пыль, в траву, в опилки…

Подобное безобразие окончательно лишило бабу Надю сил. Она практически упала на чурбак, что стоял под навесом и служил для выпрямления гвоздей, и разрыдалась.

– Память! Это же память! – всё повторяла она, никак не желая успокоиться, даже когда все медали были собраны.

Чем история закончилась, я так и не узнала, потому что бабуля отвела меня сначала к колодцу, где умыла ледяной водой. Потом проводила в дом и достала коробку с фотографиями. Я сразу обо всём позабыла, потому что после того, как я незаметно разукрасила парочку снимков, мне разрешали смотреть их только в присутствии взрослых. Тогда бабушка доверилась мне, как совсем уже большой девочке, которая не будет портить бабулины ценности.

Я очень обрадовалась, но слова бабы Нади про память запомнила, чтобы спросить при случае, что ж это такое.

О страхе

Первый раз мне стало страшно на четвёртом году.

Меня как обычно уложили в кровать, поцеловали, и я осталась одна. Закрыла глаза... и нет – мне не приснился жуткий сон. Просто я вдруг представила, что в темноте, в которой я оказалась, нет больше мамы. И никогда больше не будет.

Стало так тоскливо и безысходно, что слёзы хлынули бурными ручьями. Впервые я узнала, что такое боль в сердце. В грудь словно налили расплавленного металла, который жёг невыносимым холодом.

Я, наверное, кричала, потому что прибежала не только мама, но и отец.

Они спрашивали, что случилось. Но меня сковало такое отчаяние, что я не могла произнести ни слова. Боялась, стоит сказать вслух, и кошмар исполнится.

Меня с трудом, но успокоили. После этого случая мои учёные и высокообразованные родители впервые в жизни поддались мракобесию и после бабушкиных уговоров мы пошли к старушке, которая умела заговаривать от страха...

Как ни странно, вечерние походы к незнакомой старухе помогли. Ритуал с чадящей лучиной, водой и яйцами завораживал.

Но я помню, что ещё не раз просыпалась от этой страшной мысли, и плакала тихонько, чтобы не пугать родителей.

Теперь, когда дочка спрашивает меня, умру я или нет, я нагло вру, что буду жить вечно. Потому, что не хочу, чтобы она страдала от подобного ужаса, и не знала мира, где может не быть мамы.

О любви

О любви я узнала рано – намного раньше, чем пошла в школу.

Она ворвалась в мою жизнь неожиданно, как ветер, несущий грозу.

В доме появились они. В ярко-голубых обложках, украшенные серебряным тиснением. Строгие. Невероятно красивые. Притягательные.

Пять томиков на самой верхней полке.

Прежние мои друзья – изрядно потрёпанные, порванные, где-то склеенные, а где-то и нет, и, что греха таить, изрисованные – поблёкли рядом с недостижимой прелестью тех – новых.

Чтобы добраться до них, пришлось дождаться, когда родителей не будет дома. Приставить к шкафу стул, затащить на него табуретку, а потом ещё маленький стульчик.

Фарфоровый снеговик – мамин любимец, что круглый год нёс стражу на краю полки, сорвался вниз и разлетелся на мелкие кусочки. Но предвкушая встречу, я этого даже не заметила.

Сердце моё билось. Вот-вот!.. Сейчас!..

Даже на ощупь они были не такие как все. Обложка ласкала пальцы.

Башня под ногами дрожала и качалась. Спускаться вниз было бы невыносимо долго.

Затаив дыхание, я открыла мечту, приготовилась испытать счастье, но...

Там не было ни одной картинки! Только чёрные полоски, похожие на отпечатки лапок жука в пыли. Под грохот крови в ушах я искала, искала... но картинок так и не нашла.

А потом башня, на которой я балансировала, рухнула.

Я стукнулась головой, разбила коленки, кусок снеговика пропорол кожу на моём бедре... Но разочарование оказалось сильнее боли.

О яйцах

Бабушка всегда ворчала на дедушку. Если шёл дождь, виноват был дедушка. Если стояла жара, виноват был дедушка. Если телевизор не показывал, без дедушкиной вины не обходилось.

Дедка же почти всегда молчал, жмурился и тихонько посмеивался. Бороду он брил редко. Поэтому напоминал мне хитрого гнома из книжки про башмачника. Такая же белая щетина, блестящая лысина на пол головы, её он обычно прикрывал старой шляпой табачного цвета, и тот же задор в голубых, как юное весеннее небо, глазах.

Бабушка же со всей её «земляной» прозаичностью ни на кого из сказочных персонажей не походила. Просто бабушка – маленькая, кругленькая и улыбчивая, но строгая.

– Вредина! – лукаво подмигивал дедушка, и сбегал на двор, когда дома гремела очередная гроза.

– Где мать? – тут же спрашивал он, если вдруг наступала тишина.

Перед Пасхой мы перебирали лук – убрать попортившийся за зиму, а шелуху собрать, чтобы потом красить яйца. Лук хранили в старых капроновых колготках. Поэтому дедка часто смеялся, что это бабушкины запасные ноги.

Бабуля красила яйца шелухой в большущем чугунке, что извлекался с чердака один раз в год. Яйца получались нарядные и разных оттенков от морковного до терракотового. Другие бабушки, что заглядывали в гости, всегда завистливо вздыхали, глядя на тарелку с пирамидой разноцветных яиц. Но мне казалось – завидовать там нечему. Мне хотелось жёлтых, голубых или зелёных яиц, а уговорить бабулю не получалось.

– А ты сама покрась, – предложил однажды дедка, когда я удручённо разглядывала кучу, как мне казалось, скучных яиц. Бабушки как раз не было дома, а перед этим дедушке жестоко досталось за порванные носки.

Я вытаращила глаза.

Простота крамольной мысли потрясала. Красить яйца без бабушки?! А почему и нет! Но чем?

– Зелёнки в воду добавь, – подсказал дедуля, – вот и получатся зелёные яички.

Некоторое время я изучала дедкино лицо, силясь понять – шутит или нет. Но он был серьёзен, и словно не понимал, почему я сама не додумалась до такого простого решения. Потом ушёл, а я осталась дома одна, но с идеей!

Взяла новую кастрюльку, она была самая красивая. И с зелёнкой мелочиться не стала. Грохнула весь флакончик. Надо ли говорить, что яйца замечательно прокрасились? Да и кастрюлька тоже.

На следующий день во время праздничного застолья собралось множество родственников. Все хвалили бабушкино мастерство, потому что бабулины яйца были не только красивы, но и очень прочны.

Нам с дедкой тоже досталось немало внимания.

На наших тарелках лежало по три выкрашенных в тёмно-зелёный цвет яйца, которые даже без скорлупы радовали взгляд сочным окрасом.

О "Ё"

Ё – моя самая любимая буква. Потому что это самая первая буква, которую я выучила.

Был у меня журнал, «Весёлые картинки» назывался.

Буквы там были нарисованы в виде человечков. Именно разглядывая их, я запомнила свои первые буквы.

Ё выделялась среди остальных. Она была с "глазками". Её легко было узнать в ряду других – таких строгих и неприступных.

Она заглядывала прямо в душу...

И слова на неё начинались все самые хорошие – ёжик, ёлка, ёршик. Ещё в садике у меня был друг – Ёсик.

Потом запомнилась её сестрёнка – без глазок, но с неё Емеля начинался, а Емеля был герой. И енот, тоже начинался на «е».

Поглядишь на букву, и сразу вспоминается хитромордый воришка из зоопарка. Тот самый, что украл у меня перчатку, пока я угощала его виноградом.

Были ещё буквы с хвостиком, была даже одна буква с улыбкой, но это уже совсем другая история.

Об утре

Огромное белое чудище, скроенное из тумана, тащит брюхо по притихшей земле.

Никуда не спешит. Вальяжно выбрасывает вперёд длинные полупрозрачные лапы, тщательно выбирая, куда двинуться дальше. Один из отростков пробирается в будку, где, поскуливая, досматривает сон серый дворовой пёс. Стылое прикосновение заставляет верного сторожа вздрогнуть и подобраться, сберегая тепло.

Озябшие кошки, недовольные утренней прохладой, спешат по неотложным делам, исчезают в сизом чреве великана, сливаются с ним в единое целое.

На несколько секунд монстр застыл возле ветхого сеновала. Там в уютном гнезде из сена и старых одеял спят двое мальчишек. Их покой сторожит старый полосатый котище. Левое ухо почти отсутствует, лохматая шерсть местами свалялась, местами вылезла, но в зелёных глазах горит такая решимость, что заставляет чудовище отпрянуть.

Посрамлённое, оно неохотно волочится в сторону клетки, где живут гуси. Рассерженные птицы встречают его воинственными раскатистыми воплями – предупреждают, с ними лучше не связываться. Туманный исполин в смятении замирает...

Тут его и настигают первые лучи солнца, вонзают в неуклюжее тело сверкающие золотом иглы. Агония получается краткой.

Побеждённый гигант тихонько оседает, рассыпается. На прощание всему, до чего успел дотянуться, оставляет алмазную плёнку воды. Она нежно смывает с лица земли остатки сна.

Где-то нежатся в тёплых постелях люди, носятся обрывки фантазий, бренчат будильники, напоминая, что подбирается утро...

Время прощаться со сказками или встречать их.

О потерянной дружбе

С утра разыгралась метель, и к ночи только усилилась. Ветер дул так сильно, что чернота за окном исчезла, сменившись сплошным белым покрывалом, будто зима развешала полупрозрачные шторы из снега, чтобы сиверко их как следует продул.

Маруся коротала этот день с бабушкой, она приехала в гости из деревни, потому что родители уехали в другой город в командировку.

Перед тем как лечь спать, Маруся вытащила сокровища из корзинки с игрушками и показывала их бабушке – пригорбившись, та сидела рядом на диванчике и вязала носки. Для каждой игрушки у бабули нашлось несколько хороших слов, кроме самых последних. Увидев старого жёлтого зайца с оторванным наполовину ухом и пару потрёпанных кукол, бабушка сильно побледнела и перестала вязать.

– Откуда это у тебя? – спросила она у внучки спустя несколько минут, и показала на валяющиеся на ковре игрушки. Бабушкин голос дрожал, но Маруся этого не заметила – она собирала из конструктора поезд.

– Это мне папа дал, а ему его мама, когда он был маленький.

Она бросила конструктор, заинтересованно посмотрела на зайца, затем подняла его с пола и прижала к себе.

– Раз папа уехал, можно, он поспит со мной сегодня? Он такой милашка! – и умоляюще уставилась из-под отросшей чёлки в добрые бабушкины глаза.

– Можно, – согласилась бабушка, улыбаясь, но добавила уже строже: – Только прибери здесь, и пойдём спать.

На пятилетие Марусе купили новую двухэтажную кровать. На втором этаже поселились куклы, а на первом спала она сама. Бабушка сшила ей розовые кисейные занавески. На ночь их задвигали, и Маруся спала, как настоящая принцесса – в сказочном домике.

Забравшись в постель, они долго пели песенки – внучка учила их к новогоднему утреннику в детском саду. Бабушка вязала, Маруся обнимала старого зайца.

– Расскажи сказку! – потребовала она, улеглась на левый бок и приготовилась слушать.

– Что-то у меня голова разболелась, может, сегодня обойдёмся без сказки? – попросила бабушка, голос её звучал чуть глуше и грустнее, чем обычно.

– Ну, баба! – вскрикнула Маруся. – Хочу сказку!

– Хорошо, расскажу. Только схожу, таблеточку выпью, а ты меня подожди.

Бабушка ходила долго и почти неслышно, надеясь, что внучка заснёт раньше. Но ничего не вышло – Маруся ждала.

– Рассказывай! – потребовала она, когда бабушка наклонилась к ней, чтобы проверить, спит она или нет.

– Ладно, – вздохнула бабушка, – только сказка эта будет не волшебная, а про обычную девочку.

– Хорошо, – с важностью согласилась внучка, – я разные сказки люблю.

Бабушка села рядом, погладила Марусю по голове и начала рассказывать.

Жила-была девочка Катя, и была у неё лучшая подружка – Лина.

И это не ошибка – не Лена, а именно Лина, а полностью Аделина. Ни у кого в их деревне не было такого имени, только у Катиной подруги.

– Потому что мать у неё из Мордовии была, – ответила Кате бабушка, когда та спросила, откуда взялось такое странное имя.

Линин отец жил далеко-далеко, в городе со смешным названием Горький. А мамы у неё не было, поэтому и жила Катина подружка с дедом Серафимом и бабушкой Мариной.

– Девочку звали, как папину маму? – перебила рассказ внучка. – Это про неё сказка? Про то, как она уехала на северный полюс посмотреть на белых мишек, когда папа был маленький?

– Нет, моя хорошая, – ласково пробормотала бабушка, поправляя одеяло, – сказку, как твоя вторая бабушка уехала, я не знаю. Пусть тебе её дедушка Егор расскажет.

– А вторую девочку так же, как тебя, звали? – не унималась внучка.

– Да. В сказках разные бывают имена, как у обычных людей, а имя Катя вообще часто встречается, – подтвердила бабушка, и спицы, которые до этого лежали у бабушки на коленях, снова быстро-быстро замелькали в её руках. – Слушай!

– На дружбу они попросту обречены! – громко заявила Линина бабушка, когда они впервые встретились, – так же, как и мы.

Неизвестно, повлияла ли дружба бабушек – те стали подружками во время долгого пути в Сибирь, куда их обеих сослали, потому что их признали кулацкими дочками. Но девочки, как только встретились, так сразу и подружились, и разногласий у них не возникало.

В подружке Катю восхищало всё. Ей нравились Линины чёрные чуточку раскосые глаза, её длинные смоляные волосы, а уж то, как баба Мара – так все звали бабушку Марину – заплетала ей косы в «корзинку», сначала две обычных косы, а потом подвязывала их крест-накрест, вообще приводило Катю в восторг.

Может быть, потому что её саму всегда стригли коротко. Ведь она категорически не любила расчёсываться. Но после знакомства с Линой твёрдо решила отрастить волосы – и отрастила, только потом поймала вшей, и её снова остригли.

От Лины Катя впервые узнала, что такое массажка. Оказалось, что ей расчёсывать волосы гораздо удобней, чем обычной расчёской. Она же научила Катю пририсовывать руки и пальцы человечкам на картинках, а ещё заплетать ленты в косички так, чтобы те не слетали, переодевать кукол и пускать мыльные пузыри из бумажной трубочки.

Вместе они гуляли, вместе лазили по чердакам и по подвалам, вместе ходили обследовать заброшенную баню за околицей, вместе провожали коров в поле. Даже корова Лины казалась Кате самой прекрасной коровой на свете – у неё был такой необычный светло-серый окрас, какой бывает у норковых шапок.

Дома Катя часто представляла, что Лина её старшая сестра, и родители не возражали. Когда Лина пошла в школу, Катя очень тосковала и, чтобы унять тоску, каждый день встречала подругу после занятий, вместе с ней учила уроки и с нетерпением ждала следующего года, чтобы ходить в школу вместе.

Летом Лина научила её игре в дочки-матери – Катя приносила кукол из дома, потому что у неё их было много, а Лина доставала кукольную посуду – белую, пластиковую, украшенную простеньким узором, но девочкам он казался очень красивым.

А потом Кате исполнилось семь, и отец привёз ей в подарок набор посуды. Там были кастрюли, сковородки, ложки, тарелки, вилки – всё сделанное из алюминия, блестящее, и всё как настоящее. Первым делом Катя проверила игрушечную кастрюльку, вскипятив в ней воду.

Это был восторг!

А ещё отец привёз ей зайца – жёлтого, как одуванчик, с длинными висячими ушками, в серых штанах. Глазки у него были чёрненькие маленькие, нос – розовый, а на шее висел блестящий кулон на верёвочке.

Не влюбиться в него было невозможно.

Прихватив с собой все свои богатства, Катя побежала к любимой подружке. Они всегда играли у Лины в огороде, в той части, что днём оставалась в тени, там и устроили на завалинке дома кухню. Варили суп в новых кастрюльках – для этого набирали воду в бочке для полива и бросали туда головки от одуванчиков.

Катя узнала новый важный секрет – если разделить стебель одуванчика на четыре части и подержать в воде, он скручивается и получается смешная кудрявая шапочка.

Кукол и зайчика они усадили за самодельный стол и угощали разными кушаньями с новых тарелок.

А потом пришла бабушка и забрала Катю. Она очень спешила, потому что надо было доить корову, поэтому собрать игрушки у Кати не получилось. Бабушка не стала её слушать – прикрикнула и поторопила домой. Катя только и успела – издалека бросить прощальный взгляд на сверкающие тарелки и на кукол, чинно сидящих за обедом.

Так Катя оказалась дома – без игрушек.

– И куда ты дела папины подарки? – спросила мама, едва она зашла в залитый закатным светом двор.

– Они у Лины остались, – промямлила Катя, непонятно почему чувствуя себя виноватой.

Мама очень сильно раскричалась на Катю, потому что подумала, что Катя их потеряла – с ней это часто случалось, но никогда не терялось так много.

Чтобы восстановить мир в доме, отец пошёл с ней к подруге забирать пропажу.

– Спит твоя подружка! – объявила баба Мара, но в огород её пропустила. Отец, тоже хорошо знал семейство бабушкиной подруги, поэтому остался поболтать на крылечке возле дома.

Довольная Катя бегом рванула к уголку, где стоял их столик, и остановилась, словно ударилась о невидимую стену.

На столике не было ничего – ни кастрюлек, ни сковородок, ни ложек, ни вилок блестящих, сделанных, как настоящие, не было пушистого жёлтого зайчика и даже её старых кукол не было.

Она не поверила собственным глазам.

На всю жизнь запомнила она этот момент.

Солнце уже село, и воздух сделался серым, как остывшая печная зола, и таким же холодным. Вокруг летали комары, похожие на большие чёрные пушинки, а отец о чём-то разговаривал, там во дворе – они даже смеялись. Катя же топталась перед опустевшим столиком и не знала, что делать.

Потом отец отворил калитку и велел ей скорей идти домой, а она не могла сдвинуться с места. И объяснить, куда делись игрушки, не смогла. Рассерженному отцу пришлось тащить её домой за руку. Она упиралась изо всех сил, так что после них осталось две, пропаханных её сандалями, борозды.

Попало Кате очень сильно. Не столько за потерянные игрушки, сколько из-за неприятных минут, что пришлось пережить отцу, объясняясь с родственниками Лины. Её впервые в жизни поставили в угол и оставили без ужина. Катя долго рыдала в этом самом углу, не понимая, за что её наказывают, и постоянно повторяла, что игрушек она не теряла, они остались в огороде у подружки, чем злила родителей ещё больше. Так и уснула там, в тёмном углу, совершенно выбившись из сил.

Потом был ещё один поход к хмурому дому, долгие разговоры и злые лица взрослых, бесплодные поиски возле дома. Кате даже разрешили зайти в дом и искать там. Но что она могла найти в чужом доме? Походила, озираясь, по комнатам, и ничего не нашла. Она очень надеялась на Линину помощь, но подруга отсутствовала, а бабушка Марина наотрез отказалась говорить, где она.

О том, что подружки у неё больше нет, Катя ещё не знала.

Игрушки так и не нашлись. Бесконечно долгое время Катя провела под домашним арестом – за обман. Она пыталась доказывать, что это неправда, но дома её не слушали и сердились.

Когда арест закончился, Катя первым делом побежала в гости.

В дом подруги её не пустили, и играть не разрешили.

– Пошла прочь, лгунья! – крикнула баба Мара сквозь приоткрытую дверь и захлопнула её перед Катиным носом.

Весь мир вдруг сделался таким же серым, как был в тот вечер, когда Катя обнаружила, что игрушек нет. Сумерки поглотили всё – радость, общение, интересы. Теперь Кате нечем было заняться. Новые игрушки пропали, подруги не стало, родители сердились и с ней не разговаривали. Она бесцельно бродила по улице, а серый воздух давил на плечи, лишая всех чувств, кроме недоумения.

Тогда и появилось развлечение – перебегать дорогу перед мотоциклами. Это было страшно до жути! Бежать, когда завывающее железное чудище несётся прямо на тебя. Но это же было ужасно весело. Она доказывала миру что-то, но не знала что.

А ещё её необузданная храбрость вызывала восхищение у соседских пацанов. Они-то трусили! Возможно, потому что боялись родителей, а Катя ничего не страшилась. Знала, что далеко не каждый решится жаловаться её отцу на поведение дочери.

И действительно, ни один из взрослых, кто стал свидетелем Катиных «подвигов», не сказал её родителям о том, что происходит на дороге, неподалёку от их дома. Некое проклятие повисло над Катей, не позволяя ей вырваться. А потом стало поздно.

За рулём мотороллера оказался десятилетний пацан – он не сумел отвернуть и сбил Катю.

Единственное, что она ощутила – полёт. А испугалась потом, когда, лёжа на руках у матери, увидела, как отец пинает несчастного мальчишку и его мотоцикл. Выражение лица у отца было просто зверское.

Мальчишку от избиения спасли его родители, а к Кате приехала скорая.

Отец качал её на руках, а она ревела больше не от боли, а от страха.

Мальчишка сказал, что она перебегала дорогу. Отец, разумеется, не поверил, но бросился к ней за подтверждением.

Катя хотела сказать правду. Но искажённое яростью лицо отца, его рёв – он оглушил её сильнее, чем гудение мотороллера. Ужас, написанный на лице несчастного мальчишки, его родителей, на лице Катиного брата и его друзей, воспоминания о том, как её наказали за игрушки, когда она не была виновата – всё это слилось в огромный ослепляющий ком страха.

И она солгала. Впервые солгала осознанно, понимая, что делает. Страх шептал ей – нужно спасать себя. Воображение рисовало, как взбешённый отец набрасывается на неё…

Она защищалась, как могла.

– Я стояла на краю дороги, а он ехал, – лгала она, глотая слёзы.

– А как же он сбил тебя, доченька? – ласково спросил отец.

– Не знаю… Мотоцикл прыгнул и стукнул меня… – продолжила она обманывать, пока доктор осматривал её спину.

– Он просто не справился с управлением, – сделал вывод отец, – мотоцикл тяжёлый, а он сопляк совсем.

Рана оказалась страшной только на первый взгляд, доктор намазал её вонючей мазью из тёмной стеклянной баночки, приложил повязку, заклеил её пластырем и уехал.

Отец успокоился и допросил Катиного брата и его друзей. Те полностью подтвердили Катину версию. Наверное, потому что понимали, что с ними будет, если родители узнают об их совместных проделках.

Родители мальчика вначале поверили ему, но, когда услышали свидетельство пацанов, вынуждены были сдаться.

Так Катя узнала, что если соврать и настаивать на своей лжи, то люди либо поверят тебе, либо ничего не смогут сделать. Ведь и она ничего не смогла сделать, хотя совершенно точно помнила, где остались её игрушки, когда она уходила от подруги.

Против лжи ничего не мог сделать и мальчик Сашка, который сбил её. Только и смог, заехать ей по уху, когда она призналась ему, что соврала нарочно, чтобы спастись от наказания, да и то не в полную силу.

Катя тогда заплакала, но не от удара, а от того, что было обидно и за него, и за себя. Он же не понял, почему она плачет, и принялся её утешать.

После происшествия дома всё стало так, как было до скандала из-за игрушек. Она снова обрела полную свободу. И более того, у неё появилась тайна – о ней знали только она и Сашка. Он пообещал ей, что никому не расскажет правду – про то, как всё на самом деле было с мотоциклом, но взамен потребовал, чтобы она больше никогда не перебегала дорогу. И теперь он везде ходил с ней – к мотоциклу его не подпускали, – контролировал.

Однажды, когда он заболел, она снова бродила по улицам одна и скучала. Ноги сами принесли её к знакомому двору.

Они все были на улице и убирали дрова – дед Серафим, баба Марина и Лина. И Катя видела, как обрадовалась Лина, когда её увидела. Но перейти дорогу и подойти ближе не успела.

– Не подходи сюда! – крикнула баба Марина, с трудом разогнув спину.

– Почему? – удивилась Катя. Она давно позабыла о своей обиде и не думала, что у других может быть иначе.

– Нечего тебе здесь делать, обманщица! – отрезала Линина бабушка, и так резко отвернулась от Кати, что её красная юбка буквально взлетела над землёй.

– Ну, бабушка… – захныкала Лина.

– Не смей канючить! Дружить с этой вруньей ты не будешь!.. – закричала та, но договорить она не успела.

В первый раз, услышав обвинение в обмане, Катя так растерялась, что ничего не смогла ответить. Теперь же она стала совсем другим человеком.

– Я не обманщица! – возмутилась Катя, не дав старухе договорить. – Вы сами обманщица! Вы всё наврали про мои игрушки! Это вы их украли, а теперь врёте! – кричала она изо всей силы. – Я всем расскажу, что вы врёте! Вы злая, жестокая, мерзкая старуха! Баба Яга! Кикимора!

– Ах, ты!.. – крикнула баба Марина и швырнула в неё поленом, что собиралась положить в поленницу.

Катя увернулась и отбежала подальше.

– Врунья! Старая карга! Воровка! – кричала она, наслаждаясь внезапно свалившейся на голову свободой.

Ощущение было такое же, как перед мотоциклом, даже лучше.

Наслаждаясь победой, она вприпрыжку побежала к дому.

– Не приходи сюда больше! – услышала она вслед, но даже не оглянулась.

– Вот так и закончилась наша дружба. Что я делала бы, если бы не твой дед Сашка, не знаю, – горько выдохнула бабушка. – Жаль, что мы так и не поговорили ни разу с твоей второй бабушкой, когда стали взрослыми. А теперь её нет. И мне даже некому сказать, что я отдала бы все свои игрушки, лишь бы вернуть то, что мы потеряли.

Бабушка промокнула платочком покрасневшие глаза и осторожно забрала зайчика у спящей внучки. Подошла к подоконнику и усадила его. Вместе они долго смотрели на крутящиеся волчком вихри.

Об опьянении

Родители у меня атеисты, точнее агностики.

Но когда бабушка решила нас с братом окрестить – не возражали. Нас только спросили: согласны мы или нет? Ещё бы мы не были согласны! Когда бабушка купила нам новенькие блестящие крестики и обещала пирогов с изюмом напечь в честь нашего крещения.

Церкви тогда в нашей деревне не было. Батюшка приезжал время от времени, проводил обряды и уезжал. Бывал он редко, поэтому поселковый клуб на время визита превращался в храм, а потом продолжал работать дальше.

Нас с братом это не смущало, нам всё было интересно – и тоненькие коричневые свечки, и яркие картинки, косо развешанные на стенах, и блестящая посуда…

Появления батюшки мы ждали больше всего. Как же! Мужик в платье – диковина, да ещё и волосы длинные. Батюшка оказался ростом чуть выше нашей бабушки, худенький, сильно сутулился. Самое странное – он был пьяный!

Пьяных я в ту пору на дух не выносила, осуждала всячески и за версту определяла, трезвый человек или нет. Родственники моей способностью очень гордились и даже хвастались перед сельчанами. Поэтому меня довольно часто проверяли, но ни разу я не ошиблась. Я даже могла определить, выпивал человек накануне или нет.

Поэтому, когда после обряда я объявила родне, что батюшка был пьяный – они только переглянулись, но спорить не стали, перевели разговор на другое.

Но ни компот, ни бабулины пироги, ни даже подарки не смогли отвлечь меня от недоумения, что свербело внутри и требовало выхода.

Ведь на ту пору я уже знала, что священник – это святой человек, а значит, пить ему нельзя. Его поступок вызвал у меня такое сильное возмущение, что даже родственники, мирно распивающие чаи, когда рядом происходит такое безобразие, сделались мне отвратительны.

Я отпросилась гулять.

На улице бурлила весна. Сугробы уже сменились огромными лужами. В другой день я принялась бы измерять их глубину. Но в тот не могла.

Солнечные лучи пряжей медового цвета окутывали дома, заборы, столбы, облака любовались своим отражением в лужах, ветер ластился как щенок, а я бродила по улицам, и окружающая красота возмущала меня. Никак мне не удавалось понять, почему человек лжёт самому великому и всемогущему Богу, и ничего не происходит.

А потом я снова оказалась возле клуба – батюшка стоял на улице, опираясь на забор, и выглядело это так, как будто он стоит на попавшем в шторм корабле, тогда как вокруг царил полный покой.

«Пьяница!» – закричала я, не выдержав вскипевшего во мне гнева.

Батюшка оторвал взгляд от земли и посмотрел на меня – глаза у него были совершенно белые, пустые и страшные.

«Не пил я, девочка», – проговорил он еле слышно, с силой выталкивая из себя каждый слог.

«Врёте…» – я подошла совсем близко, чтобы лучше слышать его.

«Матушка у меня умерла. Не пил я…» – сказал он так, что я сразу поверила, и пошёл в другую от меня сторону, придерживаясь за стенку клуба.

До самого заката я топталась возле клуба, в надежде снова увидеть батюшку и попросить прощения, но он больше так и не показался.

Вот так я и узнала, что люди бывают пьяными – от горя.

Об одном жалею, что так и не решилась рассказать родственникам, где гуляла допоздна и что узнала.

Об уродстве

В нашем доме собак всегда было много. Чуть больше, чем у других деревенских, потому что отец толк в лайках знал, и много лет их разводил. Но мне всегда хотелось иметь свою, чтобы она выбрала хозяйкой именно меня.

– Держи, дочь! Вот тебе пёс, – объявил отец, вытаскивая из-за пазухи серое и скулящее существо. Несколько минут я молча смотрела на маленького уродца. Первое, что бросалось в глаза – непомерно большие передние лапы, вывернутые так, что получалась буква «о». Огромная круглая голова и тревожные глаза цвета кедровых орехов – назвать это убожище щенком получалось только с большой натяжкой. Даже цвет шерсти и тот – неладный, такой же, как у свинцовых бляшек – из них мальчишки делали грузила на удочки.

Чудовище немедленно сделало жёлтую лужу размером больше себя и противно заскулило.

– Ну вот! Напрудил! – объявил отец. – Вытирай давай, и корми питомца.

Так называемый питомец не ел, а жрал – хватал суп из миски, будто его неделю не кормили. Наелся так, что пузо превратилось в уродливо раздутый бурдюк, и принялся скулить. И, прежде чем я сообразила, в чём дело – нагадил.

Так и началась моя каторга. Мне приходилось кормить его пять раз в день, а убирать ещё чаще.

– Он наполовину волк, должен жить на улице, – заявил отец, оставив без ответа мой вопрос: «Зачем мне этот кошмар на ножках?».

Чтобы его не обижали взрослые собаки, и он не замёрз – на улице стоял февраль, а февраль в Сибири лютая зима – щенка поселили на сеновале, выгородили закуток. Мне приходилось пять раз в день забираться по ледяной лестнице и кормить нежеланного питомца. Каждое утро, спросонья, на холоде и в потёмках карабкаясь наверх, я втайне надеялась, что ночью он замёрз.

Но щенок не только не умирал, но даже рос, становясь всё уродливее и уродливее, хотя мне казалось, что это невозможно.

Когда я возвращалась из школы, он уже сидел на самом краю сеновала и непрерывно скулил. Замолкал, только когда получал еду. Меня гнали к нему с кормёжкой, едва я успевала забросить портфель в дом. Как только еда в миске заканчивалась, а заканчивалась она в любом случае, потому что он ел до тех пор, пока хоть что-то было, скулёж начинался снова.

Пару раз он падал с сеновала, и с каждым падением я надеялась, что это всё…

Назло всем, кто его недолюбливал, он всё-таки вырос. Неприглядный щенок превратился в довольно безобразную собаку. Холкой ниже моего колена, но зато в груди шире отца. Лапы так и остались кривыми, хотя и не так сильно, от благородства лаек ему достались торчащие уши и хвост колечком.

Имени у него так и не было. Чуть больше чем за год я смирилась с тем, что мне придётся кормить и ухаживать за псом до конца его жизни, но кличку ему так и не придумала, потому что не хотела. Впрочем, необходимости не было, стоило мне только выглянуть из дома, криволапый оказывался рядом, заглядывал в руки в поисках вкусненького.

Как мне и хотелось, псина хозяйкой признавала только меня, и даже отца не очень-то слушалась. Подобрав волчьего вымеска – хозяева выбросили его на помойку – отец надеялся, что из него получится хороший охотник. Но после первой же охоты стало ясно, что это не так. Оказалось, что уродец боится резких звуков. Услышав в первый раз выстрел, он позорно бежал, забыв хозяина, и с тех пор бросался наутёк, как только видел, что кто-то вскидывает ружьё. А во время грозы выманить его из будки не получалось даже сосисками.

Разочарованию отца не было предела. После неудачной охоты пса окончательно закрепили за мной. Безобразный серый монстр сопутствовал мне всюду – бегал за мной даже в школу. Отсыпался под школьным крыльцом, пока я училась.

Благодаря сопровождающему от меня шарахались не только посторонние люди, но даже друзья и одноклассники, потому что стоило ко мне прикоснуться, уродец тут же начинал скалиться.

Однажды на стадионе, когда мы играли в волейбол, одноклассник, шутя, замахнулся на меня и немедленно оказался в пыли. Коротколапая псина умудрилась с разбегу обрушить его на землю, ухватила за воротник куртки возле горла и трепала – больше для проформы, но до тех пор, пока я его не оттащила.

С тех пор на меня не только никто не замахивался, но даже приближаться не спешил. Это раздражало до жути. Не очень-то приятно, когда твоей единственной компанией оказывается уродский серый пёс.

От намерения запирать его пришлось отказаться после первой же относительно удачной попытки.

Закинув кусок батона в его будку, я закрыла выход мучителю при помощи неподъёмной старой тумбочки. Торжествуя, пошла в школу. Через три минуты он меня догнал, заглянул в глаза, махнул пушистым хвостом и потрусил рядом. После этого его стало невозможно подманить к будке даже колбасой, которую он любил больше конфет.

Моей ежедневной обязанностью помимо прочего были и походы за хлебом. Чтобы сократить дорогу, ходила я через длинный переулок, зажатый между огородами. Брала с собой плеер, надевала наушники и отключалась от окружающего мира. Ноги сами несли меня по натоптанной дорожке, а я наслаждалась.

Как бритый подошёл ко мне, я не заметила. Да и вообще заметила его, только когда он выдернул из моих ушей наушники. Настолько удивилась, что даже не испугалась. Все в деревне знали, что подходить ко мне небезопасно, поэтому поведение незнакомца ввело меня в ступор.

Он что-то сказал мне, но я не расслышала, потому что пыталась понять, куда делся пёс – его нигде не было видно. Припомнила, что он гонялся за полёвкой.

Оглядываясь по сторонам, обратила внимание, что мужик встал так, чтобы помешать мне вернуться назад, а впереди маячил ещё один доходяга в точно таком же спортивном костюме, как и у первого.

Именно их одежда и напугала меня. А не то, что ко мне обращаются незнакомцы. У меня довольно часто спрашивали о наших собаках или об отце, и ещё чаще передавали ему приветы. А вот вид одинаковых застиранных блёкло-серых одёжек заставил содрогнуться. Сразу же вспомнилось, что где-то за лесом, километрах в шестидесяти – зона. Всплыли в памяти рассказы о беглецах и слухи, передаваемые шёпотом, о том, что бывает, если оказаться у них на пути.

– Куда спешишь, красавица? – повторил бритый и улыбнулся, обдав меня запахом давно не чищеных зубов. Зубы у него были жёлтые, но ближе к корню становилась почти чёрными, а глаза какие-то стеклянные. Я чётко видела, как в них отражается трава и серые доски забора, но не видела зрачков, и не могла понять их выражения.

– «Не паникуй, держись максимально спокойно…» – всплыли в голове наставления родителей. К сожалению, я слушала их не слишком внимательно.

По обе стороны от нас тянулся высоченный забор, отгораживающий картофельные поля, их ещё не начали пахать. Проулок делал несколько изгибов, поэтому увидеть происходящее можно было, лишь войдя в него. А ходили по нему нечасто, жители нашей улицы или те, кому нужно было в наши края, а уж в разгар рабочего дня…

– На субботник иду, будем улицы убирать, – соврала я.

Лицо бритоголового затуманилось на миг, но тут же просветлело.

– Что-то я не видел никого, – снова заулыбался он. Улыбался он так сильно, что губы его натягивались и белели, что бросалось в глаза по сравнению с землистой кожей.

– Рано ещё, наверное, – пожала я плечами, стараясь выглядеть как можно беззаботнее. – У колодца у старого договорились собраться. Вы что, никого не видели, когда проходили?

Шагнула вперёд, в сторону второго, молясь про себя, чтобы мужик мне поверил. Надеялась, что, услышав, что должен собраться народ, они оставят меня в покое.

– Никого не было, – задумчиво протянул он, но останавливать меня не стал и зашагал рядом.

Старый колодец притаился за черёмухами в тупичке между огородами. Пользовались им редко, потому что таскать воду было далеко. Прятался он в небольшом сарайчике, который запирался на засов, чтобы мелюзга не могла к нему подобраться.

Шагали мы неспешно, словно на прогулке, и молча. Псина моя обогнала нас, и убежала вперёд, что-то вынюхивая в траве. Увидев его, я чуть не вскрикнула, надеясь, что он мне поможет, но этот паразит снова обманул ожидания, проскочил мимо, не обратив на нас никакого внимания. От обиды защипало в горле, а перед глазами заплясала радужные искры.

– Собачек боишься? – спросил мой нежеланный спутник, подметив мою реакцию.

– Не, не боюсь, – отмахнулась я, – просто таких уродливых ещё не видела.

– М-да, страхолюдная шавка! – подтвердил он и махнул товарищу. – К колодцу идём. Малая говорит, субботник будет. Поучаствуем, – ответил он на недоумевающий взгляд товарища, и ухмыльнулся так, что я поняла, что он ни на секунду мне не поверил.

Второй мужик казался точной копией первого. Такой же худой, сутулый и непроницаемый, только он не улыбался, и кисти рук, торчащие из коротковатой мастерки, были настолько разукрашены рисунками, что казались синими.

Теперь мы шли втроём. Совершенно спокойно, не спеша – со стороны никто даже не заподозрил бы, что что-то не так.

Я вышагивала в центре, мужики отставали на полшага. Спиной я чувствовала, что они переглядываются, и понимала, что стоит мне дёрнуться, меня тут же схватят.

Единственной моей надеждой был колодец. Ведь чужаки не могли знать, что несколько досок задней стенки сарайки держатся на одном гвозде. Через неё я могла бы проскочить в огород моей одноклассницы и попытаться добежать до их дома. Если не добежать, то хотя бы поднять шум, на который обязательно кто-то должен был выглянуть.

Вот я и шагала неспешно, будто действительно шла на субботник. А когда мы оказались возле колодца, рядом с которым в тенёчке лежал мой пёс, сделала вид, что удивлена.

– Странно! Никого нет, – пожала я плечами, – скоро подойдут, наверное. Хотите водички попить? – спросила я, пытаясь открыть дверь.

Руки тряслись так, что засов никак не поддавался.

– Давай помогу, – двинулся ко мне первый. Судя по вальяжности его движений, он ничуть не сомневался в том, что деваться мне некуда.

Проклятый засов никак не сдвигался, слёзы бежали по лицу сплошным потоком, и я не видела уже ничего. Поэтому момент прыжка пропустила. Только услышав хруст и крик, больше похожий на рёв зверя, чем человека, оглянулась.

Первый мой преследователь лежал на траве, обеими руками держась за пах. Из-под его пальцев на траву выплёскивалась алая жидкость.

Тут засов, наконец-то, поддался, и я, завывая не хуже вопящего мужика, ломанулась внутрь.

Как проскочила сквозь дыру и добежала до соседей, я не запомнила. Способность видеть и воспринимать окружающее вернулась ко мне в «санитарке», так у нас называли машины скорой помощи. Меня трясло, как эпилептика, а врачиха пыталась заставить меня выпить лекарство.

В больнице меня продержали три дня. Там я и узнала, что мужики действительно сбежали с зоны, и что мой уродец одному порвал бедренную артерию, а другому прокусил правую руку и бок, когда тот пытался его зарезать.

Напрямую мне никто ничего не говорил. Психологов тогда не было, и лучшей политикой считалось, как можно быстрее о плохом забыть. Но между собой шептались. И восхищались собачьей прытью.

Я восхищаться не могла, стараясь произошедшее не вспоминать, но понимала – нелюбимый мною уродец меня спас. Много думала об этом. И о том, как я к нему относилась.

После выписки моё семейство встречало меня полным составом, включая пса, которому я хотела дать имя Верный, но передумала и назвала просто – Серко. Как и всегда, он умудрился обогнать всех, чтобы деловито обнюхать мне руки в поисках угощения.

О самой-самой первой

Моей первой книгой была детская энциклопедия.

Именно по ней я научилась читать. Ещё до школы и самостоятельно.

Любимый мой раздел – великие географические открытия.

Америго Веспуччи, Христофор Колумб, Фернандо Магеллан, Васко да Гама – вот кто занимал мои мысли, когда я ходила в детский сад.

Я терроризировала родителей с чтением, пока не выучила статьи про них наизусть.

А потом "читала" всем желающим.

Это был специальный аттракцион. Меня усаживали перед гостями, давали мне книгу в руки, которая, со слов родителей, была чуть меньше меня, и разрешали читать. И я «читала», зорко наблюдая за гостями, нравится им или нет.

Все оставались довольными – я угощениями, родители – тем, что им есть чем похвастаться, гости... Не знаю, были ли довольны гости, но без впечатлений они точно не оставались. Никто из нашего дома не уходил не шокированным.

Я была настоящей дочкой географа.

Каждое утро я открывала книгу – меня невозможно было увести в садик, если я не успевала «почитать» – и представляла, как плыву на «Санта-Марии» рядом с Христофором открывать Америку.

Или с Магелланом вокруг Земли. Или с Афанасием Никитиным за три моря.

Я грезила морями, путешествиями и открытиями.

Я до сих пор помню своё разочарование, когда отец сказал, что все материки на Земле уже открыли.

Эти бородатые гады украли мои лавры! Даже хуже – они украли то неведомое, что я должна была найти и открыть.

Этого я им никогда не прощу.

Но зато благодаря им я научилась читать – целыми словами.

Потом учительница в школе чуть не рыдала, пытаясь объяснить мне, что надо читать по слогам.

Представляете – взрослая тётка, а читает по слогам?!

Единственное, что мне не разрешали родители – брать книгу с собой в кровать.

Потому что она была большой и не умещалась у меня под подушкой.

Но я очень хотела.

Это была такая страсть, когда расставаться с объектом увлечения было горше горького. Но нас разлучали.

Поэтому я похитила у бабушки справочник по внутренним болезням и спала с ним.

Когда преступление раскрылось, бабушка смеялась до слёз.

Мне пробовали давать детские книги, но там было так мало слов... Чтобы их прочитать, мне нужно было минут десять.

Отцу пришлось пожертвовать своими карточками с фотографиями редких животных и растений.

А потом я, опять же со слов родителей, "прочитала всю детскую библиотеку".

И на этом не остановилась

Я всё ещё читаю при каждом удобном случае. Но свою самую первую, самую яркую, самую любимую книгу запомнила на всю жизнь.

О любви внезапной и бесконечной

Все любви и даже любови начинаются по-разному.

Где-то это уже было.

Но хорошие слова не грех и повторить.

Столкновение с предвечной и внезапной случилось, когда мне исполнилось пять.

Вообще, судя по всему, пять лет – возраст великих потрясений. Во всяком случае, у меня было так. Они шли одно за другим... Ещё не делая из меня человека, но щедро бросая семена, что проросли спустя долгие-долгие годы, совершив меня тем, кем никогда не смогут быть другие.

Разумеется, была весна.

Любовь и весна ходят рука об руку, даже если на улице трещит морозами январь, ярится ветрами февраль или тянет дни в тёмный мешок стужи декабрь.

Вечером, когда иссякала дневная работа, а сумерки делали мир серо-чёрным, в доме у дедушки и бабушки собирались настоящие сектанты. Может, и не сектанты, но идолопоклонники точно.

Прямоугольный идол целый день стоял укрытый белым полотном в углу, так же как иконостас. Только иконы были справа, а телевизор слева. Днём он никого не тревожил. Но вечером дедуля снимал с него покров, включал в розетку, расправлял усики антенны...

Начиналось кино. Чёрно-белое. Но белого там было так же мало, как в сумраке, что витал вокруг.

Свет, льющийся с экрана, объединял всех, кто приходил вечерами к нам в гости, в единое целое. И они все – бабушка, дедка и бабушкина двоюродная сестра баба Маша, и бабулин брат дед Ваня, и его жена баба Катя, и друзья дедушки и бабушки из дома, что наискосок через улицу, дед Володя и баба Настя Мармазьяны – не дыша, сидели по несколько часов у экрана...

Пока взрослые смотрели кино, я изучала их. Пыталась понять, почему они так торжественны и сосредоточены. Бабушка – садилась к телевизору с вязанием. Носки, варежки, шапочки возникали из ниоткуда, лишь по мановению тонких блестящих палочек, которые бабушка называла не волшебными, а спицами.

Дедушка устраивался возле печки, на пол, расстелив старый тулуп овчиной кверху. А стул он укладывал спинкой на пол, отгораживался от мира торчащими вперёд ножками. Так и лежал, подперев голову руками, зорко следя за фильмом из-за своеобразной баррикады. Я как-то спросила, зачем он так, но дедка только пожал плечами и промолчал. Бабушка потом, когда он не слышал, объяснила, что он так привык на войне. При этом вздыхала и просила, чтобы я не тревожила дедушку, и глаза её, итак, небольшие, прятались в морщинках, словно прятались от горя, что им пришлось видеть.

Баба Маша, самая худенькая из всех, часто вздыхала, крестилась и промокала глаза краем платка. Это получалось у неё с особым непередаваемым шиком. Ничем не хуже, чем у артисток. Один платок всегда покрывал её голову, а второй, пуховый, плечи. Баба Маша всегда мёрзла, поэтому бабушка усаживала её на диван, в дальний от сквозняков угол, и давала ряднину, закутать ноги.

Дед Володя и баба Настя Мармазьяны были самой уморительной парой, которую я могла тогда представить. Стоило взглянуть на круглую плешь деда Володи, окружённую длинными седыми космами – они торчали вокруг головы колоколом, отчего его лысина казалась барышней в кринолине – и становилось смешно. А баба Настя очень любила блестящие вещи и украшения. Поверх одежды она всегда одевала бусы, всякие разные по размеру и всех оттенков красного – от кораллового до пурпурного. Это тоже казалось комичным, потому что никто так не носил, а мама говорила мне, что в выборе украшений главное – умеренность.

Дед Ваня, бабушкин брат, всегда приходил в пиджаке и шляпе. Если было холодно или ветрено, он натягивал шапку прямо на шляпу. И часто жаловался мне, что хотел бы одеть сковороду, а баба Катя не даёт. Баба Катя – это его жена. Она носила очень крупные золотые серьги-кольца и очень гордилось ими. Поэтому повязывала платок вокруг головы, как косынку, узлом вперёд, так, чтобы мочки ушей было видно.

Рекламы тогда не было. И до окончания фильма никак нельзя было отвлечься.

Мне не разрешали пить воду перед сеансом, и обязательно отправляли в туалет. Без этого к просмотру не допускали. Я потом долго думала, что в телевизоре есть волны, от которых люди могут описаться. И запугивала младшего брата, пока меня не разоблачили родители.

Что мы смотрели, я не помню. Я развлекалась тем, что перебиралась с рук на руки. Помню, что за фильм успевала пересидеть у всех, и мне это очень нравилось.

Но...

Однажды оно всегда случается – это самое «но».

С экрана в мою жизнь ворвался фильм о Джен Эйр.

Я вспоминаю его обрывками. Высушенными временем чёрно-белыми снимками. Карандашными иллюстрациями в потрёпанных книгах. Фигурками театра теней.

Джен убегает

Пытается обменять перчатки на хлеб.

Страшная тётка в доме мистера Рочестера.

Пожар!

Когда был пожар, я напугала дедушку и бабушку рыданиями, потому что мне стало очень жаль мистера Рочестера.

Ещё я помню свадьбу после того, как Джейн вернулась к нему.

А ещё я помню своё бесконечное ликование, когда они оказались рядом.

Я так радовалась, что насмешила всех взрослых. Кто-то обронил – любовь.

В темноте, освещённой экраном телевизора, оно прозвучало колокольным звоном, возвещающим великую отраду.

Отпечаталось во мне, ощущением глубокой счастья за двух людей, что страдали и нашли утешение. А ещё радостным волнением родных. И отзвуком внутри, что породило вроде бы простое слово.

Вспорхнуло с чьих-то губ и улетело – к небесам. Но пока было с нами, мы все были немножко не такими, как всегда. Мы были лучше, добрее, счастливей и светлей. Всё благодаря одному слову.

– А что это? – немедленно спросила я. По всегдашней привычке – спрашивать.

– Подрастёшь, узнаешь, – пообещала бабушка, погладив меня по голове.

Лица я не видела, но голос звучал улыбкой.

Гости отодвигали стулья, с кряхтеньем поднимались, потягивались, готовились расходиться.

Бабушкин пёс радостно облаял компанию в приоткрытую дверь дома, чтобы хозяева знали, что он на страже. Сырой и прохладный воздух позднего вечера быстро очищал дом от дыхания.

– Вот пойдёшь в школу, запишут тебя в библиотеку, будешь книжки читать... – поддержал из темноты невидимый дедка.

– Да, да. А сейчас быстренько спать! – прервала поток обещаний бабушка.

Меня закинули на постель, что была устроена на печи.

Я заснула, прежде чем меня укрыли одеялом.

«Читать! Школа! Библиотека!» – звенело в моей голове, пока она ещё не оказалась на подушке.

Никто ещё не знал об этом, но цель была поставлена.

Осенью, несмотря на сопротивление родителей, ведь мне было всего пять лет, я заставила бабушку отвести меня в школу. А потом кое-как дождалась заветного момента, когда нам разрешат записаться в библиотеку. По стандарту считалось, что раньше Нового года мы читать не научимся, и до этого времени в библиотеку первоклашкам было не попасть.

Меня записывала мама. И подобного благоговения, как в тот первый день перед полками с книжками, я не испытывала даже в храме, куда нас с братом время от времени брала бабушка.

Вот так и началась моя первая любовь.

Любовь к чтению. Самая долгая и верная.

Та самая, что ни разу не подвела меня.

О бабушках

Однажды воспитательница в детском саду решила провести у нас занятие.

Рассказать нам о семье.

Нас усадили на стульчики, запретили ёрзать и болтать. Дёргать и пихать друг друга тоже запретили.

Воспитательница села к нам лицом и задала каверзный вопрос: кто такая бабушка?

Я помню – вначале никак не хотелось сидеть. Хотелось спать. Потому что за окном было темно, и, вероятнее всего, это было утро. А ещё хотелось убежать на ковёр и играть в куклы. Накануне у нас появились новые – с открывающимися и закрывающимися глазами и подвижными руками и ногами.

Но от такого дурацкого вопроса, я даже про кукол забыла.

Как кто?!

Бабушка – это бабушка! Она бы ещё спросила, кто такой дедушка!

Что бы вы думали? Дальше она спросила именно это!

А потом она стала объяснять, что бабушка – это папина или мамина мама. В это трудно поверить, что морщинистая старушка может быть чьей-то мамой, но это де неоспоримый факт.

Тут я поняла, что Татьяну Львовну кто-то очень сильно обманул.

В праведном негодовании я вскочила с места и стала объяснять ей, как она неправа.

Ведь у человека может быть только одна мама. А вот бабушек у него много.

Я тогда так думала, потому что у меня было очень много разных бабушек. Была просто Бабушка, и бабушка Таисия Фёдоровна, и баба Надя, баба Ксюша и ещё Маленькая бабушка, имени которой я не знала, потому что её все так и звали – Маленькая бабушка.

Я очень горячо доказывала воспитательнице, что она ошибается, а надо мной все смеялись. И чем больше я доказывала, тем больше смеялись. И Татьяна Львовна больше всех. Смеялась и слёзы вытирала.

"Глупая женщина!" – подумала я тогда.

Я была очень рассержена таким её поведением. И даже после того, как родители мне подробно объяснили, кто из бабушек чья мама, больше я её никогда не слушала и соответственно не слушалась.

Бедная, бедная Татьяна Львовна! Сейчас я это понимаю.

Ведь я была ещё той заразой.

Назло ей я рисовала ужасные каляки, лепила монстров, рассказывала другим детям, что во время тихого часа она пьёт наше дыхание, чтобы быть вечно молодой, что в туалете у нас живёт привидение, которое того, кто заглянет в унитаз, утащит за собой в трубу, что в компот нам подмешивают тараканов и пауков, что манную кашу варят из перхоти, что в песочнице у нас зыбучие пески, а в кронах сосен прячутся бэнши, что сосновые шишки – это засохшие какашки мамонтов, поэтому из них ни в коем случае нельзя брать в руки, даже на занятиях, потому что покроешься чешуёй…

Единственное, что облегчало ей жизнь – мои простуды. Я болела очень часто и большую часть времени проводила именно с бабушками.

И, клянусь своим фонендоскопом, с ними было намного интереснее, чем в детском саду.

О Рождестве

Моя вторая бабушка была лютеранкой.

Пока я была маленькая, я совершенно искренне думала, что «лютеранцы» это такие бабушки, которые делают химическую завивку, красят губы оранжевой помадой и брызгают на себя чем-то вонючим из квадратной склянки.

На самом деле от других людей её отличало, что она каждый день читала Библию. А ещё иногда при помощи специальной ручки и линейки она там что-то подчёркивала.

Это было очень интригующе.

Когда у меня появилась первая пачка фломастеров, угадайте, что я сделала? Правильно! Исчёркала всю книгу!

Бабушка плакала.

Мне было очень стыдно. Помню, стояла перед ней, повесив буйну голову, и мечтала, чтобы меня отправили в угол. А бабушка даже отругать меня не могла от огорчения.

Достать другую Библию тогда было делом нереальным. Хорошо, что сквозь мои почеркушки буквы всё равно были видны. К слову, когда ей подарили новый экземпляр, в кожаной обложке и с красным обрезом, она хранила его на специальной поставке, под кружевной салфеткой, а читала старую, потрёпанную. Посмеивалась, что такой красочной «книги книг» ни у кого нет. И каждый раз мне хотелось спрятаться под кроватью, потому что я на всю жизнь запомнила боль, что ей причинила.

Перед сном эта бабушка – мамина мама – рассказывала нам не сказки, а истории. Про Иисуса. Точно так же, как рассказывала маме про тётю Зину, что после каждой смены на птицефабрике выносила по две курицы, привязав их под грудью. Поэтому Иисус для меня был и навсегда остался парнем с соседней улицы. Очень даже близким и знакомым. Не зря же каждый год мы отмечали его день рождения.

Это был детский праздник.

Нас было семеро – внуков у бабушки. А домик у неё был маленький. Поэтому взрослые праздновали сочельник в доме маминой сестры, а мы с бабушкой.

Целый день мы готовили, раскладывали пирамидками мандарины и грецкие орехи, развешивали игрушки и мишуру. Бабушка не разрешала рубить ёлки. Но зато под окном у неё росла черёмуха, которую мы обязательно украшали бумажными фонариками, гирляндами из цветной бумаги и бусами из сушёной рябины. Чтобы дома вкусно пахло, в дом заносили бельё с улицы. Бабушка, видимо, специально его готовила, вывешивая вещи на мороз.

Праздник начинался с сумерками.

С зажигания свечей.

Мы все по очереди должны были сделать это. Но это было не так-то просто. Нужно было чиркать спичкой по коробку, на что тот сердито шипел и иногда брызгался искрами. А ещё спички ломались. Или норовили быстренько скрючиться, чтобы огонёк куснул за пальцы. Из-за волнения от одной спички получалось зажечь только одну свечу, а нужно было целых три. Подсвечниками служили баночки из гуаши, бабушка хранила их ещё с тех пор, когда наши мамы учились в школе. А потом мы их ставили, куда бабуля показывала.

Сдаётся мне – мы тогда не дышали. Ведь надо было сделать несколько шагов по дому, так чтобы огонёк не потух. Бабушка всегда очень настаивала на этом. Поэтому мы ступали с осторожностью, удивлением и восторгом малыша, делающего свои первые шаги.

Когда заканчивали, дом начинал светиться.

Мне кажется – мы тоже.

Потом начинали петь. Песен было несколько, но я хорошо помню только «Тихая ночь, дивная ночь» и «Как олень ищет путь». Песни повторялись, раз по пять точно. Нам нравилось распевать. Было в этих простых песнях что-то такое, что делало нас одним живым организмом. Поэтому мы очень старались. Под пение накрывали на стол, переодевались, умывались.

Плакали. От переполняющей радости.

Все. Даже самый старший наш брат – Виталик, который к нашему последнему совместному Рождеству готовился в армию, и вообще был трудным подростком. Может, он и не хотел встречать Рождество с сопляками, но перебороть традицию не могли даже наши родители-атеисты. Бабушка вообще была не из тех женщин, которым можно было отказать.

Когда песни заканчивались, мы усаживались за стол, бабушка рассказывала нам о том, как родился Иисус, о яслях, волхвах и подарках. О том, что Бог любит каждого из нас.

Мы все знали эту историю. Но слушали. Очень внимательно.

После песен в доме делалось по-особенному тихо, и бабушкин голос звучал необычно. Будто говорила не она, а голос с пластинки.

Потом мы пили чай, обменивались подарками, целовали бабушку и укладывались спать.

Вот и всё. Ничего необычного.

Но сейчас, когда я вспоминаю эти праздники, мне кажется, что помимо всего прочего каждый год к нам заглядывал именинник. Сидел себе тихо в уголочке у печи. Возможно даже, улыбался. Пока бабушка учила всех нас любить и радоваться.

Спасибо бабушке за эти уроки.

О жёлтых туфлях

Рождество – время, когда встречаешься с семьёй.

Чистишь орехи, моешь изюм, варишь праздничную кашу и – неизбежно, вспоминаешь тех, кого уже нет рядом.

Потому что любовь – никогда не перестаёт, какая бы бездна времени или расстояния ни лежала между вами.

В Рождество бабушка накрывала стол специальной кружевной скатертью, которую мне не разрешали трогать. Хотя очень хотелось.

Скатерть была такая красивая, что руки сами к ней тянулись, заставляя бабушку ворчать.

Представьте затянутое морозным узором окно, а потом мысленно снимите это полотно и застелите им стол. Как можно мимо такого пройти?

Накрывать стол в праздник было моим любимым занятием.

Потому что была эта волшебная скатерть, и мы доставали мои любимые стаканы с двойными золотыми ободками и праздничные тарелки из бабушкиного сервиза.

Всё это мне разрешали расставить на столе, положить рядом блестящие ложки, вилки и ножи, которые хранились в специальном чемодане. А ещё мы были вместе. Вместе готовились. Вместе суетились. Вместе усаживались за стол.

Бабушка крестила нас и раскладывала по тарелкам кашу с изюмом. Совсем чуть-чуть, но обязательно нужно было её съесть, чтобы следующий год был урожайным. И снова ворчала на меня, потому что я сначала выбирала изюм.

Но мне было совсем не до еды.

Я ждала подарков.

В первое Рождество, которое я помню, бабуля с дедулей мне подарили куклу чуть не с меня ростом и к ней набор одежды. Это сейчас можно купить куклу с любым гардеробом, а тогда вся эта одёжка была сшита бабушкиными руками.

Я об этом не знала, но сильно удивлялась, что у куклы юбочка точь-в-точь из такой же полосатой ткани, как платье, которое стало мне мало. Я всё порывалась найти его, чтобы сравнить, а бабушка не разрешала.

Отвлеклась я от этой затеи, когда пришли родственники и подарки принялась раздавать Маленькая бабушка – бабушкина мама.

Это было целое действо.

Дедушка приносил большой узел, в нём лежали вещи Маленькой бабушки «на смерть», и развязывал его. Она доставала оттуда платок, в котором были завёрнуты деньги.

Прежде чем одаривать, Маленькая бабушка очень строго напоминала, что её обязательно нужно похоронить именно в этих вещах, и разворачивала кубышку.

Там у неё пряталось настоящее сокровище. Огромная пачка денег. Мне казалось, что она огромная.

Правда, купюры там были разные. Даже сотенная, но одна, Маленькая бабушка всем с удовольствием её показывала и давала подержать, но потом убирала. Ещё были деньги по пятьдесят рублей, но подарками служили либо ярко-красные «червонцы», либо розоватые «четвертины» – двадцать пять рублей. Тогда деньги были ещё советские.

Маленькая бабушка всегда всем дарила деньги. Детям, внукам, и даже мне тогда досталось две деньги по пять рублей, ими я потом долго-долго играла «в магазин». Всем, но было исключение.

Моей бабушке она подарила жёлтые туфли.

Туфли были просто восхитительные – ослепляюще-жёлтые и блестящие, с квадратными носами и на каблуке. Мне они так понравились, что непременно захотелось их примерить. Бабушка разрешила. Вся родня надо мной ухахатывалась, когда я разгуливала в них по дому.

Потом бабуля забрала их и убрала в тумбочку, где у неё лежало ещё несколько пар туфель, которые она никогда не носила. Я об этом знала, потому что очень любила вытаскивать спрятанную там обувь, наряжаться и представлять, как я буду в них ходить, когда стану большая.

Бабушка обещала мне их подарить.

Увидев, куда бабушка прячет туфли, я сообразила, откуда у бабушки вся эта красота в запасах и, совсем не стесняясь, громко спросила:

– Баба, а зачем Маленькая бабушка дарит тебе ненужные туфли?

Дома стало тихо.

А до этого болтали, шутили и смеялись семеро взрослых людей. Моя прабабушка, две её дочки с зятьями и сын с невесткой.

Лица у взрослых стали растерянные.

У всех, кроме моей бабушки.

– Как зачем? А в чём я пойду к тебе на свадьбу? – засмеялась она. – В таких-то туфлях я буду самая красивая. Так дедка?

Дедка, конечно же, поддержал. Все начали обсуждать, кто во что оденется на мою свадьбу, да с такими подробностями, что я испугалась, что все они будут красивее меня, и заревела.

Меня успокоили, пообещали, что самой прекрасной и нарядной буду я, и уложили спать.

Но мысль о странном подарке засела в моей голове.

Год спустя Маленькая бабушка снова подарила всем деньги – мне достались два червонца, на которые я тут же выкупила у отца его старые часы. А бабушке снова – новые туфли.

Я наблюдала за бабушкой.

Она очень радовалась подарку, благодарила и обнимала свою маму, а потом спрятала их туда же, где лежали все остальные ненужные туфли.

Вопрос, что сидел в моей голове и весь праздник жёг мне язык, я задала, но когда гости разошлись, а Маленькая бабушка ушла отдыхать в свою комнату.

Бабушка мыла посуду, а я протирала.

– Бабушка, а когда ты будешь новые туфли носить? – спросила я.

Бабуля задумалась.

– Наверное, никогда, – призналась она, – не могу я нынче на каблуках ходить. Ноги болят. Думаю, сватье подарить, что ей приглянется. Она у нас большая модница.

Сватья – это моя вторая бабушка.

– Но почему?.. – задала я самый главный вопрос.

– Когда мама была молодой, а мы маленькими, нам есть нечего было. А уж туфли купить!.. Видела лапти на картинках? Вот в таких мы и ходили. А она всё мечтала нам платья настоящие купить, крепдешиновые, и туфли к ним.

– Но они же тебе не нужны! – возмутилась я.

– Как это не нужны?! – удивилась бабушка.

Оставила посуду и присела на лавочку возле окна.

– Очень нужны. Ведь Маленькая бабушка, когда дарит мне туфли, так говорит мне, что она меня любит.

– Правда? – пришла моя очередь удивляться.

Бабушка засмеялась.

– Конечно, глупенькая ты моя! Иди ко мне, – позвала она меня.

Я забралась к бабушке на коленки и обняла, потому что от любой тревоги это было лучшее лекарство. В ответ она обняла меня так крепко, что у меня косточки зашевелились. Но я не возражала.

– Говорить, что любишь, можно не только словами. Представь, Маленькая бабушка пошла в магазин, отстояла очередь, выбрала туфли, донесла их домой. Она же старенькая совсем, ей всё это тяжело очень. Но она так хотела меня порадовать, что всё это сделала. Это значит – она любит меня очень сильно.

Я задумалась. И ведь правда, Маленькая бабушка дальше завалинки редко куда выбиралась. А магазин был далеко. Как-то раз я с бабушкой ходила, очень устала.

– Значит, она тебя больше всех любит? – уточнила я.

– Значит, да, – согласилась бабуля.

– А ты их берёшь, потому что любишь её? – догадалась я.

– Ага, – снова согласилась она.

Я ещё подумала и пообещала:

– Баба, когда я вырасту, и ты мне подаришь свои жёлтые туфли, я обязательно их возьму.

О четырнадцатом февраля

Эта история началась четырнадцатого февраля.

Так бывает, ты знаешь человека тысячу-тысяч лет, знаешь, что он любит, чего боится и какое у него выражение лица при виде мыши в твоей руке.

А потом наступает этот самый непонятный праздник.

И вокруг таинственные лица, хихиканья, кочующие по классу записочки.

У всех такое радостно-возбуждённое настроение.

Но ты не в этом, потому что папа дома сказал: "Тоже мне! Выдумали праздник. Заняться нечем".

Устами пап глаголет истина, до поры до времени, конечно, но глаголет.

А потом тебе с глубокомысленным замечанием: "Вот!" втискивают в руки мягкую игрушку.

Ты стоишь и пытаешься понять: "С чего бы это?".

Очень долго.

Настолько долго, что у дарителя не выдерживают нервы, и он просто сбегает.

Игрушка оказывается в сумке, а следующая по расписанию математика, где-то между небом и землёй.

Ты не видишь и не слышишь ничего, кроме снега за окном.

И даже возмущённо-удивлённый вопль математички: "Наташа, ты у нас где?!" – не в состоянии вернуть тебя обратно.

Уроки заканчиваются. Вы оказываетесь под снегом, которого навалило столько, что трудно идти.

Ничего говорить не надо.

За тебя говорит игрушка – квадратный жёлтый кот, со смешными ушками и предобрейшей мордахой, а ещё значок с Карлсоном, твой самый любимый, который всегда украшает твою форму, но в этот день переезжает жить на его пиджак. И твоя улыбка, и щёки, которые не в состоянии остудить даже снег, что валится с неба на ваши счастливые головы.

Ты тащишь подаренного кота, а твой друг твои сумки, а ближе к дому фактически и тебя, потому что снега слишком много.

Отец, который из-за стихии вышел тебя встречать, при виде игрушки хмыкает только.

И ты понимаешь, что откровение твоё давно уже никому не новость...

О нелепостях

Для сдачи экзаменов у меня имелась специальная юбка.

Длинная "в пол", коричневая и многослойная. И самыми важными для меня были именно эти три слоя разных тканей, которые благодаря разрезам очень хитро между собой сообщались.

Хотя выглядела она интересно.

В ней хорошо было ходить в театр. В ней меня всякие незнакомые мужчины начинали называть барышней и очень смешно себя вели порою.

В общем волшебная была юбка.

Она не только симпатично смотрелась, но и приносила мне удачу на экзаменах. В ней очень удобно было прятать шпаргалки.

Я их подкалывала на булавки. Иногда целыми пачками, и ни разу не попалась.

Возможно, потому что не пользовалась.

Они меня успокаивали. А ещё у меня очень хорошая зрительная память. То есть мне достаточно закрыть глаза, и перед глазами возникает шпора с нужным ответом.

А возможно преподы просто не ждали от меня такой пакости, потому что учиться мне было по кайфу, и соображалка у меня работает. То есть даже не зная ответа на вопрос, я могла сама его придумать, по аналогии.

На экзамены меня всегда пропускали без очереди, потому что потом я раздавала свои шпорки.

Их почему-то очень любили.

Это была такая хорошая примета - получить шпаргалку лично из моих рук. Студенты очень суеверны, даже те, кто учатся хорошо.

Однажды еду я домой в маршрутке после какого-то очень жуткого комплексного экзамена.

Комплексный экзамен - это когда вас заставляют сдавать сразу пять предметов.

Звонит мне подружка.

Естественно она спрашивает меня, как я сдала.

Я ей всё рассказала. В подробностях и с красками. И естественно все в маршрутке слышали. Что поделаешь маленькое замкнутое пространство. Но мне очень нужно было поделиться. Очень.

Отключилась и оглянулась. Я сидела на месте возле двери, лицом к салону, но, чтобы не укачивало, развернулась боком, к окну.

Смотрю, вся маршрутка сидит, таращится на меня и у всех улыбки до ушей.

Я насторожилась: чего это они? Ничего криминального в моём рассказе не было.

Тут одна тётушка говорит мне:

– Девушка, поправьте юбку.

Смотрю я на юбку, она как-то так перекрутилась, что через разрез верхней юбки стала видна забытая мною шпаргалка.

Белый листочек в клеточку на коричневом фоне. Ярче не придумаешь.

Мне стало очень стыдно.

В результате, выскочила я на остановку раньше, чем надо.

И после всегда очень тщательно проверяла, всё ли я раздала.

О лесе

Лес всегда был для меня не просто собранием деревьев, а чем-то грандиозным, манящим. В лесу было хорошо. Просто находиться – ходить по его тропинкам, прикасаться к деревьям, дышать его воздухом.

Он дарил мне всё это.

С ним можно было думать о чём угодно, можно было мечтать, можно было быть собой.

Какая-то часть меня не хотела от него отрываться. Заполняла сны запахом травы и деревьев, потрескиванием сучков и дробным стуком дятлов, вкусом муравьиной кислоты и неспелой смородины. Стоило мне уличить свободную минутку, я сбегала туда. Предлог всегда находился – насобирать грибов или ягод, наловить мальков для кур, просто искупаться.

Но я очень скоро поняла, что это лишь предлог.

Что мне просто хорошо среди деревьев.

Собирая ягоды с куста, мне хотелось поблагодарить куст за то, что он одарил меня.

И я всем сердцем понимаю наших предков, которые хотели поклонятся каждому красивому дереву.

Я точно знаю, что если подойти к сосне, обнять её и прижаться, то на душе станет легче.

Любое дерево обладает даром заговаривать боль.

Только надо прислушаться.

Сейчас я далеко от леса.

Вокруг меня серые бетонные ростки совсем другой жизни.

У этой жизни другие ценности, другие боги, другие заговоры, поэтому и плоды у неё другие.

Но тот лес, что жил вокруг меня в детстве, он и сейчас со мной.

Когда паталогоанатом вскроет моё бренное тело, он найдёт лес внутри меня.

О серых птицах

Птичка была серая, похожа на витрувианского человека. Клюв раскрыт двузубым первомайским флажком. Летела она ввысь, и небо рассыпалось золотом на встречу. И было птичке хорошо.

Не знаю, почему я так решила. Может причиной стал шок. Как бы то ни было, я смотрела на птицу и всё пыталась проглотить нечто, что никак не желало проглатываться.

Возможно, это было то самое чувство, с которым русские солдаты расстреливали служащих концлагерей.

Странная комната. Разбитое решёткой оконце. Слёзы бежевой краски на давно немытом стекле. Стены, как у колодца. Высокие, словно тянутся к солнцу. Бежевый умер на них и покрылся трупными пятнами. Драный линолеум. Липкие от грязи лохмотья. Старый матрас, сбитый до толщины простыни…

…и ласточка распахнувшая крылья навстречу солнцу.

Высоко-высоко.

Ниже стены, покрытые замысловатой вязью инициалов сердечек, символов, знаков, цифр. Царапины открывают пласты местной археологии. Под бежевой – зелёная краска, под ней голубая, затем белая. Птичка сияет над всем – чистым серым бетоном, более глубоким там, где единственный глаз. Дому не удалось к ней прикоснуться.

Надо было очень стараться, чтобы ласточка вспорхнула так высоко.

Как же создательнице птички хотелось сбежать отсюда!

Помню, с каким трудом получалось верить, в то, что она иногда рассказывала в те дни, что мне повезло быть рядом. Сейчас понимаю – не получалось. Она стала мне собеседницей, другом, сестрою, но до конца верить не получалось. Мерзкие пауки её воспоминаний, быстренько загонялись под ковёр, вели себя тихо и никогда оттуда не выпускались.

Маленькая серая птичка оказалась ударом в лицо – кулаком.

Ведь она оказалась реальна, а значит те капли горечи, что порой срывались с губ друга, были её настоящим.

А вот тумбочка на ножках, что зачем-то взялась изображать из себя тётку, в дорогом, но безвкусном платье. И не просто абы какую тётку, а ту, что руководит этим детским домом почти два десятка лет. Сейчас она беспрестанно шевелила густо намазанными розовой помадой губами.

Она рассказывала и рассказывала, и рассказывала, хвалилась достижениями, спортзалами, секцией самбо, театром. Но всё же была в этом доме комната, которой нет.

– О чём вы? – всплеснула тумбочкообразная директриса руками, когда я спросила её про карцер. – У нас его нет, и никогда не было.

Комнату с ласточкой она назвала подсобкой, которой никто не пользуется. Там очень холодно, ведь нет отопления.

Точно!

Сестра моя богоданная всегда боялась холода. Даже летом, в жару, спала под двумя одеялами.

Прикусываю губу, чтобы не дать ненависти вырваться на свободу.

Я здесь не ради мести.

У меня задание журналиста.

Репортаж!

И я напишу его. В конце концов, это моя работа.

Но про серую птичку, со всех крыльев бегущую на свободу, напишу тоже.

О том откуда

Этот вопрос она не любила, а задавали его часто.

– Откуда ты? – спрашивали самые разные люди.

Она отвечала – сначала без затей, называла деревню, где провела большую часть жизни.

– А это где? – и в этом вопросе, что неизменно следовал дальше, всегда слышалось недоумение.

Ей приходилось очень долго объяснять, на каком краю географии находится мир, что взрастил и воспитал её.

Это было сложно.

Сложно ещё и потому, что спрашивающий неизменно терял интерес к ответу раньше, чем ей удавалось договорить.

Она видела неприкрытую скуку на лицах и старалась закончить ответ как можно быстрее, но чем больше старалась, тем чаще спотыкалась, путалась – отчего получалось всё наоборот.

Ей было совсем мало лет и хотелось быть интересной, а это значило, что скуки нужно избегать. Она пыталась, но…

– Откуда ты? – спрашивал очередной собеседник, и муки начинались снова.

Достаточно быстро она научилась называть лишь район – один из множества в бескрайней области площадью, превосходящей семь Великобританий. Это помогало, но слабо. Потому что из тридцати восьми районов – тот, откуда она приехала, был далеко не самым известным и не самым близким к областной столице.

– Издалека, – научилась она отвечать позже.

– Сколько километров? – неизменно следовал следующий вопрос, повергая её в состояние близкое к отчаянию.

Потому что она не знала, как объяснять, что расстояние к её дому измеряется не в километрах.

– Разве это далеко? – спрашивали её, когда она называла цифру. И ей снова приходилось объяснять – где это.

Расстояния там, где она жила, измерялось не километрами, а часами – ещё с тех самых пор, когда трактор «Беларус» перевернулся и полностью ушёл под воду в дорожной луже.

Времена изменились, и лужи тоже. Они стали значительно скромнее. Потеряли свой размах и глубину, но, как и прежде, отражали неспешно плывущие по небу облака.

А расстояния…

Двенадцать часов на поезде превратились в девять, если ехать на скором. И три часа тряски в автобусе. Именно тряски, потому что ездой – путь от райцентра до её родной деревни – никто не называл. Разве что созвучным русским словом, которое никак нельзя произносить... да ещё в приличном обществе…

Времена изменились, а слово осталось – люди так и не смогли найти другое, что более полно и точно отражало бы то, происходящее с ними в пути.

Три часа между небом и землёй. Когда каждая встречная сосна и берёзка искренне удивляется безумству тех, кому не мила спокойная жизнь у родного истока. Не мила настолько, что он решается занять место в душной, набитой людьми и вещами коробчонке, которая провоняла пылью, потом и бензином – насквозь.

Разве при таких условиях важно, сколько километров ты проедешь? Важно, когда закончится пытка.

– Из деревни Гадюкино, – подхватила она новый ответ у радио.

Получалось весело.

– Там, где всегда дожди? – отвечали самые продвинутые. И это был своеобразный код, по которому они опознавали друг друга. Люди, умеющие смеяться даже над тем, над чем смеяться вроде бы и нельзя.

– А это имеет какое-то значение? – много раз хотелось спросить ей. Но этого делать было нельзя. Нельзя было подавать виду, что ты понимаешь, насколько спрашивающему человеку безразличен ответ. Это воспринималось, как грубость, и иногда провоцировало агрессию.

«Честность не всегда хорошо» – поняла она, и научилась лгать. Легко, красиво, непринуждённо. Так же, как лгали все окружающие вокруг, делая вид, что им интересно.

Единственное, что она могла сделать для себя, да и для других тоже – не спрашивать. Не спрашивать того, что неинтересно.

Вместо этого училась слушать. Слушать, что говорят люди. И что они не говорят.

Потому что про то, о чём ты молчишь – солгать невозможно.

Она перестала верить словам – оказалось, они лишь обёртка, в которую вместо конфет люди давно уже научились заворачивать… разное! Но продолжала слушать.

Чувствовала – так надо!

Слов было много – ужасно, невозможно, катастрофически много. Но они не давали ничего – ни боли, ни радости, ни любви. Ничего из того, в чём так нуждаются люди.

И тогда она решила, что не хочет так. Не хочет пустоты. Хочет, чтобы слова – те слова, какие она произнесёт, значили хоть что-то.

Оказалось – это непросто.

Молчать было легче. Но потребность говорить – потребность показать миру, чем ты отличаешься от тех, кто не овладел речью – никуда не делась.

Тогда она решила – буду смешить. Ведь смех – это лекарство.

Лекарство для того, кто принял в себя слишком много пустоты, и уже совсем позабыл, что слово – это то, с чего начинался мир. Лекарство для неё самой.

– Откуда ты? – спрашивают её изредка.

– Из деревни я, – отвечает она. Теперь это легко.

О родине

Я родилась и выросла в Сибири. И я горжусь этим.

Не потому, что меня в школе учили так делать. А потому, что куда бы я ни приехала, если я говорю, что я сибирячка, мне говорят: "ЗдОрово! В Сибири живут хорошие люди". Я с ними согласна. Ведь я же хорошая. Да и любого сибиряка спросите. Все сибиряки хорошие. У нас вообще все хорошие.

Значит, моя родина – Сибирь?

Но Сибирь, она огромная – от Уральских гор и до... На карте нет точки окончания Сибири. Есть граница, которую придумали люди. Считать родиной такое огромное пространство, наверное, можно. Но я точно знаю, если я вдруг решусь уехать из своей Сибири в Сибирь возле Норильска, то это будут две абсолютно разные Сибири. И та земля тоже хорошая, но мне – не родная.

Моя родина значительно меньше.

Поэтому, когда я рассказываю о ней, я говорю – она недалеко от Байкала. Байкал знают все. Ещё бы! Одно из самых больших озёр мира. Но Байкал я увидела впервые, когда мне было около семнадцати. И ощущения – вот под ногами "моя" земля, у меня не было.

Байкал очень много значит для страны, для мира в целом, для тех людей, что живут рядом с ним. Но в памяти моей он занимает совсем мало места. И я не ощущаю к нему великой привязанности. То есть Байкал сам по себе, я сама. Да, мне хорошо бывает там, если приехать, но точно так же будет хорошо, если я приеду куда-нибудь в Феодосию и буду смотреть на синее море, которое почему-то называют Чёрным.

Значит, и это не моя родина.

Часто так называют место, где родился. Но мои родители уехали оттуда навсегда, когда мне исполнился годик.

Получается, у меня есть только большая абстрактная родина? Та самая, про какую мне рассказывали на уроках литературы, истории и географии?

Когда я читала труд Льва Николаевича Гумилёва "От Руси к России", я соглашалась – эта книга и обо мне тоже. Совсем немного. Где-то там жили и умирали мои предки, которые из поколения в поколение передавали ту часть себя, что теперь стала мной. Значит, одна шестая часть суши тоже мне родина, но совсем немного.

Но где же она всё-таки есть, моя родина?

Чтобы её найти, не нужно карт и атласов, не нужно учебников истории и великих произведений литературы.

Нужно заглянуть в память.

Потому что, то место, которое я считаю родиной, его, безусловно, можно найти на карте. Стоит лишь только провести линию от Иркутска на северо-запад, туда, где начинаются предгорья Восточных Саян, где рождается шустрая речка Уда, что потом становится ещё одной ниточкой в ленте всем известной сибирячки – Ангары.

Маленький рабочий посёлок, со всех сторон окружённый тайгой, можно счесть моей родиной. Но это будет не совсем правильно. Потому что он и самое родное место, какое есть у меня на этой Земле, это не одно и то же.

За двадцать лет, что я не живу там, он очень изменился. Другие дома, другие люди, другие мысли.

Но моя родина безусловно находится там, просто её невозможно увидеть, о ней можно только рассказать. И услышать. Если захочется.

Моя родина – это земля.

По ней я топала в школу. Она скрипела под ногами снегом, чавкала весенней грязью, ласкала босые ступни травой.

Моя родина – это небо.

Я смотрела на него днями и думала о том, как прекрасен мир, в котором я живу. Я вглядывалась в него ночами, пытаясь сосчитать звёзды.

Моя родина – это вода.

Она плакала вместе со мною, омывая детские самые пронзительные мои печали. Она стучала по крыше, посылая мне самый лучший сон. Она заглядывала в меня через моё отражение.

Моя родина – это лес.

Лес, который мы считали бесконечным. Лес большой, родной и щедрый. Как никто он мог понять и утешить, мог порадовать ягодкой земляники или нарядной шляпкой подосиновика.

Моя родина – это люди.

Ребята и девчата, с которыми мы катались на санках, носились по улицам и просиживали мягкие части тела за партами в школе. Взрослые, которые либо нам улыбались, либо неодобрительно косились на наши затеи. Ворчливые старушки и старенькие дедушки, у которых всегда в запасе была целая вереница невероятных историй.

Моя родина – это дом.

Дом, в котором для меня случилось великое множество разных дней. Дом, в котором я научилась думать, понимать, прощать и любить. Дом, в который я привезла своё дитя, чтобы сказать: вот она – наша с тобой родина.

О слепом музыканте и путеводной звезде

В школе я была влюблена. В учительницу литературы.

В её строгость, её бескомпромиссность, с которой она ставила мне пять-два за сочинения, в её желание добиться от меня чего-то, кроме захлёбывающегося фонтана впечатлений об очередной книге.

Литературный анализ никогда не был моей сильной стороной.

Прочитав книгу, мне совсем не хотелось понимать, почему герои поступают так, а не иначе.

В книгу я проваливалась с головой, и там было так здорово и классно, что единственное, чего мне хотелось, втащить туда за собой любого, кто соглашался меня слушать.

А она соглашалась.

И ругала, что я ничего не анализирую.

Но как же можно анализировать чистый восторг?

Я не понимала.

Всё равно, что проанализировать полёт на качелях или вкус мороженого и сделать выводы.

Я смотрела в её голубые глаза и всем разумением своим пыталась постичь, чего она от меня хочет, и не могла. А она, наверное, страдала.

Я думаю – это грустно, видеть, что кто-то влюблён в то, что тебе дорого, но при этом у него нет ни единой своей мысли, да и вообще ни единой мысли.

Но однажды мысль у меня всё-таки родилась.

Тогда часов чтения у нас было намного больше, чем сейчас, поэтому некоторые короткие произведения мы читали в школе. И не только в начальных классах.

Это случилось жёлтораскрашенной нарядной осенью.

Мы читали "Слепого музыканта" Владимира Короленко.

Книга сама по себе очень душещипательная и красивая, слог, как звук пастушьей флейты в вечерних сумерках, бродит по сердцу, задевая словами-нотками все, даже самые маленькие, тайные жилочки.

А если учесть, что вслух её читала моя самая любимая учительница…

И не просто читала.

Знаете, как бывает, иногда просто читаешь, а иногда текст подхватит тебя, и даже твой голос меняется.

Ты уже не человек, который читает, ты инструмент, через который льётся слово.

Вот и тогда – она читала так.

Не знаю как, но такое состояние чтеца очень слышится. Он уже не просто читает, он направляет тебе словесный поток, и тот течёт внутри тебя.

Я не помню, чтобы мы хоть раз моргнули.

Двадцать с лишним отчаянно непоседливых детей.

Время застыло вместе с нами...

Потом Любовь Степановна отложила книгу, сняла очки и сказала, что мы должны подумать и написать сочинение о том, к чему мы стремимся, о том, какая она – наша путеводная звезда.

И вроде бы слова рассказа уже отзвучали, но что-то они сделали с нашим классом.

Помню, я сидела и думала. И не было солнечного златосвета, что до этого ломился в окна класса, искушая нас заоконной свободой. Воздух вокруг нас посерел и потишел, словно не хотел отвлекать. Как будто это было очень-очень важно, всем нам понять, какая же у нас будет она – путеводная звезда.

Я специально смотрела только на пустую школьную доску, и думала.

И о мальчике из рассказа, и о себе.

У мальчика была звезда. Его звезда звучала в музыке.

А моя?

Тогда я поняла, в чём звучит моя звезда.

Она звучит словами, тысячами тысяч слов, которые то грохочут водопадом, то тихо шепчут моросящим дождём. Я поняла, что без этого потока слов я как озеро без приточных вод – однажды исчезну.

Просто высохну. И меня не станет.

А ещё я поняла, что озеро должно отпускать свои воды, чтобы они не прокисли.

И тогда я поняла, чего я хочу.

И какая она будет – моя путеводная звезда.

Я поняла, что когда-нибудь, я хочу написать такой рассказ, как "Слепой музыкант".

Не просто рассказ о пусть и необыкновенном человеке, а рассказ, после прочтения, которого ты уже никогда не будешь прежним.

О...

Когда Маленькая бабушка умерла, провожали её спокойно, как-то даже благостно.

Бабушка и болела, и старенькая уже была, поэтому мы все знали, что она скоро пойдёт на Небеса. И она об этом знала. И не грустила по этому поводу. У них с бабой Груней даже спор любимый был: кто вперёд на небо к любимым мужьям отправится.

На поминки пекли пирожки с яблоками.

Маленькая бабушка их очень любила. И конечно же кисели: малиновый, с красной и с чёрной смородиной.

Я помню моя главная забота была посыпать пироги сахарной пудрой, а потом закрывать рушниками (так Маленькая бабушка полотенца называла).

А когда её провожали, шёл снег. Но небо было ясное-ясное. Праздничное.

Вспоминали.

Жизнь у Маленькой бабушки была совсем не маленькая и чего там только не было. Но Маленькая бабушка отличалась какой-то особой кротостью и щедростью, чем и вспоминалось.

В общем проводили Маленькую бабушку хорошо.

А потом пришла весна, а с ней приблизился и родительский день.

Тут начались новые хлопоты. На кладбище надо было обязательно всё устроить так, чтобы удобно было и ходить, и посидеть, и помянуть. Забегая вперёд, устроили так, что в родительский день с той поры стали собираться именно там.

Языческая традиция, но очень мудрая, по-моему. Там семья, разделённая на прутики, снова становилась одним целым.

И тут бабушка наша начала "чудить".

Надо было ставить оградку, а с ней никак не возможно было договориться.

Как дедка не предлагал - всё ей не нравилось. Подключился дед Ваня, бабушкин брат, и всё равно не могли решить, как надо.

Единственное, что смогли – расчистить большую поляну, не только возле могилки Маленькой бабушки и её двоюродной сестры тёти Раи, но и целый околоток вокруг. Старые заброшенные могилки поправили. Дорожки проложили.

Тянуть дальше было некуда, да и некогда – начались огородные работы – дедка начал копать ямки под столбы.

Я, как и всегда, с ним, со специальной банкой, червяков ловить, чтобы потом дедушке было с чем закидушки на налима ставить.

Пришла к нам бабушка и давай кричать.

Я тогда удивилась очень.

Бабушка на дедушку ворчала периодически, но чтобы кричать... На моей памяти это был первый раз.

Я даже про червяков забыла, а потом дедка рассердился, бросил лопату на землю и ушёл.

А бабушка осталась плакать на кучке столбиков, которые ждали, когда же их на места расставят.

Я осталась с бабушкой.

В полной растерянности, потому что такого никогда не было.

Я забыла про банку, и она выпала из моих рук. Естественно, червяки вывались и принялись шустро уползать.

Это был крах.

Мало того, что мир рухнул, дак ещё червяки сбегают.

Я заревела. Бабушка кинулась спасать меня, а когда поняла в чём дело, то ловить червяков. Один из них умудрился переползти за приготовленную ямку, к соседней заброшенной могилке. Червяка-то мы поймали, но бабушка у могилки той за сердце схватилась.

Могилка была совсем маленькая. Детская, как сказала бабушка.

Я вижу бабушке нехорошо, пытаюсь домой отвести, а она не идёт. Непонятное про умершего сына Ваську лопочет.

Непонятное, потому что сын Васька – это мой отец. И он живее всех живых.

Пришлось мне бежать за валидолом.

Дедка изловил меня на месте преступления – с таблетками, мне их строго настрого запрещали брать, но когда узнал, сам отправился за бабушкой. Потом приехала "санитарка"– так у нас в деревне называли скорую помощь – и бабушку увезли в больницу.

Так мы с дедкой остались вдвоём. Родители забрать меня не могли, потому что весна и бездорожье.

Поэтому на следующий день дедка пошёл на работу, а я в гости к тёте Вале, папкиной двоюродной сестре. У неё было трое детей, которые очень душевно меня приняли. Сначала мы рисовали, потом играли, а потом нам всё надоело, и мы стали думать, чем заняться.

А у них дома был телефон. Ярко красный, жутко тяжёлый и с диском.

Тогда я сказала, что нам надо позвонить папке, узнать живой ли он. Идея всем понравилась, и мы начали названивать.

Номера мы, естественно, не знали, но нас это не остановило. Тем более, что нам кто-то отвечал. Ругался на нас, но мы не сдавались. Дело-то важное.

Короче, было нам очень весело, пока не прилетела тётя Валя и не принялась на нас ругаться. Мы, видите ли, телефонной станции работать мешаем.

Тогда мы ещё звонили на станцию, а уже потом телефонистка должна была соединить нас с кем надо. И вот ей-то мы так мешали работать, что она послала кого-то, чтобы он сообщил об этом тёте Вале.

Тётя Валя ругалась недолго, когда узнала, в чём причина нашего баловства, резко замолчала.

И сама договорилась о разговоре.

Я спросила папку: "Ты живой?" И на этом успокоилась.

Но тут обеспокоились взрослые. Давай они дружно меня расспрашивать, с чего это я отцу такие вопросы задаю. Я им и рассказала про историю на кладбище и про умершего сына Васю. Народ растерялся, но бабушка Аксинья, бабушкина старшая сестра, расставила всё на места.

Оказалось, что у бабушки до отца был ещё один сын – тоже Васька. И когда их выслали в Сибирь, по дороге он застудился и умер от воспаления лёгких. Естественно, его похоронили, а бабушку и дедушку отправили по этапу дальше.

И вот моя всегда уравновешенная и спокойная бабушка потеряла покой, увидев заброшенную детскую могилку, потому что на могилу сына она поехать не могла.

Дальше было дело техники.

Бабушке подослали бабу Машу, её двоюродную сестру и ближайшую подругу, та узнала в чём причина бабушкиных волнений. Оказалось, бабушке невыносима была мысль, что могилка вновь окажется одинокой и заброшенной. И семейный совет постановил – ставить оградку так, чтобы безымянная могилка оказалась внутри, привести её в порядок и впредь следить, как за родной.

Так и сделали.

Скоро бабушка выписалась. Семейный покой был восстановлен. Как оказалось бабушка, вспоминая о сыне, именно этого и хотела, но не решалась сказать дедушке, чтобы не бередить.

И дедушку, и бабушку похоронили там же, рядом с той самой могилкой.

Сейчас мы ухаживаем за их последними земными домами. И надеемся, что там на Небесах они встретились со своим старшим сыном.

О прощении

Бабу Надю я не то, чтобы не любила, но не понимала точно.

Приходила она редко, всё ей не нравилось, бабушка с дедушкой суетились вокруг неё, а про меня забывали.

А ещё говорила она всегда коротко и непонятно.

Я привыкла, что мне всегда всё объясняют, а если и наругают за пакости, то всё равно не сердятся. А по моим ощущениям дедушкина мама сердилась всегда.

Но надолго она не задерживалась. И это радовало.

Однажды, не помню по какому поводу, дедушка сказал, что она мышей боится.

А я то как раз не боялась.

Охота на мышей была вещью простой, надо было забраться в чулан, где хранилась мука и корм для животных и прислушаться. Мышь находилась очень быстро. А поймать её было вовсе и не сложно, потому что в муке слишком быстро не побегаешь.

Узнав секрет бабы Нади, я выловила парочку мышей и посадила их в банку. Банку припрятала. Там они у меня и жили.

Когда баба Надя в очередной раз явилась в гости, я вытащила самую большую и жирную мышь и понесла хвастаться.

Сколько визгу было!

После этого баба Надя не появлялась очень долго.

В день когда она пришла, мы с бабушкой пекли блины. Точнее бабушка пекла, а я мазала их растопленным маслом.

А те что не получались съедала. Правда половина доставалась котам, которые сидели рядом со мной на лавочке и терпеливо следили за процессом.

Один кот белый, другой чёрный - оба раскормленые до размеров небольших собак. Они очень внимательно следили за тем, как бабушка наливает тесто на сковородки, как перекладывает блины на тарелку, как я мажу их кисточкой.

Глаза у них были одинаковые - жёлтые и заинтересованные, а усы как-то по особенному торчали.

Когда я откладывала блин себе на тарелку, коты оживали. А мне нравилось их дразнить.

Прежде чем дать им блин я специально водила тарелкой перед их носами и хохотала от того, как они синхронно водят мордами туда-сюда.

Блинов пекли очень много, обязательно делали с разными начинками - с курагой, с творогом и мои любимые, с малиной. Успевали объестся все. И я, и коты, и Грозный, наш пёс.

Потом выставляли всё это на стол. И как раз в этот момент явилась баба Надя.

Когда она вошла, бабушка уронила тарелку. Дедки почему-то не было.

Бабушка бросилась помогать бабе Наде, а мне досталось убирать осколки. Это я уже умела. Я вообще была профи по осколкам, потому что была порядочной раззявой и посуды перебила не мало.

Бабушка пригласила бабу Надю к столу.

Но та не пошла.

Прошла к иконам, долго крестилась, а потом подошла к бабушке, низко, как в кино, поклонилась и сказала: "Прости меня".

"Бог простит", - ответила бабуля. Лицо у неё было странное.

Потом баба Надя подошла ко мне, точно так же поклонилась и сказала: "Прости меня".

На что я спросила: "За что?".

Бабушка попыталась сказать что-то, но баба Надя только рукой махнула, и бабуля замолчала.

Губы у бабы Нади были синие, и она долго ими шевелила прежде, чем признать: "Не люблю я твою бабушку. И вас всех из-за неё не люблю".

"Баба Яга!" - сказала я ей в ответ, но баба Надя не обиделась.

"Бывает так. Поймёшь, когда вырастешь".

Я ей конечно не поверила.

"Будешь на бабушку ругаться, я поймаю самую здоровую мышь и в карман тебе посажу" - пообещала ей я.

На что баба Надя почему-то начала смеяться, а вслед за ней и бабушка, и смеялись они так заразительно, что стало смешно и мне.

Дедка так и застал нас всех троих хохочущими.

Он удивился, но ничего не сказал. Да и не надо было. Стало почему-то легко.

С тех пор баба Надя не стала приходить чаще, но ощущения, что она злиться на нас, у меня больше никогда не было.

Так что просить прощения полезно, пусть и после сорока лет совместной жизни.

О деревьях

Летом, когда поспевала черёмуха, со слов бабушки, мы превращались в воробьят - целыми днями посиживали на ветках и чирикали. И ели ягоды, конечно же.

Но забираться высоко, где тонкие ветки, нам не разрешали, а там, как водится росли самые вкусные ягоды. Чтобы их добыть приходилось исхитряться. Наклонять ветки руками или делать петли из верёвок, накидывать, а потом подтягивать.

Часто ветки ломались.

Ничего страшного мы в этом не видели, а вот дедушка с бабушкой ругались.

Говорили, что деревья ломать нельзя.

А нам всё казалось: подумаешь-ка дерево, ну сломали ветку, что ему будет, отрастёт. А что бабушка и дедушка ворчат, так это они вредные потому что. Беее на них.

А ещё мы любили отламывать ветки, делать прутики и сражаться.

Хлестали друг друга этими прутьями так, что потом все синие приходили, да ещё хвастались друг перед другом у кого синих полосок больше.

Бабуля на наш героизм только охала.

Однажды, дедка усадил меня на табуретку и заставил выдернуть у себя волосок.

Я не поняла зачем, но выдернула.

Дедка спросил: "Больно?", я ответила: "Да".

"Вот и деревьям больно, - сказал дедка - каждый листочек у них как волосок, и ты им больно делаешь".

"Не так уж и больно!", - упёрлась я и в доказательство выдернула сразу несколько волосинок. Выдернуть-то выдернула, а слёзы сами собой потекли.

- То-то же, - сказал дедка - несколько волосков вырывать больно, а ты ветки ломаешь. Оторви себе пальчик, у тебя же их много и поймёшь приятно это или нет.

Тут мне стало страшно. Пальцев было жаль. Даже самого маленького мизинчика.

Но я упёрлась.

- Они же не люди! Им не больно!

- Не правда. Мы делали эксперимент. Сделали машину, чтобы проверить умеет ли дерево бояться (дедушка был инженер и постоянно собирал какие-то штуки, про которые потом писал в разные журналы, поэтому я ему поверила). Каждый день к дереву приходил человек и срывал с него один листочек. Первый день сорвал, второй день сорвал, а на третий день он ещё к дереву подойти не успел, а дерево уже испугалось и задрожало. Дерево знало, что человек сделает ему больно. И ему было страшно.

Дедушка говорил очень убедительно.

А у меня всегда была очень живая фантазия.

Я очень ярко представила себе, как человек тянется к дереву, чтобы сделать ему больно, и как оно боится.

Мне стало очень жаль бедное дерево, над которым делали такие жестокие эксперименты.

- А представь, что чувствуют бедные деревья, которым вы ветки ломаете? Представь, кто-то будет отрывать тебе каждый день по пальцу!

Я ничего не ответила, тогда дедушке.

Да и что скажешь, когда "слёзки на колёсках".

А он и не ждал ответа. Ушёл. Оставил меня думать.

И правильно. Потому что хотя я уже и поняла, что неправа, но упрямство ещё сопротивлялось.

А вот когда дедушка ушёл и с ним ушло давление из вне, я осталась один на один с представлением о бедном дереве которому ломают веточки ручки, и которое дрожит от страха и боли, но сказать ничего не может. Мне стало очень стыдно за мучения, которые я причиняла.

Разумеется, с тех пор я никогда без нужды не ломала деревьев.

И научилась ухаживать за ними и подвязывать, и обрезать правильно. С тех пор я совсем по-другому стала относится к каждому дереву. И к каждому кусту.

Изменение оказалось очень сильным. Я поняла это, когда у меня родилась дочь.

Когда она была совсем малышкой, она если видела, что что-то отломил с дерева ветку всегда подходила к нему и жалела. А ещё разговаривала с кустами и цветами. Со стороны это было очень забавно.

Я её этому не учила.

Мне кажется, что ей передалась моя память и моё раскаяние.

И я рада, что так получилось.

О половом вопросе

В нашем доме собак всегда было больше, чем людей.

Папка был заводчиком лаек.

Жили у нас Стрелка и Белка, и каждую осень и весну рожали щенят.

Каждый раз это было событие.

Мы с нетерпением ждали, когда же можно будет посмотреть на щенят. Потому что щенки были хорошенькие, кругленькие, как колобочки и забавные. С ними было весело играть, смотреть как они ходят по двору, как возятся друг с другом.

И всегда папка говорил сколько среди щенков кобельков, а сколько сучек.

Это было важно, потому что мальчиков разбирали лучше.

Когда щенки подрастали к папке приходили всякие разные дядьки, долго высматривали, выщупывали и чуть ли не вынюхивали подходящих.

Особенно долгие выборы были, если собак брали для охоты.

Папка и сам сортировал щенков. Какие для охоты, какие для охраны, какие в друзья. Именно за это отца очень уважали. Он никогда не обманывал. Не пытался подсунуть в охотники неподходящую собаку, хотя щенки для охоты были самые дорогие. Ещё различались между собой, какие пойдут для охоты на белку, какие на соболя, какие на более крупную дичь.

Щенков отцовых ждали, некоторых по нескольку лет. И отец потом досконально знал о судьбе каждого пса.

Вырасти среди всего этого и не заинтересоваться различением было невозможно.

И первое, что меня заинтересовало, это конечно, чем отличаются псы мальчики от псов девочек.

Всё было просто.

Обучиться этому не составило труда, и задача по определению кто есть кто пала на мои плечи. Едва дождавшись, когда Белка и Стрелка ощенятся, я брала кусок хлеба и шла определять, кто там народился, потом с гордостью сообщала родителям. Папка всегда меня хвалил, и я очень гордилась своими способностями.

Естественно, интерес к определению пола со щенков перекинулся можно сказать на всю вселенную.

Бабушке пришлось выпить из-за этого немало валидола и валерьянки.

Ведь я с одинаковым энтузиазмом щупала на предмет определения пола, как щенят, козлят и ягнят, так и здоровых быков, тёлок и свиней.

Тактильный контакт был просто необходим!

Потому что половые принадлежности не всегда были хорошо видны. А вот на ощупь ошибиться было невозможно.

Только с кошками у меня возникли затруднения.

У дедки жили кот и кошка. Котик чёрный, а кошка белая. Бабушка очень хвалила кошку, потому что та не котилась.

Так вот изучив их половые органы, отличий я так и не обнаружила.

Поэтому стала задавать вопросы. Отвечать на них не очень-то спешили, дедка моих естествоиспытательских наклонностей не одобрял и всегда говорил, что это не важно.

Но я была очень настойчивым ребёнком.

Однажды, когда папка был у бабушки и дедушки, я поймала кота и кошку, и потребовала объяснить мне, чем они отличаются.

Мне было интересно почему у нашего кота яйца и у нашей кошки тоже яйца.

Папка внимательно посмотрел на нашу кошку и её причиндалы и сказал:

- Ба! Да это же кот!

Удивлению его не было границ, потому что папка по образованию биолог и этих кота и кошку он выбирал для родителей сам.

И был уверен в своём безошибочном выборе.

Смеху было.

До сих пор эту историю про котика, кошку и папкину оплошность вспоминают на семейных сборищах.

Так я узнала, чем коты всё-таки отличаются от кошек и заслужила звания почётного знатока пола у животных, или если говорить по простому, то почётного яйцещупа.

О силе слов

Видели когда-нибудь фильм "Трое в лодке, не считая собаки"? Старый советский с Андреем Мироновым.

Я видела. И он мне очень понравился, потому что фильм про путешествие. Посмотрев кино и ничего не поняв, мне было лет около восьми, я загорелась и решила прочитать книгу.

Книгу я взяла в библиотеке.

У неё была обложка пастельно-оранжевого цвета. Именно такого и никак иначе. До такого состояния она выгорела на солнце. Полка, на которой она стояла находилась возле самого окна. И с раннего утра до полудня солнце скользило по потрёпанным корешкам, чтобы в самом центре наткнуться на книгу, стоящую по центру – лицом к лицу к любознательному светилу.

Такова в нашей библиотеке была экспозиция. В центре полок стояли книги, глядящие читателю в глаза, будто пытались понять, достоин ли он. Не знаю почему книги стояли именно так. Наверное, чтобы привлечь к ним внимание. Но мне почему-то казалось, что это вызов. А смогу ли я?

На обложке угадывались контуры рисунка. При желании можно было принять за очертания людей и собаки в лодке или за карту диковинного острова, где прятались приключения, или за портал в другой мир.

Открыв книгу, я прочитала о том, как Джиджи изучил медицинскую энциклопедию и обнаружил у себя все болезни, кроме родильной горячки.

"Как же так? – задумалась я. У бабушки было полным-полно старых-престарых энциклопедий, которые вполне могли быть дедушками и бабушками книги, которую я держала в руках. И я их периодически брала, ведь там было много интересных картинок и странных слов. Вроде эхинококк, гипоталамус – его я читала, как гиппопатамус – и ринорея. Но никогда после прочтения книги, мне не случалось обнаружить у себя никакого заболевания.

Что-то было не так в этом мире.

В котором кто-то мог находить у себя болезни, а кто-то упускал такой шанс.

Я никак не могла допустить, чтобы кто-то имел в этой жизни больше, чем я.

При первой же возможности, я стянула у бабушки энциклопедию потолще. И приступила.

Я никогда не начинаю книги читать сначала. Не знаю почему, но так сложилось.

Мне надо залезть в середину, почитать там и, если интересно, то начинать читать сначала. Или с конца. С конца даже интереснее, ты уже знаешь, к чему готовиться.

В тот раз я точно открыла книгу в середине.

И мне повезло.

Мне попалась чесотка!

Сразу скажу, что более благодатную болезнь для обнаружения у себя, очень трудно обнаружить.

Даже не прочитав полстраницы, я уже чесалась. Вся.

У меня чесалась – шея, руки, подбородок. Язык тоже чесался. Очень не терпелось сообщить о своём открытии миру. Но я решила подойти к делу основательно. Мне требовались доказательства, чтобы предъявить этому зловредному и недоверчивому миру.

Тщательно осмотрев себя, я обнаружила на животе пару прыщиков. И исполненная гордости пошла докладывать маме, что у меня чесотка.

Мама резала лук, шмыгая покрасневшим носом. Услышав о моём страшном недуге, мама побледнела. Она даже отложила приготовление обеда, чтобы взглянуть на мои прыщики. Но сказала, что надо дождаться папу.

Хочу сразу сказать, что медицина и биология, хотя и довольно близки, но при этом очень разные вещи.

Вряд ли биолог сможет легко определить, чем болен его ребёнок. Да и врачам это порою бывает трудно.

Пока мы ждали папу, чесоткой заболел брат.

Я трагическим шёпотом рассказала ему о своей кошмарной болячке, и брату так понравился мой рассказ, что он немедленно начал чесаться. Правда прыщиков мы у него не смогли обнаружить. Но зато парочку довольно смачных фингалов нашли.

В результате, когда отец пришёл домой, его встретила встревоженная жена и парочка очень глубоко больных и непрерывно чешущихся детей.

Дети были осмотрены, прыщики предъявлены. К моменту появления отца к прыщикам прибавились расчёсы и гиперемия. Мы тогда таких слов не знали, но их сейчас знаю я. А когда видишь красных и расцарапанных детей, невольно заволнуешься, даже если свято веришь, что чесотке не откуда взяться.

Нас одели и повели в больницу.

Мы были счастливы.

На улице журчала и звенела весна. Светило солнце, таял снег и воздух пах мокрыми опилками. А мы шагали рядом с родителями, не забывая измерять глубину всех встречных луж – ведь это очень важно, знать какая лужа самая глубокая. И впереди нас ждало приключение.

Мы так обрадовались нежданной семейной прогулке – тогда с детьми почти не гуляли – что забыли, про необходимость чесаться.

Вспомнили, когда докторша, внимательно осмотрев нас, спросила почему мы вдруг решили, что у нас чесотка?

Мы сказали, что мы чешемся.

И действительно зачесались.

Это самая настоящая магия, стоит только подумать, что надо чесаться, как у тебя тут же что-нибудь да зазудится.

Докторша сказала: "Понятно".

И стала нас очень пристально осматривать: заставила высунуть язык, поковыряла во рту металлической палкой, послушала, что-то написала в наших карточках – моей с подснежником, а у брата с мимозой (в той поликлинике было так принято – украшать детские карточки цветами, вырезанными из почтовых открыток).

И сказала, что для лечения чесотки, пропишет нам банки.

Тут побледнели уже мы.

Дело в том, что мы видели, как ставят банки. И боялись.

Представьте. Тётка в очках и с пылающей ватой в руке, будет лепить к вашей спине стеклянные штуки, а перед этим будет пихать в них огонь. Кошмар! Внутри банок надуются огромные пузыри, а потом будут с противными звуками лопаться (нам так казалось). И от них останутся противные коричневые пятна. Ужас!

– Ну что, хотите банки? – спросила нас коварная докторша.

Мы дружно ответили:

– Нет!

– А где у вас чешется? – продолжила она.

Тут мы поняли, что не чешется абсолютно нигде.

Докторша сказала, что мы молодцы. И вернула родителям двух абсолютно здоровых, но слегка напуганных детей.

Обрадованные родители купили нам жёлтых витаминок и повели домой.

По возвращении дома провели обыск.

Источник болезни был обнаружен под матрасом в кровати брата. В своей я уже книги не прятала, потому что регулярные рейды на мою постель, лишали меня возможности затырить там всю бабушкину библиотеку.

Родители в голос спросили:

– Доча, ну сколько можно?!

На что я вполне честно ответила:

– Не знаю.

Мне было стыдно, конечно. Но витаминки были такие вкусные, сначала сладенькие, а внутри кислые-прекислые, аж до слёз. И если бы не чесотка, нам бы их не купили.

О маленьких врушках и невольных обманщиках

Зимой, когда работы вне дома становилось меньше, дедушка писал статьи.

Не уверена, что это правильное название, но он говорил так.

Это всегда было по вечерам, когда сквозь ледяные узоры на окнах в дом забиралась темнота.

Рабочим местом дедке служила большая прямоугольная тумба, внутри которой в фанерных ящиках для посылок хранились всякие, как я тогда говорила, бяки-железяки. Железяки, потому что железные, а бяки, потому что трогать мне их не разрешалось. А очень хотелось. Очень. Дедушка на этой тумбе собирал всякие штучки, а когда он не работал, бабушка закрывала её огромным вафельным полотенцем, с вышитыми по белому полю зелёными цветами.

Для того, чтобы писать или чертить, был целый ритуал.

Бабушка приносила из спальни лампу и специальный лист фанеры, который не использовали больше ни для чего.

Он хранился под замком в бабушкином шифоньере, потому что предыдущий я осквернила каракулями. За что бабушка меня отругала, а лист стали использовать для лепки пельменей и пирожков.

Потом из какого-то очень секретного места доставалась канцелярская серая папка с белыми листами и "тельняшкой". Это такой лист на котором были начерчены чёрные строчки, который подкладывался под лист белой бумаги. Бабушка всё это раскладывала в установленном порядке, дедушка мыл руки, по необходимости одевал чистую рубаху, за этим тоже следила бабушка, одевал очки и садился писать.

Подкладывал тельняшку под бумагу, задумчиво глядел в окно, я часто бегала проверять нет ли там кого, и писал. Он очень медленно и старательно выводил буковка к буковке. В результате получались такие красивые листы, будто покрытые чёрными кружевами.

Иногда дедушка рисовал. Но это было не интересно, потому что дедка рисовал не картинки, а свои железяки, которые перед этим собирал.

Потом это всё снова торжественно убиралось в папку, а когда дедушка заканчивал, листы складывали в очень большие конверты и мне разрешали облизывать и клеить марки.

До сих пор помню вкус этого клея и запах бумаги, и благоговейное выражение лица бабушки.

Бабушка закончила всего два класса и тем, что дедушка пишет в разные журналы, очень гордилась.

А когда дедушке отвечали, то она сначала показывала письма всем родственникам и знакомым, а потом прятала под иконы на божничку.

Однажды дедушка получил какую-то премию, целую тысячу рублей, тогда это было очень много, так бабушка была просто вне себя от радости. Не из-за денег. Деньги, насколько я помню, он получал регулярно. А из-за того, что дедка наш такой молодец.

Естественно, мне не разрешали дедке мешать.

Даже разговаривать в такие моменты возбранялось.

Обычно мы в это время пряли или вязали, или шили.

Но меня всё время тянуло посмотреть, что там делает дедка.

Я так так часто подходила и заглядывала, что мне поставили рядом стульчик, чтобы я могла забраться и смотреть. Но ничего не трогать и не мешать. И я ничего не трогала, а сидела и смотрела.

Кажется, это было подолгу.

Поглядывала вместе с дедом в окно, слушала как дрова пощёлкивают в печке, как гудит бабушкино веретено...

Я до сих пор помню, как от окна тянуло холодом, и мне одевали специальную безрукавку, чтобы не продуло. Иногда я отвлекалась и прикладывала пальцы к ледышкам на стекле, протаивая круглые ямки, на что бабушка всегда ворчала - боялась, что я простужусь. Иногда ко мне приходила кошка, садилась рядом и тоже смотрела. Следила за дедкиной ручкой, как она двигается туда-сюда.

Потом, как-то бабуля принесла мне целый набор ручек. Были раньше такие синяя, красная, зелёная и чёрная. Мне отдали испорченные дедкины листы, порезав для экономии пополам и разрешили садится на своё место рядом с декой и рисовать.

Но рисовать мне не хотелось.

Я же хотела быть как дедка.

Листы бумаги тогда были тонкие и, если их перевернуть, то написанное проступало с обратной стороны.

Поэтому в точности, как дедка я брала ручку и начинала писать. Точно так же поглядывая в окно.

Я даже утащила у бабушки старые очки. Для полноты. Но в её очках мои "буковки" становились огромными и расплывались.

Потом бабушка очки отобрала, сказала, что я так глаза себе испорчу.

Листочки я так же важно как дед складывала в специальную красную папку, которую мне тоже купила бабушка.

Однажды бабушка спросила:

- Внуча, а что ты там пишешь?

До бабушкиного вопроса я даже не задумывалась, писала себе и писала.

- Сказку, - соврала я.

- А какую?

Пришлось рассказывать. Бабушка мне, конечно же, поверила.

Потом как-то заглянул в гости дед Ваня, бабушкин брат, они с дедкой долго что-то обсуждали, а потом он возьми, подойди ко мне и спроси:

- А что это за каракули ты тут малюешь?

Я обиделась и сказала, что это не каракули, а пишу я сказку.

Мы долго препирались. Он всё никак не хотел соглашаться, что я умею писать.

- А ты сама-то попробуй, прочитай, что там написано! - не выдержал он.

На что я взяла листок и прочитала.

Память у меня была хорошая. Поэтому я знала очень много сказок.

Дед Ваня засмеялся, махнул на меня рукой и ушёл.

Потом был какой-то праздник, и он снова приходил к нам в гости, уже с женой бабой Катей и детьми.

И снова вспомнил про мои каракули, и опять мы с ним долго спорили, и закончилось всё чтением сказок.

Дед Ваня пробовал возмущаться, но бабушка и дедушка всегда соглашались со мной, что именно на этом листке написана именно такая сказка.

Дед Ваня сердился, фыркал на бабушкины глупости, просил Маленькую бабушку - их общую с бабушкой маму образумить наше глупое семейство, но ничего не выходило. Тогда он пообещал запомнить, какая сказка на каком листе записана, и поймать меня на том, что я запутаюсь.

Но сколько он не пытался меня уличить, что я прочитаю не правильно, у него не получалось.

Я точно помнила, какая сказка на каком листе "написана".

Дед Ваня и смеялся, и ругался, и восхищался моей памятью, и ничего сделать не мог.

Всё закончилось, когда я пошла в школу.

К тому времени я уже легко читала печатные тексты.

И разумеется была уверена, что умею писать.

Помню учительница на уроке прочитала нам Репку и спросила сможет ли кто-нибудь написать это слово на доске.

Нисколько не сомневаясь, я подняла руку.

Учительница совсем не удивилась и пригласила меня к доске.

Я вышла и написала.

Получилось что-то вроде зазубрин пилы. Весь класс засмеялся.

Учительница сказала мне:

- Спасибо, садись. - И добавила. - А теперь ребята мы будем учиться писать букву "а".

О врунишках и генеалогии

Так получилось, что в жизни моей было много разных классов.

По многим причинам. Из-за работы родителей, из-за переездов, из-за того, что я болела постоянно. И вообще жизнь в те годы была, как лихорадка, при чём гектическая - то взлетит, то рухнет, и когда это случится было предсказать не возможно.

Быть новенькой с одной стороны интересно, а с другой ты попадаешь в уже сложившийся коллектив.

Со мной такое случилось в третьем классе.

Всех "своих" детей учительница знала и любила, а для неё была кукушонком.

При чём кукушонок был маленький (я пошла в школу в пять лет, все одноклассники были меня старше) и нагленький. Знающий по преподаваемым предметам намного больше, чем полагалось по программе. Любящий задавать вопросы, на которые у учительницы просто не было ответов. Читающий всё подряд, а потом вываливающий все нахватанные из книжек знания перед человеком, которому это было не интересно.

В общем с учительницей мы не сошлись.

Но мне повезло.

У нас неожиданно ввели уроки истории. Как бы сейчас сказали: электив-факультатив-дополнительное занятие.

Но тогда таких понятий не было. Просто к нам приходила Ольга Юрьевна и вела уроки истории.

Вот у неё на уроках я сидела раскрыв рот.

Ольга Юрьевна, в отличие от нашей учительницы, не была красива. Обыкновенная молодая девушка с коротким хвостиком, в белой блузке и серой юбке. Единственным её украшением был красный галстук. Не пионерский, а обычный галстук только почему-то ярко-красный. Она немного странно держала голову. Так словно её кто-то тянул за ухо вправо. В последствии я узнала, что существует такая патология, как кривошея. Тогда мне казалось, что прислушивается к тому, что происходит за дверью класса. Девочки обзывали её уродиной, а мне она казалась самой прекрасной. Мы даже дрались пару раз из-за этого, хотя я всегда была очень мирным ребёнком

Причина моей внезапной любви крылась в том, что из истории я знала только историю великих географических открытий.

У меня была книга, по которой я научилась читать. Так вот там были отдельные статьи - Васко да Гама, Христофор Колумб, Америго Веспуччи - эти парни были моими лучшими друзьями. Истории про них я знала наизусть. Именно поэтому родители долго не верили, что я умею читать. Они знали какая у меня память, и думали, что я не читаю, а просто шпарю по памяти. Но истории этих героев я и правда знала.

А Ольга Юрьевна буквально раскрыла мне глаза, показав, что в мире существуют истории ещё тысячи тысяч людей, с которыми мне предстоит познакомится. Это было просто невозможно интересно. Я была вне все от счастья.

Она рассказывала нам про Владимира Ясно Солнышко и про княгиню Ольгу и про богатыря Пересвета и много-много чего ещё. Это сейчас люди придумывают параллельные реальности, а для меня тогда параллельность явилась сама собой. И ключ к ней был в руках у Ольги Юрьевны.

Остальные ребята любили историю только за то, что по ней не задавали домашних заданий.

Но перед новым годом, одно задание всё же случилось.

Ольга Юрьевна велела нам составить генеалогическое древо своей семьи и после праздников рассказать всему классу историю про них.

Задание оказалось по настоящему интересным.

Я узнала очень много про своих дедушек и бабушек, а ещё про прабабушек и прадедушек, и даже про их прадедушек и прабабушек. Родители тоже делали такие древа в институтах, а бабушки и дедка просто всё это помнили, так что материала было полно.

В общем, в составлении древа участвовало всё семейство.

Оно получилось роскошным. На семь поколений.

Я начертила картинку, всех подписала.

А вот с рассказом случилась проблема. Хотя в нашей семье были и раскулаченные, и революционеры, и ссыльные, но все они мне казались не такими прекрасными как Вещий Олег или Ярослав Мудрый.

Всё потому, что ярая революционерка баба Надя, которая в юности умудрилась побывать большевичкой и даже лично встречалась с товарищем Лениным, для меня была обыкновенной старухой. А мама Маленькой Бабушки была попадьёй. А дедушка моего дедушки Яков воевал в русско-японской войне. А мамина семья начиналась с казака, что прибыл в Сибирь чуть ли не самим Иваном Похабовым.

Но что бы мне говорили родственники, все истории семьи меркли перед великолепием Христофора Колумба и Юрия Долгорукого.

В общем, когда пришла моя очередь рассказывать про мою семью, я рассказала... но наплела такого, что весь класс, включая Ольгу Юрьевну слушал раскрыв рот.

Истории из прочитанных книжек про пиратов, индейцев, охотников за сокровищами, первопоселенцев - всё пошло в ход. И Павлик Морозов, и Незнайка, и дети капитана Гранта - все умерли бы от зависти, если бы узнали, что я понаплела про своё семейство.

В общем, впечатление мне удалось произвести.

Да ещё какое.

Не знаю почему, но Ольга Юрьевна почему-то не догадалась, что всё, что я рассказала, было враньё от первого до последнего слова. Может быть потому что она сама ещё была очень юным человеком. А может быть потому что я была ребёнком из очень уважаемого семейства и ей не пришло в голову, что дети уважаемых родителей умеют сочинять ничуть не хуже, чем остальные.

История удалась, урок тоже. Я получила пять, и счастливая и гордая умчалась домой.

Но прошло пару дней, и Ольга Юрьевна просила меня рассказать эту историю для учеников из старшей школы. У них она тоже вела уроки, но там никто из детей не относился с такой любовью к её предмету, как я.

Я согласилась.

Выступать перед чужими людьми я всегда любила, потому что это значило, что мной все будут восхищаться.

Так и получилось в тот раз.

Я пришла к пятиклассникам и рассказывала им свою историю. И не только им. На уроке присутствовала зауч.

Я была мелкая и самая большая проблема была сделать так, чтобы меня было всем видно. В конце концов меня усадили на подоконник и оттуда я вещала.

И этот урок прошёл очень на ура.

Память у меня была отличная, и я нигде не запуталась и не сбилась. Потом был ещё один урок, затем ещё один.

Закончилась эта история, когда директор школы, где я училась пришла домой к моим родителям, просить разрешения свозить меня в другую школу, чтобы там провести открытый урок перед представителями из района.

Естественно, что меня с моим сочинением про историю моей семьи, разоблачили.

Но, как ни странно, никто на меня не ругался.

В той школе, я проучилась два года, и в наш класс часто заглядывали и дети, и взрослые, чтобы посмотреть на девочку, которая так классно врёт.

О том, как люди становятся докторами

Было то давно, в лето Господне благодатное.

Тетя Вика и дядя Боря поехали отдыхать на курорт, а Сашку они с собой брать не захотели.

Поэтому он оказался в гостях у моей бабушки. И как раз мы с братом там тоже обитали.

Сашка был благовоспитанный мальчик.

Мы тоже были ничего, но далеко не такие рафинированные как Сашка.

Сашку мы встречали с любопытством.

Нам тогда вообще было интересно всё новое.

А Сашка был такой весь в голубом костюмчике из рубашки с короткими рукавами и шорт, в белых носочках и красных сандаликах. Прям мальчик с картинки, да ещё с чемоданом и со скрипочкой.

Тетя Вика и дядя Боря привезли его ближе к вечеру.

Весь день до этого мы занимались тем, что лазили по крышам, протаптывали тропы в малиннике, играли в гонки и поливали огород.

То есть мы выглядели как маленькие грязные оборванцы.

И тут в наши немытые лапы попало такое чудо.

У Сашки даже лицо было не такое как у всех людей. Щёки красные круглые и чуть отвислые из-за чего лицо его на кроличью морду очень походило.

Первым делом мы опробовали скрипку.

Скрипка выла и визжала, а потом героически умерла. И Сашка за неё не заступался.

На самом деле ничего страшного не случилось, ну оборвали мы все струны, бывает.

Потом мы научили Сашку ходить босиком, как нормальные люди, а не как лох какой-то.

После затащили на баню.

Я до сих пор не понимаю, как это получилось, ведь он один весил больше нас двоих.

Но затащили.

А спускаться он боялся. Сидел и выл. На этой самой крыше.

Бабушка сказала: «Идите и снимайте, как затащили». И мы пошли. И просто спихнули его.

А поскольку Сашка не выбирал место для приземления, рухнул он в крапиву. Там, кстати, было совсем не высоко, и крапива была не жгучая. Мы тоже вслед за ним прыгали. На него.

Он же мягкий.

Что ж пропадать-то будет.

Потом мы провели его по всем достопримечательностям посёлка: помойка, речка, магазины.

И когда по нашим представлениям он был готов, повели его в бабушкину лаборантскую.

Нас сторож туда спокойно пускал, потому что мы частенько там обретались.

А у бабушки там всякой гадости. Мало того, что всякие ящерицы, жабы в формалине, так ещё и органы всякие.

Любуйся не хочу.

Мы очень любили их рассматривать.

А ещё у бабушки там были микроскопы и коробочки со стекляшками. Образцы разных тканей.

Короче, мы решили, что Сашке надо обязательно познакомиться.

Сашка оказался слабаком.

На очередном экспонате рухнул в обморок.

Чтобы Сашка пришёл в себя, мы вскрыли одну из склянок и дали ему понюхать.

Помогло.

Формалин, как и нашатырь, тоже очень вонючая штука.

Сашка пришёл в себя.

Но вместо того, чтобы сказать нам спасибо за спасение, взял и наблевал прямо там, в бабушкином кабинете.

А убирать пришлось нам. Потому что Сашку мы заставить не смогли, даже пинками.

А ещё мы сводили его на экскурсию на кладбище. Мы туда любили ходить, потому что там жила целая банда белок. Но Сашка всего боялся. И могил, и шума ветра, и даже белок. А когда мы сказали ему, что белки на самом деле оборотни, бросился убегать, заблудился и потерялся. Кладбище там большое было. Мы его едва нашли, потому что он на наши крики не отзывался.

Мы даже хотели его отлупить, потому что сами немного испугались, что бабушка нам накостыляет за потерянного братца, но вид у него был такой испуганный и жалкий, что пришлось нам раскопать нашу заначку и поделиться изрядно растаявшими сладостями.

У нас была железная коробка, в которую мы прятали конфеты и шоколадки, а потом закапывали на чердаке в опилки (раньше утеплителей не было, поэтому засыпали их, чтобы зимой дом быстро не выстывал).

Это был наш такой секретный клад. Мы очень любили книжки про пиратов.

А ещё тётя Вика оставила Сашке десять рублей, но он никогда самостоятельно не ходил в магазин, поэтому не мог их потратить. Но мы его очень быстро научили покупать мороженное и лимонад.

В общем то лето действительно было благодатным.

Когда по возвращении тётя Вика увидела исхудавшего и оборванного Сашку она заплакала.

Сашка тоже.

Он не хотел от нас уезжать.

Но тётя Вика спасла его от варваров.

А недавно мы сидели на работе и болтали о том, кто куда в отпуск собирается.

А Сашка такой говорит, что он бы всё отдал, чтобы в то лето вернуться.

В мед он оказывается пошёл, потому что очень мы его тогда своей храбростью впечатлили.

О больших афёрах и маленьких аферистах

Это было в лето, когда в наши лапы попал пятиюродный брат Сашка.

Сашкина мама тётя Вика была женщиной по нашим меркам необыкновенной.

Мало того что тётя Вика работала бухгалтером в театре, она вечно была за кем-то замужем. Но при этом дядя Боря, Сашкин папа, никуда не девался. Благодаря феномену дяди Бориного необъяснимого присутствия в жизни тёти Вики, тётушкам всегда было о чём поговорить. И это не о скучной погоде, а тайнах человеческой души. В общем дядю Борю все любили, впрочем, не только обсуждать.

А вот тётю Вику...

Тётя Вика была роскошным павлином среди цесарок.

Тётя Вика любила наряжаться, любила краситься и любила золото. При чём всё и сразу.

Про таких говорят – обвешана, как новогодняя ёлка.

Но при виде тёти Вики ёлки в окрестностях засыхали от зависти.

А ещё тётя Вика носила парик и красила волосы.

Когда мы с братом увидели, волосы тёти Вики отдельно от неё, мы обомлели.

Но бабушка строго-настрого запретила нам их трогать.

Со стороны бабушки это было очень нечестно, потому что мы уже успели представить, как примеряем это чудо.

Но мы были хоть и дикари, но всё-таки немножечко воспитанные, поэтому прямых запретов не нарушали.

Парик был натянут на трёхлитровую банку и насмехался над нами с комода.

Но зато рядом стояла серая сумочка полная всяких интересных баночек.

Их нам трогать не воспрещалось. Поэтому мы очень быстро провели ревизию, опробовали все эти тени, туши и пудры, щедро попшыкали себя из пульверизатора, а потом обнаружили, что если откусить кусочек помады, то жевательная резинка становится такого же цвета как помада.

Тут уж мы не в чём себе не отказывали.

Вскоре и у меня, и у брата была коллекция из ярко-красной, бордовой, сиреневой, коричневой и перламутровой жвачек.

Правда после этого помады в тюбиках значительно поубавилось, но кого тревожат такие мелочи?

Довольные мы удрали сначала в малинник, потом купаться. А вечером, к нашему удивлению были разруганы и повергнуты остракизму со стороны бабушки. Она не желала разговаривать с такими бессовестными хулиганами, как мы.

Тут мы приуныли.

Дело в том, что по вечерам бабушка читала Библию, а мы усаживались рядом и слушали.

Но тут разгневанная бабушка отказалась нам читать.

От делать нечего мы решили посмотреть, как тётя Вика моет Сашку.

Для нас это было в диковину, потому что мы давно уже мылись самостоятельно.

Окошко в бане было совсем маленькое, поэтому ничего толком не было видно, но зато очень хорошо было слышно.

Сашка визжал как голодный поросёнок, которому никак не дадут еды. Нам это нравилось. Мы тут же представили, как Сашку поймали бандиты и пытают. Потом решили, что тётю Вику подменил банник, чтобы сожрать Сашку.

Нам казалось, что такого упитанного пацана обязательно кто-нибудь должен захотеть сожрать. В общем мы очень интересно проводили время под банным окном, пока за этим занятием нас и застукала бабушка.

Мы снова были отруганы и отправлены в угол.

Тут мы обиделись, потому что ничего такого по нашим меркам не совершили, но не надолго.

Помытого и румяного Сашку вывели в длинном полосатом как зебра халате, заставив нас разинуть рты.

Дело в том, что до этого мужчин в халатах мы не видели никогда.

Но не успели мы пережить один шок, как грянул другой.

Тётя Вика ушла в баню обыкновенной тётей Викой, а вышла рыжей.

От такого мы потеряли дар беспрерывно болтать и теребить друг друга. Так и сидели в углу, куда нас упекла бабушка, не в силах понять, что случилось.

Бабушка обеспокоилась тишиной и пару раз к нам заглядывала. Мы сидели смирно. Наши головы были полны мыслями о том, что же произошло с тётей Викой в бане. Бабушка так удивилась нашему поведению, что мы были досрочно амнистированы из угла. И даже допущены к общему столу, после торжественной клятвы, что будем себя вести прилично.

Вообще мы умели себя вести прилично. Родители не потерпели бы двух отвязных отморозков в доме. Но у бабушки нас встречал совершенно особенный воздух, полный флюидов свободы.

Бабушка, хоть и была довольно суровой женщиной, которую побаивались даже самые отвязные хулиганы и её собственные начальники, но к нам относилась очень лояльно. Главное, чтобы кушали хорошо и режим соблюдали. В остальном мы могли делать что угодно. Даже помощь на огороде была с нашей стороны добровольной. Вот мы и творили что хотели.

Но пообещав вести себя культурно, обещание выполнили. Чем возбудили подозрения у тёти Вики. Она на нас так смотрела сквозь свои круглые очки, будто это мы спланировали гибель Помпеи и Мамаево нашествие на Русь.

Однако, шоу благовоспитанные дети продолжалось достаточно долго, чтобы тётя Вика, убедившись, что все её вещи целы, снизошла до беседы с нами. Ей было интересно зачем мы сожрали её помаду.

Мы подробно ей объяснили, как это круто и классно, когда у тебя разноцветные жвачки. Но восторга нашего она разделить не смогла. Зато Сашка смотрел во все глаза, когда мы демонстрировали разноцветные пузыри.

Тетя Вика сказала, что это антисанитария полная, хватать грязными руками жвачку, а потом пихать её в рот, на что мы сказали, что мы так укрепляем наш иммунитет.

Тут даже дядя Боря забыл про котлеты и заинтересовался, каким это таким образом.

На что мы ему рассказали, что иммунитет образуется, когда вредные клетки попадают в организм. И если этого не будет, то иммунитет не выработается, а значит организм не сможет защищать себя.

Наш отец биолог и много чего знали чуть ли не с рождения. А ещё у меня была анемия, поэтому лейкоциты, лимфоциты были для нас чуть ли не лучшими друзьями.

Втеревшись в доверие, мы первым делом спросили, что случилось с тётей Викой в бане, что её волосы так сильно изменили цвет. Тётя Вика засмеялась и сказала, что у неё оттеночный шампунь. На что, знающая нас бабушка, тут же запретила нам мыть им голову.

Это был шах.

Однако бабушка зря думала, что одержала победу.

Опробовать на себе мы его конечно не могли. Но душа наша жаждала экспериментов. Поэтому, когда про нас забыли, мы тут же перелили часть тёти Викиного шампуня в бабушкин, решили посмотреть, что же будет.

Тётя Вика уехала. Мы обрели счастье приобщая Сашку к нормальной жизни. А про опыты с шампунем забыли. Дело в том, что хотя мылись мы каждый день, голову мыть было принято раз в неделю.

А для нас тогда неделя – это целая вечность.

О похищении шампуня, мы вспомнили после следующей бани.

Бабушка никогда не красила волосы. Они у неё были седые, и ей это очень шло. Во всяком случае, мы считали бабушку очень красивой. И не только мы.

Кавалеров у неё отбоя не было. И когда мы приезжали, бабушка радовалась, что у неё перерыв. Нас её ухажёры не то, чтобы побаивались, но избегали, потому что мы без всякого стеснения задавали не очень удобные вопросы, а при попытках юлить в ответах, иногда отпускали очень честные замечания.

Раз в квартал бабушка делала химию. И причёска у неё выглядела примерно, как шарик у одуванчика.

Так вот в баню наша бабушка ушла обыкновенной бабушкой, а вернулась малиново-красной. Сашка, когда её увидел разинул рот, но промолчал. А вот дед Гоня бабушкин ближайший друг и родственник – они с тётей Зиной заехали помыться, потому что у них отключили воду – сначала засмеялся как-то диковино, будто жабу решил избразить, а потом очень длинно и залихватски сматерился, за что был тут же бабушкой пропесочен.

Пока они выясняли, в чём дело и пока бабушка охала возле зеркала, разглядывая себя, из бани пришла бесподобно-розовая тётя Зина.

Нас, конечно, выдрали прутом. Не причастному Сашке тоже досталось. Он зачем-то дал признательные показания вместе с нами.

Но всё равно восторгу нашему не было предела. Когда ещё увидишь столько разноцветных тёток.

Почему шампунь всех покрасил в разные цвета известно одному святому Алхимию. Но он так никому и не раскрыл этот секрет.

О поцелуях

Нас у бабушки было семеро внуков.

И каждое лето, мы все обязательно к ней ездили.

Иногда нам везло, и мы собирались там целой бандой. Это было весело.

В то лето мы оказались у бабушки вместе с нашим двоюродным братом Виталиком.

Мы были рады. Как же целый старший брат! С таким везде же можно.

А вот брат Виталик отнёсся к нашему появлению без восторга.

Он был уже подростком. Ничего в огороде делать не хотел, слушал музыку, спал до обеда, а по вечерам уходил гулять. Нас с собой брать отказывался. И вообще от родственных обязанностей, типа сводить нас на речку или починить велосипед, отлынивал.

Но если нас с собой не взять, это же не значит, что мы не возьмёмся сами.

Так было даже интереснее.

Мы проследили за Виталиком, и выяснили, что он ходит к автобусной остановке.

Там собирались ребята примерно его возраста, врубали там магнитофон на всю катушку и сидели о чём-то разговаривали и щёлкали семечки. В общем, ничего интересного.

Убедившись, что жизнь Виталика скучна и однообразна, мы переключились на свою.

Бабушка отдала нам старый истерзанный студентами череп и несколько костей. И мы сразу забыли про Виталика.

О как нам завидовала детвора!

Когда мы брали с собой череп и выходили на улицу, мы были короли.

Никакие машинки, мечи и вертолёты, не могли с ним сравниться.

Он был нашим боевым знаменем. Надев его на палку, мы шли в бой и всегда побеждали.

Он был нашим развлечением. Любимой нашей забавой некоторое время было подкрадываться к домам – желательно, где живут одинокие старушки – стучать в окно и подсовывать для общения череп.

Это был чистый восторг слушать визг или маты тех, кто в это окно выглядывал. А потом срываться и удирать, чтобы нас не поймали. Длилось это недолго. Хотя мы старались пугать тех, кто живёт от бабушки подальше, весть о проказниках с черепом быстро долетела до нашего дома. Бабушка выдрала нас прутом, на что мы совсем не обиделись, и пригрозила череп отнять. От развлечения пришлось отказаться.

Он был нашим вдохновением. Мы сочиняли про него байки и развлекали всю местную детвору, а иногда и запугивали. С запугиванием тоже было недолго, потому что буквально после второй истории, что череп ночью ходит по домам и ворует у живых кости, чтобы собрать себе новое тело и ожить, на нас нажаловались. За страшилки бабушка нас прутом не воспитывала, но обещала, что лишит конфет. Мы выбрали конфеты.

Зато наши завиральные истории про то, как наш череп и с Наполеоном и с индейцами воевал – нас вообще тогда очень увлекала всякая военная тематика – даже взрослые приходили послушать. Очень удивлялись, как складно мы врём.

Короче, череп был наш герой.

Но не долго.

Приехала тётя Тома, проведать Виталика, привезла нам две сумки подарков и лишила нас покоя.

Наверное, она не хотела этого делать. Но так уж получилось.

На жалобы бабушки, что Виталик с нами не играет, она рассмеялась и сказала, что Виталику пора уже пора с девками целоваться, а не со шпаной водится.

И вот одна эта фраза заставила нас заболеть от любопытства.

Хотя нас самих по возрасту поцелуи ещё не интересовали, но очень хотелось посмотреть, как люди целуются.

Тогда по телику этого не показывали, интернета не существовало, а люди вокруг были весьма строгих нравов, так что увидеть целующуюся на улице парочку было невозможно.

Вся слава и обаяние черепа поблекли перед этой новой необходимостью.

Виталик снова обрёл интерес в наших глазах. Тем более, что мы очень скоро выяснили, что теперь он гуляет с Надькой, с соседней улицы. Мы поняли, что это наш шанс. Надо было лишь проследить за Виталиком и посмотреть, как они там целуются.

Но гуляли они поздно вечером, а нам в это время уже полагалось спать. Спорить с бабушкой по поводу режима было бесполезно. Поэтому мы упросили её разрешить нам спать на чердаке.

Стояла жара, поэтому бабушка хоть и не сразу, но согласилась.

Нам отдали старую ковровую дорожку, которую мы собственноручно отчистили, пару старых одеял и надувные резиновые подушки из старой лодки. В общем через пару дней мы на чердаке угнездовались, снова став героями для всех окрестных детей, и начали шпионскую деятельность.

Это было не сложно. К дому был пристроен дровеник, по нему мы и забирались на чердак, а с дровеника, легко можно было спуститься на соседский забор. А по нему две минуты делов выбраться на свободу. Соседская собака нас знала, поэтому выдать нас было некому.

Виталик и Надька гуляли не неподалёку. Вокруг давно заброшенной недостроенной фермы. Её окружал высокий забор, но был он настолько ветхим, что выдрать пару досок и проникнуть на территорию было совсем не сложно. Поэтому Виталик гулял с одной стороны забора, а мы следили за ним сквозь многочисленные щели с другой.

Но, к нашему огорчению, Виталик с Надькой гулять-то гуляли, но целоваться не спешили.

Один день мы за ними последили, второй. А потом нам стало скучно.

Сами подумайте, какая радость следить за двумя людьми, которые туда-сюда ходят, о чём-то разговаривают и больше ничего не делают?

В общем пришла нам в голову светлая мысль.

Мы спёрли у бабушки старую занавеску. Правда она была не белой, а в мелкий горошек, но в темноте не заметно.

Намалевали на ней страшную рожу красной краской, натянули рожу на давно ненужное решето, приделали к этому делу палку.

Угадайте, что мы сделали на третью ночь?

Правильно.

Мы изобразили привидение. С воем, визгом и уханьем.

Эффект был потрясающий.

Наверное, потому что перед этим мы рассказывали о том, что на заброшке живёт призрак нашего черепа, который гуляет по ней по ночам и мечтает сожрать кого-нибудь вкусненького.

Увидев наше чучело, Надька завизжала так, что мы забыли, что надо шуметь и ухать, и бросилась бежать.

Виталик же наоборот остолбенел.

Так и стоял в темноте, пока мы не испугались и не пошли его спасть.

Как же он на нас орал!

А потом схватил нас за руки и потащил к бабушке сдавать.

Но бабушка вместо того, чтобы выдрать нас прутом или отругать, смеялась как сумасшедшая.

И сказала Виталику, что это ему за то, что он перед нами нос дерёт.

На что Виталик очень обиделся.

После этого Надька отказалась с Виталиком гулять. Да и другие девчонки тоже. Мы так и не смогли посмотреть, как люди целуются. Но зато Виталик стал ходить на рыбалку и брать нас с собой.

Так что об упущенной возможности мы не пожалели.

Об утешении

Впервые я встретилась с нею, когда мне было года три или четыре.

Мама купила мне платье и сказала, что мы пойдём в одно волшебное место.

Платье было такое красивое. По тёмно-розовому полю плыли перья волшебных жар-птиц. И к нему прилагалась шляпка. Мне хотелось нарядиться как можно быстрее, но пришлось ждать. Целую вечность!

Но вечность закончилась. Меня умыли, причесали и одели. И подарили новые гольфы. И все мне говорили, что я самая красивая. Это было приятно. Отец хотел меня сфотографировать, но я этого не любила, поэтому не поддалась.

Мы поехали на трамвае. И мама позволила мне занять отдельное место. Самым красивым девочкам в шляпах полагаются отдельные места. Ведь осознание их собственной важности настолько велико, что не помещается на маминых руках.

А ещё я самостоятельно продырявила наши билетики. В специальной железной штучке.

В общем, это был замечательный во всех отношениях летний день.

Последнее что я помню перед долгожданной встречей - как из уличного жаркого дня, мы попали в холодный сумрак. Я удивилась, почему так. Мама стала объяснять, но я не услышала.

Увидела её.

Сикстинскую Мадонну.

Не знаю почему так получилось. Но она произвела на меня такое сильное впечатление, что я заревела.

И как меня не успокаивали, всё было напрасно. Я ревела и ревела. Маме пришлось уйти.

Бабушка и отец меня потом расспрашивали, что случилось. Единственное, что я смогла ответить, что тётя была очень красивая. Такая красивая, что хотелось плакать. Вот я и плакала. Меня так никто и не понял.

Списали на то, что ребёнок маленький. Впечатлительный.

Потом родственникам частенько эту историю рассказывали.

Прошло много лет. Про странное моё поведение в Эрмитаже давно позабыли.

Но мы встретились снова.

Так получилось, случилось в моей жизни событие, после которого я очень-очень долго не могла оправиться.

Четыре года жизни минус. Они были эти четыре года, но их всё равно, что не было. Я их и не помню почти. К счастью.

Родители, видимо, не зная, что со мною делать, буквально выгнали меня в путешествие по Европе.

Это был адов ад.

Целую неделю приходилось соскакивать ни свет ни заря и ехать неизвестно куда и так до позднего-позднего вечера.

Прошу прощения за подробности, но моя бедная пятая точка буквально пылала от того, что её просиживают по шестнадцать часов в сутки. Я до сих пор не понимаю, зачем люди себя так мучают.

Но отказаться я не могла. Было жаль денег родителей, для них оплата этого путешествия была существенной растратой. Я знала, что они ради меня старались. И не поехать не могла, хотя не хотела.

И уже на обратном пути был Дрезден.

Обязательная набережная Эльбы, странные деревья, их зачем-то выкопали и посадили вверх корнями, и сборы денег на посещение галереи. Я помню – не хотела идти. Все хотели, а я нет. Но мне пришлось, потому что тётенька, которая нас сопровождала, побоялась оставить меня одну, хотя я клялась, что буду сидеть рядом и ждать.

Я люблю картины именно рассматривать.

Мне надо остановится и попытаться увидеть не картину, а то, что видел перед собой художник, когда её рисовал. А на экскурсиях это невозможно. На экскурсиях всё всегда галопом, и кто-нибудь бодрым голосом впихивает в тебя прокисшие ещё в позапрошлом веке истины.

Поэтому от группы я ушла. У нас была договорённость, где мы все встретимся, если вдруг кто потеряется.

Повернула в другую сторону от зала куда пошли все, прошла пару комнат и буквально накололась на неё.

Вокруг было так много народу, а у меня было ощущение, что в меня воткнули лыжную палку.

Я бы, наверное, упала, но палку не отпускали, поэтому и удержалась.

Я поняла, почему ребёнком я плакала.

Потому что женщина на картине видела все скорби мира. Не мира общего, того в котором мы живём. А того который только мой. Видела всю боль, что меня ещё только ждала. А дети они очень чутко реагируют на состояние взрослых.

До того момента я с моей болью была совершенно одна.

Не может человек понять чужую боль, по той простой причине, что для этого её надо принять, побыть в ней. А наши рефлексы устроены так, чтобы защитить нас от боли.

Прикоснулся. Обжёгся. Удрал.

Это не плохо. Это просто такова наша природа. Всё сделано так, чтобы максимально нас оберечь.

И всё это я знала.

А Мадонна знала меня.

Не знаю как, но Рафаэлю удалось создать почти невозможное. Картину на которую можно полностью проецировать себя. Возможно, это из-за прямого взгляда глаза в глаза. Это если пытаться разбирать и объяснять явление Мадонны.

Но это совсем не нужно.

Нужно просто принять самого себя. Как принимает эта нарисованная великим мастером женщина.

Даже если Бога нет и нет сил или желания верить в его безмерную любовь, всё равно каждый человек бесконечно ценен. Потому что он и есть безграничная вселенная, в которой есть место всему, в том числе место для любви и благодати, несмотря на тысячи скорбей, окружающих нас.

Это сейчас я всё это так длинно пишу, а тогда мне хватило буквально несколько мгновений, чтобы осознать всё это.

А потом уйти.

Потому что толпе нет места во всём этом.

Потому что всегда есть только ты и Мадонна, воплощение бесконечной любви.

А любовь она всё понимает, долготерпит и милосердствует. И по отношению к себе тоже.

Ведь нет разницы кого любить - себя, другого. Любовь она просто есть.

С ней можно жить.

Вот я и живу.

Иногда пытаюсь представить, какой будет наша третья встреча.

Но видимо я пока ещё не готова.

О дельтаплане

Смотрели когда-нибудь Сказку странствий?

Я смотрела. Ребёнком. И впечатление она на меня произвела сильнейшее. Точнее не так. Эта сказка стала частью меня. Неведомым способом встроилась в инфополе, которое есть я, и так и осталась. И она теперь я, и я немного та самая девочка Марта, которая ищет своего любимого брата.

Настоящая повесть о любви.

И там в конце сценка, где Май строит дельтаплан. И это знак, что душа Орландо оживает.

Первый раз посмотрев сказку, я очень сильно задумалась.

Мне понадобилось немало времени, чтобы понять, что Орландо хоть и умер, но остался жив, потому что его помнила Марта.

Помнила и любила.

Когда Май построил дельтаплан, он снова родился. Чтобы жить вечно.

Тогда я была ещё совсем ребёнком и восприняла это буквально.

Я не понимала ещё, что дельтаплан был воплощением души Орландо, потому что тот мечтал научиться летать.

В голове поселилась мысль, чтобы вернуть душу дорогого человека, нужно построить дельтаплан.

Я даже не знала, что в моей голове есть такая мысль, пока не умерла бабушка. Мамина мама, та самая, что дарила нам пришедшие в негодность человеческие кости и разрешила построить из поломанных микроскопов телескоп.

Для нас это случилось внезапно. Родители не говорили, что с ней что-то не так.

Просто в один октябрьский день мы проснулись, а мамы нет дома. Отец сказал, что она уехала на похороны, потому что бабушка умерла. Единственное, что я про тот момент помню, что в доме будто разом выключили свет.

Но родитель не дал нам думать об этом. Мы потопали в школу. А потом пошли покупать шкаф. Папка сказал, что нам всенепременно нужно сделать маме сюрприз и к её возвращению построить новый шкаф.

Мы купили целый гарнитур. И каникулы ушли на то, чтобы его собрать.

Уж чего-чего, а занять детей делом и направить их мысли в нужную сторону, отец умел. И когда мама вернулась мы уже ни о чём кроме несовсем ещё готового сюрприза думать не могли. Шкафы нужно было доделать, расставить, распределить, кому какие полки достанутся, и где какие вещи будут лежать.

В общем новый шкаф - это целое событие для семьи. Во всяком случае у нас так и было. А потом захороводилась подготовка к новому году. На Рождество приехали гости. После на крышах начали расти сосульки. В общем родители сделали всё, чтобы мы не переживали.

Только вот если горе не пережить, то оно никуда не денется.

А нам не давали. Если мы вспоминали бабушку разговоры моментально переводились на что-нибудь другое. И как-то очень быстро стало понятно, что лучше об этом не говорить. И с братом между собой об этом тоже не разговаривали. Со слов родни - мы однофазные близнецы. Нам о многих вещах разговаривать просто не надо, потому что мы всё одинаково понимаем. Вот и тогда поняли - разговаривать не надо и помалкивали.

Но бабушки не хватало. Мне особенно. Потому что почётная обязанность вести с ней переписку лежала на мне, с тех самых пор, как только я научилась писать. И периодически я вытаскивала свою папку для бумаг, где хранила листочки для писем - тогда специальной бумаги не было и письма мы писали на листах выдранных из старых тетрадей - и не знала, что с ними делать.

Чтобы не смущать родителей, пыталась рисовать. Но у меня не получалось, потому что я никогда этого не любила. Мои усилия не прошли незамеченными, меня отдали в художественную школу.

Вот среди этой возни с листочками - все мои попытки рисовать оборачивались тем, что мы строили бумажные самолётики и после стадом гиппопотамов носились по дому - и родилась мысль: чтобы бабушка к нам вернулась нужно построить дельтоплан.

Родителям я ничего не сказала, чувствовала, что идея не найдёт одобрения.

Отложила на лето.

Хорошо, когда твой дедушка инженер. Он сразу сказал, что дельтаплан мы не построим, но что-то вроде большого воздушного змея запросто. И работа закипела.

Правда я в ней принимала не очень активное участие. Как-то очень быстро идея постройки летательного аппарата перекочевала к братьям. К моим родным, плюс ещё подключился наш троюродный брат Толик, который позже стал лётчиком.

Строили долго. Получилась такая большая ромбовидная штука, с ремешками, которую нужно было одевать как рюкзак. После этого нужно было разбегаться, а затем подпрыгивать, и она действительно взлетала. Мальчишки пробовали прыгать с бани, но потоптали грядки и получили от бабушки вразумление по мягким местам, после летали только с разбега.

И не только они летали.

С самого раннего утра, возле двора собиралась толпа, желающих полетать.

Летать получалось у всех, кроме меня.

Самодельный дельтаплан упорно не хотел меня нести. Не получалось ни с разбега, ни с разгона на велосипедах, ни с крыши. Пристёгнутый ко мне он мог только падать. Как дедушка только его не переделывал, он всё равно падал. Неисчислимое количество раз мальчишки разгоняли меня, только для того, чтобы я рухнула в дорожную пыль и набила себе новых синяков.

Объяснить феномен никто не мог. Дедка только чесал лысину и разводил руки, ведь даже его аппарат несколько секунд держал в воздухе. А меня нет. О том, что я этого на самом деле этого не хочу, я не знала.

И конечно же расстраивалась, что ничего не получается.

И не только я расстраивалась.

Однажды, после очередного неудачного полёта, один из братниных друзей в сердцах обозвал меня коровой. Это после того, как им пришлось побегать, чтобы разогнать аппарат со мной. Такова была плата за использование дельтоплана.

В результате получилась совершенно безобразная драка. В которой мои братья и соседский пацан оказались вчетвером против десятка чужих ребят.

А я была так поражена неожиданным и правдивым в общем-то оскорблением, что стояла столб столбом посреди этой кучи малы, и даже когда мне пару раз врезали, не смогла очнуться. До этого я всегда дружила с мальчишками и всегда была физически слабее, но ни единого плохого слова никогда в свой адрес я не слышала. Даже когда из-за астигматизма, мои стрелы летели не в мишени, а прямиком в товарищей по играм. Даже когда из-за очередной придуманной мною пакости, нам всем прилетало по воспитательным местам. Даже, когда я срывала их хитроумные планы, если вдруг считала их неправильными или опасными.

У меня был шок. У взрослых, что нас разнимали, тоже.

Драка вышла настолько жестокая, что дедушке пришлось заводить мотоцикл и везти нас в больничку, зашивать боевые раны. У меня на бедре до сих пор есть шрам после той драки.

Дедушка очень рассердился и отобрал у нас дельтоплан. И чтобы мы его больше не брали подвесил его под самую крышу на сеновале. Он думал этого будет достаточно, чтобы мы его не брали.

Через пару недель и про драку и про дельтоплан все забыли. Кроме меня. Братья гоняли по улицам на велосипедах, а я всё никак не могла решить для себя задачу, почему же не получилось так, как было в кино. Мне казалось это я виновата, что бабушкина душа не вернулась, потому что не могла летать.

Поэтому я со всеми не носилась, а брала книжку и ходила читать в пустующий по летнему времени сеновал. Мальчишки решили, что на них обиделась. Все знали, что читать я люблю, поэтому никто за меня не волновался.

О том, что я решила любой ценой научиться летать я никому не говорила. Решила - прыгну с крыши. Там высота была метра четыре. Я была уверена, что таким-то образом точно полечу. И что бабушкина душа вернётся. И что все увидят, что я не корова.

О том, что я просто могу рухнуть с такой верхотуры, мне в голову не приходило. Но что взрослые мою идею не одобрят - догадывалась. Поэтому никому ничего не говорила.

Сеновал был устроен так, что между стенами и крышей имелось расстояние, чтобы сено не прело. О том, что можно забраться на такую высоту и вылезти на крышу никто не догадывался. А было можно. Доски стен прибивались на поперечные балки. Вот по ним я и лазила.

Самое сложное было вытащить дельтаплан, для меня он был слишком велик. Но я утащила у дедки пару верёвок, закрепила их, и сначала подвесила дельтоплан на них, а потом затянула на крышу.

Крыша была скошена так, что со стороны нашего двора меня не было видно. Да и не смотрел никто на крышу. Я специально несколько дней за всеми наблюдала. Сарай был слишком высок, чтобы рассматривать, есть там кто на крыше или нету.

Поэтому авантюра моя с полётом удалась.

За исключением того, что я не полетела.

Меня спас соседский парнишка. Тот самый, что дрался на стороне моих братьев в битве за дельтоплан. Оказывается он видел, как я затаскивала дельтоплан на крышу. Сразу прыгать я не решилась. Всё таки я трусиха. А когда наконец-то решилась, нашла его там же, где оставила, но изрезанный.

Дело в том, что обычная ткань была слишком тяжёлой для дельтаплана, и дедка где-то откопал кусок линялого алого шёлка. Бабушка долго вздыхала, что такую шикарную ткань на ерунду переводим.

Мишка располосовал его на крест. И вместо дельтаплана получилась рама с тряпками.

О том, что это он, я узнала сразу. Потому что он оставил записку с надписью: "Дура".

Чей это почерк, я знала.

Потому что помимо прочего мы любили играть в слова. Составлять из одного длинного слова короткие.

Решив накостылять ему по шее, я спустилась вниз. Он уже сидел на заборе и ждал.

Я была такая злая, что не могла разговаривать. Поэтому я добралась до него и изо всех сил толкнула. Мишка свалился. Наверное не ожидал, что я сразу полезу в драку. Упал Мишка в пространство между забором и сараем. Там у дедушки были сложены давно позабытые доски и обильно росла трава, среди которой немало было и крапивы.

Когда Мишка свалился, я быстренько рванула удирать. Но не потому что испугалась. Мне нужно было занять более удобную позицию, перебраться на столбик, чтобы удобнее было драться. Поэтому я не сразу поняла, что он не спешит вскакивать и догонять меня. И только устроившись на столбе, я увидела, что он так и лежит в крапиве и не шевелится.

О том, что человек может при падении убиться, я знала.

Нам тысячу раз об этом твердили родители. Но кто ж верит родителям.

А вот тогда я всё это вспомнила. И сразу решила, что он умер. Воспоминания об уходе бабушки были ещё слишком свежи.

Я бы наверное описалась тогда от страха, если бы могла. Потому что меня словно пополам разрубили. Сверху была испуганная я, а вот нижнюю часть тела я не чувствовала вообще. Мне буквально пришлось тащить себя вдоль забора, чтобы подойти и посмотреть, что случилось. Я цеплялась руками за поперечную перекладину и подтягивалась руками. Мне потом в кошмарах снилась его голубая рубашка, просвечивающая сквозь траву.

Он видимо тоже не ожидал такого эффекта, потому что когда меня увидел, вскочил.

- Наташ, с тобой что? - спросил он. И голос у него был испуганный.

А я не могла ответить.

Он догадался притащить воды. А потом долго извинялся, что испортил дельтаплан. Думал, что это я из-за него так расстроилась. Он сказал, что если бы я упала с такой высоты, то непременно убилась бы. А ещё сказал, что у моей бабушки сердце больное и ей нельзя волноваться.

И вот только, когда я до меня дошло, что случилось бы с моей второй бабушкой, если бы они нашли в траве меня, как я нашла Мишку, меня и прорвало.

Так самозабвенно я не рыдала никогда больше в жизни. Ни до, ни после. Всем телом своим.

Наверное, так получилось, потому что Мишка был рядом. И было наконец кому высказать, всё что копилось под пудом. А может быть потому, что это было ещё совсем не горе, а так, полбеды. Во всяком случае на мой рассказ про не сработавший дельтаплан, Мишка только пожал плечами. Сказал, что раз я до сих пор так люблю бабушку, значит, ей и не надо возвращаться, потому что она никуда и не девалась.

Ерундовские вроде бы слова. И банальные.

Но для меня тогда они были совершенной и необходимой мне истиной.

Ведь действительно для меня никуда бабушка не делась. Она всё равно часть меня и часть моей жизни.

Да, я не могу её увидеть или приехать к ней в гости, или написать ей письмо. Но она всё равно со мной – стоит только вспомнить. Даже глаза закрывать не надо.

Достаточно достать из холодильника муки, яиц и яблок, и вот она уже рядом. Сидит и объясняет, как делать треугольники с яблочной начинкой. Можно взять в руки подаренную ею Библию и вспомнить, как она усаживалась вечером за стол у окна и сосредоточенно читала. Можно даже написать блог или рассказ.

И полетит во временную даль мой маленький дельтаплан, который и напомнит мне о том, как бабушка меня любила, и как я люблю её.

Об осени картошке и большой тайне

Осень началась с грохота пустых вёдер.

Дедка «раздевал» заборы. Ненужные до той поры вёдра служили им головными уборами. Я думала, это чтобы заборины не мокли под дождём. Некоторые из этих «шапок» выглядели старше дедки, многие потеряли не только приятный внешний вид, но и донья, и ручки. Поэтому несколько дней дедка потратил на то, чтобы их «привести в божеский вид», как сказала бабушка.

Естественно, я помогала. Следила за тем, как он крутит проволоку, подавала гвозди, приносила нужные дощечки, подсчитывала, сколько «новобранцев» вступило в строй и поддерживала связь нашего штаба с бабушкой, доставляя важные сведения про обед, пирожки и про то, что «штаны рвать нельзя, бабушка чинить не будет».

За два дня мы починили всё: вёдра, вилы, цапки и даже одну здоровенную банку из-под селёдки. Приделали к ней проволочную ручку и получилось ведро. Дедка сказал, что мне подойдёт.

Ведро мне нравилось. Оно вкусно пахло селёдкой и чем-то ещё сладко-солёным, непонятным, но интересным. И на солнце оно блестело, словно золотое, и пускало зайчиков.

Бабушка долго ворчала на дедку, что мне ещё рано, что пупок развяжется. Но я точно знала, что не рано, для чего – это было не важно. Пупок был мною обследован, узлов там не обнаружилось, из-за чего я пришла к выводу, что бабушка чего-то напутала.

Оказалась права, поломка приключилась не со мной, а с бабушкой. Обрядив меня в старое пальтишко и изрядно вытершуюся пуховую шапку, бабушка вдруг охнула, схватилась за грудь и дышать стало часто-часто.

Я уже знала, что бабушке надо принести валидол и позвать дедку. Дедка пришёл и поход «на картошку» отложился до выходных. Приехали родители, дядя Серёжа с тётей Риммой, и на поле мы оказались бандой.

За лето картошка превратилась в самые настоящие джунгли. Забежав между первыми попавшимися рядками, я раскрыла рот. Именно таким я представляла себе сказочный лес, чтобы деревья добрались до самого неба, а на их макушках лежало солнце, наполняя мир зелёным свечением.

Я слышала голоса родных, но здесь они звучали иначе, смешивались с чудесным светом и кружили вокруг меня звонкокрылыми жуками-невидимками. Постояв немного, выскочила назад.

Посмотрела, как взрослые раскапывают землю и вытаскивают оттуда картофелины. Мне поручили собирать самые мелкие картофелины и уносить их в отдельную кучку, для хрюшек, но мне это быстро надоело. И поймав пару жирных дождевых червей, я снова удрала в сказку. Уже зная, что сначала надо копать «скороспелку», потому что у неё ботва уже пожухла, а потом и до «белой», где пряталось моё чародейское царство, черёд дойдёт.

Сказка не боялась пришествия взрослых, жила себе среди гладких глянцево-зелёных стволов, «пухляных» листьев и ядовитых ягод. Что они ядовитые меня предупредили заранее. Я очень любила зелёные помидоры, а картофельные ягодки были на них похожи.

Про яд я знала. Я же читала сказку о Мёртвой царевне! Но разве взрослым это объяснишь? Они иногда такие странные.

А ещё знала – прежде, чем есть незнакомое, надо дать собаке. Стрелка ягод есть не пожелала – обнюхала тщательно, махнула пушистым хвостом и убежала, зачем их буду есть я? Но папка всё равно повторял и повторял: что нельзя, что ни в коем случае, что даже пробовать не надо. А кидаться ими мне тоже очень быстро запретили – после пары метких попаданий по местам, поднятым к небу.

Оставалось играть в принцессу. Надрав картофельных веток, я оставила на каждой по одной ягодке, кусочком проволоки сделала им глазки – так получилось семь богатырей. Они отправились охотится на страшную-престрашную жабу. Однажды, приняв жабу за лягушку, я её поймала, а она меня обожгла, с тех пор, я их невзлюбила. А сама, как в настоящей сказке, взяла в руки картофелину и улеглась на землю, ждать, когда они вернутся и спасут меня.

Богатыри не спешили, и я, заглядевшись на зелёносолнечное небо и разомлев от тепла, заснула. Разбудил меня курносый мальчишка в почти такой же как у меня белой шапочке.

– Тебя бабушка зовёт, – сказал он и убежал.

И действительно. Бабушка звала. И не только бабушка. И по голосам было слышно, что зовут давно и потеряли. Забыв про мальчишку, я понеслась сдаваться.

Надо мной посмеялись. Сказав, что у меня нос чёрный, отряхнули от земли, посадили в тележку на куль с картошкой и увезли домой, не дав досмотреть, как картофельные кучи укрывают ботвой и не объяснив, что за мальчик к нам приходил.

Мальчика никто не видел, сказали, что он мне приснился.

На следующий день я решила взять с собой пряников, чтобы поделиться с новым другом. Дедушка ещё посмеялся, что у меня попа слипнется, если я столько слопаю.

Вчерашний гость был уже там. Построил моим богатырям шалаш из прутиков, огородил его забором. Получилось так здорово, что я не могла поверить, что он позволит мне этим всем играть.

– Богатыри же твои, – рассудил он, принимая пряник, – а я ими играл. Значит и ты можешь играть.

Это был чистый восторг. Мне доверили прикоснуться к чему-то такому очень здоровскому, чего я сама бы никогда не смогла смастерить. Играть с Васькой – он сказал, что его так зовут – было гораздо интереснее.

Богатыри боролись друг с другом, играли в футбол, ходили рыбачить в ближайшую канаву со стоячей водой. Иногда они теряли свои ягодные головы, но Васька их тут же переделывал, и они становились всё лучше и лучше. Как я не следила за его коротковатыми пухлыми пальцами с чёрными от земли ногтями, всё равно не могла понять, как же так у него получается. Казалось, ещё пара движений и человечки из прутиков оживут.

Заигравшись, я вспомнила про родню, когда бабушка раздвинула ветки над моей головой и сказала:

– Вот ты где! С кем это ты тут болтаешь?

И только я собралась показать на Ваську, как он прижал палец к губам и тихонько спрятался за ближайшим кустом картофеля.

– А! Ты играешь! А я думала, что за воробьишки здесь чирикают? Пошли чай пить. – С этими словами бабушка улыбнулась и опустила картофельные ветки, которые закачались над моей головой.

Васьки нигде не было. Я немного поискала его, но услышала, как меня зовут в несколько голосов и пошла к семье.

Обедали в поле. Развели костёр и пекли картошку, а ещё сало накололи на прутики и обжаривали. Сало сердито шкворчало и плевалось, заставляя костёр шипеть и фыркать в ответ. А ещё оно так одуряюще пахло, что я мгновенно забыла и про Ваську, и про игру, да и про всё на свете.

Дедка показал, как надо держать сало, чтобы оно не сгорело, и как вставать, чтобы дым не щипал глаза, а потом учил очищать с картошки чёрные скорлупки. Сначала я не хотела, но распробовав, как это вкусно, я быстро освоила нехитрую науку.

Мне сделали лежанку из ботвы и пустых мешков и оставили греться у костра. Потому что солнце уползло за облака и похолодало. Как только взрослые ушли я закопала в уголь ещё картошки, для Васьки.

Он пришёл, когда я её переворачивала.

– Зачем ты спрятался? – Я еле дождалась, когда он поест.

Васька как-то сразу неловко съёжился, уткнул нос в колени и уставился на огонь.

– Она бы всё равно меня не увидела.

Что он говорит о бабушке, я догадалась сразу. Но вот почему он так говорит – нет.

– Она сама меня зовёт, – добавил он непонятно, – А потом не видит.

Неожиданно он вскочил и пошёл в сторону уцелевшего картофельного островка, потом остановился, обернулся и хотел что-то сказать, но не передумал.

Только качнулись картофельные ветки. Больше мы не виделись.

От моих рассказов про ничейного мальчика взрослые отмахнулись. Копать картошку занятие трудное, и не до детских фантазий. После отец, услышал, как я рассказываю эту историю брату, вот тогда он вмешался – рассказал про выдуманных друзей и объяснил, что я скучала по брату.

Отцу я поверила.

Но спустя много лет, я приехала к бабушке в гости. Это был мой первый настоящий отпуск. Настоящий, потому что я получила диплом. Для бабушки, это было очень важно. Важнее, чем для меня.

Бабушка тогда напекла расстегаев столько, что хватило бы всему моему курсу. На то, чтобы их раздать нам пришлось потратить несколько часов. Представьте себе старушку с жёлтым эмалированным ведром, которая подстерегает вас, чтобы угостить расстегаем. Это было смешно.

А потом мы заварили чай, вытащили любимые мною стаканы с золотой каёмкой и уселись на кухне, рядом с выжившим ещё с советских времён буфетом, болтать и смотреть фотографии.

Маленькая я это очень любила. И каждый раз приезжая к бабушке, я снова становилась той самой девочкой, которая рисовала на этих самых фотках усы и рога, а на некоторых даже подписывала не самые лучшие из известных ей слов.

Вот тогда я и натолкнулась на фотку, которая до этого мне не попадалась, не знаю, как это случилось, ведь я пересматривала бабушкины фотки множество раз. Там на фоне картофельного поля кому-то невидимому улыбался дедка. Безбородый и счастливый, а к ногам его жался большой пёс и мальчишка лет двух-трёх.

Сначала я обратила внимания на шапку. Вязать такие бабушка была мастерица. Из собачьего пуха или козьего. А потом узнала мальчишку. Не трудно догадаться, что это был он. Тот самый мой осенний друг – Васька.

О ленивых сочинителях и вредных советниках

Приезд дедушки в гости для нас всегда был праздником.

С дедушкой в дом врывались смех, радость и веселье. С ним можно было обниматься, болтать, играть, прыгать и скакать и даже петь песни. Он выслушивал наши истории и рассказывал, как там поживают наши четвероногие дружки или деревенские знакомцы. Ещё он обязательно проверял насколько мы выросли и сокрушался, что родители нас плохо кормят.

Дом наполнялся счастьем, суетой и запахами всяких вкусностей. Всё свободное время мы посвящали тому, что что-то готовили и соответственно ели.

В один из его приездов мне задали написать сочинение, про друзей, что познаются в беде.

Родители к моим урокам относились просто – твои уроки, сама и делай. Спрашивать что-то или просить помощи было бесполезно. Хорошие отметки я должна была добывать самостоятельно.

Так сложилось, потому что в первый класс я пошла против их воли, в пять лет. Меня предупреждали, что помогать мне не будут. И хотя училась я легко и хорошо, мне всё равно не хватало родительского соучастия.

Когда других детей ругали за то, что им помогали родители, я им даже завидовала. Мне тоже хотелось, чтобы мне помогли, или посодействовали, или хотя бы проверили, как я сделала домашнюю работу. Но родители в меня верили, поэтому никогда не проверяли.

Но вот дедушка – дедушка был не такой.

Он внимательно выслушал все мои охи и вздохи по поводу школьного сочинения. Сокрушённо качал головою, когда было нужно и полностью согласился, что тема дурацкая и очень сложная.

А когда я спросила его, что же мне написать, не стал, как родители, говорить, что это мне самой решать. Он сказал, что это очень просто. Что если я всем даю списывать свои контрольные – я успела нахвастаться, что всем помогаю – значит, об этом и стоит написать.

Я помню мы сидели за столом и лопали пельмени, те самые, что накануне налепили в огромадном количестве. Дедушка ворчал на меня за то, что я выковыриваю из них мясо – я любила есть тесто. От такого предложения пельмень застрял у меня в горле, и брат так лупил меня по спине, что у меня чуть рёбра не вылетели.

Я сказала, что это никак невозможно написать, потому что тогда учительница узнает, что весь класс списывает.

Но дедушка с серьёзным видом сказал, что контрольная, особенно по русскому языку, это сложное испытание. И если я помогаю одноклассникам с ней справиться, значит, я настоящий друг. И об этом следует написать. А если учительница спросит, так это или нет, то всегда можно объяснить, что это выдумка.

Нельзя сказать, что я очень быстро купилась на эту идею.

Я долго вглядывалась в дедкино лицо. Оно у него всегда было добрым-предобрым, белобородым и немного лукавым, но ничего подозрительного не заметила. Казалось, для него нет ничего более естественного, чем написать о том, что он предлагал. Но я всё равно сомневалась.

Сочинение я конечно же написала. И даже получила пять.

Утром понедельника, объявляя наши оценки, учительница сказала, что давно так не смеялась, читая сочинения.

И добавила, что передаст насмешившее её сочинение в школьную стенгазету, чтобы его могли прочитать все. Мы были разочарованы. Ведь стенгазета выходила раз в две недели и её нужно было дождаться. Но нам повезло.

По понедельникам у нас проводилось общешкольная линейка. Младшие, средние и старшие классы собирались отдельно, но всё равно народу на построении собиралось очень много.

И перед всей этой толпой зауч рассказывала о школьных происшествиях.

Тогда она тоже рассказала. Точнее прочитала. Сочинение неизвестного автора под названием "Я настоящий друг". То самое, в котором я рассказывала, как я помогаю одноклассникам в такой страшноужасной беде, как контрольная по русскому языку.

Смеялись все. И даже я.

И хитрый дедка смеялся тоже. И родители. Аж до слёз.

А папка сказал, что быть честным очень хорошо. Но иногда всё-таки лучше думать прежде, чем что-то делать, а не наоборот.

О чуде

Рождество время чудес.

Я на самом деле считаю, что чудеса случаются с нами на регулярной основе, просто мы умудряемся их не замечать.

Одно такое случилось со мной много-много лет назад. Перед самым новым годом.

Я была студенткой-первокурсницей, которая очень хотела казаться взрослой и самостоятельной тётей. Наверное, потому что такой не была. Так получилось, что в школу я пошла в пять лет, а в университет в шестнадцать. По сути, я была ребёнком, да ещё и выросшим в тепличных условиях.

Но мне повезло. Тогда после поступления в университет существовала обязательная отработка, которая заключалась в том, что нужно было делать уборку после летнего ремонта.

Так вот отработав две недели на благо универа, я получила предложение работать на кафедре неорганической химии младшим лаборантом. За малюсенькую зарплату. Но всё что от меня требовалось, оставаться после пар и делать уборку, и приходить перед занятиями и делать тоже самое. Уборка – это протереть пыль, помыть пробирки и пол, и расставить книги на места.

Работать мне нравилось. Никто меня никогда не гонял. А ещё там был чайник, которым можно было пользоваться в любое время. Это было гораздо удобнее, чем стоять за тем же чаем в бесконечных очередях в буфете.

Но кроме того, что зарплата была очень маленькая, её ещё постоянно задерживали. Всем. Да и везде, по-моему.

И вот нам пообещали, что перед новым годом, возьмут и отдадут все долги. Чему я конечно же очень обрадовалась. Потому что на новый год собиралась поехать в гости к бабушке и дедушке, а но поездку нужны были деньги.

Родители мне звонили и предлагали денег, но я легкомысленно отказалась, рассчитывая на свои кровнозаработанные. И, что греха таить, очень гордясь тем, что деньги свои, а не мама с папой дали.

Я тогда ещё не знала, что жизнь очень любит щёлкать гордецов по носу.

Зарплату нам не дали. Не полностью за предыдущий месяц, ни тем более не отдали долги.

Дали аванс, видимо, чтобы не оставлять людей совсем уж без денег. Но в моём случае это было всего лишь двадцать рублей. На билет на поезд не хватало. А мне ещё нужны были деньги на автобус, чтобы добраться от станции до бабушкиной деревни.

В общем вышла я из университета в полной растерянности.

Потому что уже спланировала, как получу деньги и отправлюсь прямо с учёбы на вокзал. Даже девчонок, с которыми жила, предупредила, что уезжаю, чтобы не потеряли.

А тут всё рухнуло.

Конечно, можно было позвонить родителям, сказать, что зарплату не дали, но тогда переводы были по почте. И пришлось бы ждать самое малое три дня, даже если бы они отправили мне срочным. А учитывая, что на дворе стояло тридцатое декабря, то ожидание растягивалось на неизвестные сроки. Это значило только одно – попасть на праздник я не успею.

Представляете, каково это встречать праздник без семьи, когда ты ещё дитё-дитём, пусть и пыжишься, чтобы казаться взрослым?

В общем, мне было очень грустно. Хотелось плакать, но даже это было никак нельзя – я ведь думала, что вся из себя взрослая. А взрослые ведь не плачут.

Вместо того, чтобы поехать домой, я отправилась бродить по городу. Пыталась придумать, как объяснить семье, что не приеду, но так чтобы не огорчить.

Решила соврать, что мне захотелось встретить праздник с девчонками. Нужно было только набраться сил и позвонить. Но я чувствовала, что даже, если у меня получиться не зареветь сразу, голос меня выдаст.

Под такие мысли я незаметно прибрела на центральную площадь, где как раз гудела хриплыми динамиками и фонящими микрофонами городская ёлка.

Идти домой, объяснять девчонкам, почему не уехала, не было никакого желания, поэтому, сама не зная зачем, я затёрлась в толпу, и стала наблюдать за происходящим.

Там как раз проводилась какая-то викторина, где за правильные ответы давали жетончики для лотереи.

Я всегда была знайкой-всезнайкой, поэтому очень быстро выиграла целую кучу жетонов.

Когда вышла получать награду, Дед Мороз спросил меня, откуда же я всё знаю, ведь вопросы были не простые и из разных областей. На что я насмешила всю площадь, абсолютно честно сказав, что в детстве спала с энциклопедией под подушкой.

Это было правдой, потому что в детстве у меня была мания прятать книжки под подушку. Поэтому я даже не поняла, почему все хохочут.

Меня похвалили за отличное чувство юмора и предложили вытаскивать лотерейные билеты. У Снегурочки была специальная коробка, где пряталась целая куча свитков из бумаги.

У меня было четырнадцать жетонов.

Дедушка сначала причитал, что я сейчас выиграю все подарки, но после того, как я один за одним стала вытаскивать пустые билетики, стал даже переживать за меня. Но всё бесполезно.

Двенадцать пустых жетонов!

Надо сказать, что под конец мне желала успеха вся площадь, но я оказалась очень невезучей.

После двенадцатого жетона Дед Мороз остановил вакханалию и предложил кому-нибудь из толпы выйти и помочь мне хоть что-нибудь выиграть.

Вызвалась рыженькая девушка, в длинной до пят шубе и с красной помадой на губах. Я до сих пор помню, что её звали. Нина.

Жетон номер тринадцать принёс мне коробку птичьего молока.

Я очень обрадовалась. Тогда птичье молоко считалось самыми лучшими конфетами нашей кондитерской фабрики. И большая коробка стоила очень дорого. По крайней мере мне так казалось.

А на билет номер четырнадцать выпал фотоаппарат!

Это было настолько невероятно, и я настолько обалдела, что не хотела его брать. Подумала, что это розыгрыш.

Снегурочка буквально втиснула мне коробку с фотоаппаратом в руки, и меня отправили вниз со сцены, в толпу.

Где я стояла ничуть не хуже того самого соляного столба и пялилась на бело-фиолетовую коробку. Тут ко мне подошёл какой-то мужик. И говорит:

– Слышишь, девочка, если тебе фотоаппарат не нужен. Продай!

И суёт мне сто рублей.

А я стою, глазами на него хлопаю, и ничего понять не могу. Ещё не верю, что выигрыш – это не какая-то дурацкая шутка.

Он помялся, помялся. Достал ещё пятьдесят, и говорит, что больше дать никак не может.

Я, не понимая, что творится, протянула ему фотоаппарат, он запихал мне в руку деньги, хотя мог бы просто забрать и уйти, я бы не стала возражать, и исчез. А я осталась стоять уже с деньгами в руках. Пока мне кто-то не посоветовал прибрать, чтобы не отняли. Тогда это была приличная сумма.

Только после этого у меня включился мозг. Сто пятьдесят рублей, мне хватало на дорогу туда и обратно, да ещё и на подарки оставалось. Да мне даже подарки покупать не надо было, ведь я их уже приготовила и у меня была целая коробка самых вкусных в мире конфет.

Из состояния соляного столба, я перешла на бег. Мне нужно было на вокзал.

К счастью, стоило мне прибежать на остановку, как подъехал нужный автобус, а кассир на вокзале продала мне билет на нужный поезд, хотя до отправления было десять минут.

Вокзал у нас небольшой, добежать я успела, хотя садилась не в свой вагон, а в первый попавшийся, и к празднику успела тоже. А всё благодаря пусть и маленькому, но чуду.

О дедушке Асоте и айвовом варенье

Наши близкие всегда с нами. Мы знаем их улыбки, их глаза, с чем они любят пить чай. Они настолько родные нам, что мы воспринимаем их, как часть себя.

Но каждый человек – это целый мир. Насколько этот мир огромен, не может знать никто. Можно только прикоснуться, если человек допустит, или обнаружить благодаря случайности. Или, как в моём случае, однажды появится незнакомец, и вы узнаете о новых гранях тех, кто всегда был рядом.

Дедушка Асот возник на бабушкином пороге в промокший насквозь майский день.

Мы с бабушкой, маминой мамой, вместе лечились. Я, как обычно, простуду и бронхит, а бабушка печёнку. Заболели почти в раз. Но мне почему-то давали невкусную микстуру от кашля и ставили горчичники, а бабушка пила очень вкусный и сладкий холосас. От меня она его прятала, потому что мне он очень нравился. Жизнь никогда не казалась мне такой несправедливой, как тогда. Почему бабушкам всё самое вкусное, а детям гадости?

Самое обидное было в том, что мои друзья бегали по улице, собирали еловые "колбаски", которые можно было сдавать в аптеку за деньги, и проверяли глубину луж, а меня не выпускали даже во дворе поиграть. Единственное, что дозволялось, чуток посидеть на солнышке, на крыльце, пока бабушка проверит, а потом снова в кровать - болеть и кашлять, кашлять и болеть. Ещё смотреть на черёмуху за окном – кровать стояла рядом с ним – как она листочки отращивает.

В качестве компенсации бабушка разрешала брать любые её книги, но мне не хотелось. От книг начинали болеть глаза и "распухать" голова.

В тот день я куталась в бабушкину шаль и сквозь белый тюль наблюдала, как дождь выписывает что-то на стекле и пыталась прочитать. Иногда получалось. Дождь рассказывал: где он родился, что видел пока жил в туче, почему решил упасть возле нашего дома. Я забыла про окружающий мир, но звякнула калитка, и бабушка пошла смотреть кто там.

Что кто-то приехал я поняла сразу, по бабушкиному голосу. От радости он стал высоким и певучим. А потом открылась дверь и в бабушкин домик протиснулось нечто огромное и зелёное.

Таких огромных дедушек я никогда не видела. Из-за тёмно-зелёной рубахи в полоску его живот был похож на арбуз, такой большой, что мне казалось, что рубашка сейчас лопнет. А ещё у него были большие-пребольшие чёрные глаза, просто гигантский нос и ботинки как у клоуна.

– Привет малявка! – сказал дедушка-великан, и его гулкий голос заставил стены бабушкиного домика задрожать.

– Ты кто? – немного испуганно спросила я, натягивая на себя на всякий случай ещё и одеяло.

– Дедушка Асот, – сказал он.

Я засмеялась. Ведь я знала, асот – это ужасно колючий сорняк, который растёт среди картошки, и его обожают кушать хрюшки. Сказала ему, что таких дедушек не бывает. Что бывает только дядюшка Тыква, но и тот только в сказке.

Гигантский дедушка не обиделся, поправил белые пушистые волосы и ответил, что он бывает. Только редко очень, потому что хотя они с бабушкой и дружат уже миллион лет, но бабушка моя живёт далеко.

Я вытаращила глаза, пытаясь понять, насколько же он старый, если он дружит с бабушкой целый миллион лет. Хотела спросить видел они или нет мамонтов, но не успела. Бабушка, выглянула с кухни, где она очень быстро ходила и звенела посудой, и сказала, что нужно идти мыть руки, потому что мы будем пить чай.

Обычно бабушка наливала кипяток из чайника, но ради гостя вытащила самовар. Мне очень понравилось разливать чай – крутить краник и смотреть как узкой струйкой бежит вода и струится пар. Очень завораживающий процесс. Настолько, что первые две кружки я выпила очень быстро, чтобы меня поскорее снова допустили к пузатому агрегату. Потом бабушка сказала, что, если я не буду кушать, она не позволит мне больше к нему даже прикоснуться.

Пришлось попробовать варенье, которое дедушка Ашот – его на самом деле завали так, но я таких имён никогда не слышала, поэтому мне и померещилось "асот" – привёз бабушке.

– Это не простое варенье, – важно рассказывал дедушка Асот, – а волшебное. Кто его кушает, тот сразу становится здоровым. А каждая баночка варенья продлевает жизнь на один год.

Я конечно же не поверила дедушке, ведь я знала уже, что молодильные яблоки – это выдумка. Но он как-то так делал глазами и бровями, что лицо у него приобретало очень многозначительное выражение. Заглядевшись, я попробовала ложечку, а затем ещё одну, а затем ещё и ещё. И не заметила, как слопала всё варенье.

Казалось, вот только передо мной стояла полная ваза, а потом – бах! – и она пустая. Бабушка, которая обычно не разрешала нам передать сладкого, только засмеялась, и сказала:

– Наконец-то есть начала!

– Что я тебе говорил Тася-джан, – дедушка Асот упёр руки в бока и гордо поднял нос к потолку, – у меня растёт самая лучшая айва. И варенье из неё самое превкуснейшее.

При этом глаза его так хитро и весело блестели, что я невольно засмеялась, вслед за мной рассмеялась бабушка, а потом и сам дедушка.

Варенье и правда оказалось волшебным.

Я вдруг перестала кашлять, и в груди перестало давить, и мне сразу захотелось заняться чем-нибудь поинтереснее, чем просто сидеть в кровати и кукситься.

Сначала я помогала бабушке топить печь и месить тесто на пироги, потом готовить место, где дедушка Асот будет спать. Домик у бабушки был совсем не большой – кухня и общая комната, которая служила спальней. Но была ещё одна комната, в которой стояла кровать и письменный стол, и два шкафа с бабушкиными книгами. Её называли холодной и в ней никто не жил. Открывали только для гостей. Вот туда и поселили дедушку Асота, вместе с его огромным чемоданом и вареньем.

Варенья оказалось целых двадцать банок. И бабушка смеялась, что если она столько съест, то превратится в девочку. Я очень испугалась, когда услышала бабушкины слова. Потому что поверила, что варенье волшебное и от него можно помолодеть. Полезла на комод, чтобы посмотреться в зеркало и проверить не стала ли я младше.

Застав меня на комоде бабушка заворчала, но, когда узнала зачем, смеялась аж до слёз.

Я обиделась. Представьте у вас такая трагедия, ваши с трудом накопленные годы исчезают из-за предательски-вкусного варенья, и мальчишки больше не захотят с вами играть, потому что вы стали мелюзгой, а бабушка хохочет, аж заливается. И дедушка Асот тоже надо мной смеялся.

Он вошёл в комнату и воскликнул:

– Тася, зачем этот милейший ребёнок сидит так высоко и смотрит так сердито?! Она изображает орлицу?

Бабушка, всхлипывая через слово, ему рассказала, и он захохотал. А потом подошёл ко мне, повернулся спиной и сказал:

– Садись, я покажу тебе, как летает настоящий аэроплан.

Дедка иногда пытался меня катать плечах, но я боялась упасть, и почему всё время хваталась руками так, что закрывала ему глаза. Дедушка Асот оказался гораздо удобнее для таких поездок, чем дедка. Он был много толще, поэтому сиделось на нём, как на диване. Он взял мои руки в свои и расставил их в стороны, сказал, что аэроплану нужны крылья.

Так кататься было совсем не страшно, а очень даже весело. Дедушка Асот таскал меня по дому и рассказывал про самолёты, на которых он летал. Оказалось, что дедушка Асот раньше был молодой и лётчик.

Что дедушки и бабушки постоянно врут, что они были молодые, я уже знала. Не верила, потому что ни разу молодых дедушек и бабушек не встречала, но помалкивала, потому что знала – спорить бесполезно. А вот лётчиков так близко мне ещё никогда не встречалось.

До этого я всего один раз в жизни летала в самолёте, и потом бессовестно хвасталась, как видела дома и ёлки сверху. Иногда про сивку-бурку привирала, который мимо проскакивал, но соврать это ж святое. Тем более, что все, кто слушал на самолётах не летали, а значит знать про то, что никакого сивки-бурки не было, не могли.

Дедушка Асот покорил моё сердце. И если до этого я ещё немного настороженно относилась к незнакомому человеку, то услышав про самолёты я забыла про всё. Мне надо было узнать всё, про этого удивительного дедушку.

Дедушка Асот рассказывал. Про горы, которые выше самого неба. Про море, которому нет ни конца ни края, про то, как сбежал на войну, вслед за старшим братом, потому что любил его больше всех на свете. Как брата не нашёл, но нашёл самую большую любовь в своей жизни – самолёты.

Он говорил про них так, как будто они живые. И настолько уверенно, что я не могла не проникнуться этой его верой. Рассказывал, как самолёт его спас, когда его подбили немцы. И о том, как встретил бабушку в госпитале, бабушка почти всю войну проработала в разных госпиталях сначала санитаркой, а потом после курсов медсестрой, а после войны пошла учиться на медицинский.

О много рассказывал про бабушку. Как он совершенно не больно ставила уколы и ловко делала перевязки, как пугала непослушных касторкой. Рассказывал таким тоном, что я только успевала на бабушку оглядываться и таращиться. А она только улыбалась и хитро поводила бровью. Была у неё такая особенность. Она как-то так изгибала бровь, что становилось понятно, что внутри себя она смеётся.

Рассказывал, как её все любили. И боялись. Потому что бабушка сама была, как былиночка, но строгая очень. И добавил, что в неё невозможно было не влюбиться. И так при этом посмотрел на бабушку, что она покраснела.

А ещё он рассказывал про свой дом, про осликов, про древний замок, где живут настоящие призраки, про самые лучшие в мире айвы, которые растут на Кавказе, про пещеры и древних людей, про речки, которые умеют из маленьких ручейков превращаться в буйные потоки.

До приезда дедушки Асота в гости, я думала, что Кавказ, это место, где жил Ной. Путала с Араратом.

На что дедушка Асот посмеялся и сказал, что старый скучный Ной никому не интересен, что там, где он живёт, есть волшебное озеро, которое наплакала одна красавица.

И снова он так рассказывал старую легенду, что я слушала раскрыв рот, а потом плакала, потому что мне стало жаль бедную девушку, у которой убили любимого. А дедушка Асот сказал, что не нужно плакать, потому что слёзы этой девушки, теперь могут исцелить любого больного. Даже такого хлипкого, как я.

На что я ему заявила, что я самая крепкая девочка в мире. Тогда он сказал, что мне нужно обязательно приехать к нему в гости, вместе с бабушкой, и посмотреть на озеро, в котором спрятано такое же волшебство, как в моей бабушке. Я очень удивилась тому, что оказывается бабушку кто-то считает волшебницей. Дедушка Асот так говорил, что я ни на секунду не засомневалась в его искренности.

Дедушка Асот прогостил у нас всего три дня. А мне показалось, что целую жизнь.

За три дня он рассказал столько, что всё это с трудом во мне помещалось. Тогда я думала, что слова его прячутся у меня в груди. Ведь когда я ложилась спать, вместо кашля, я чувствовала там волшебное царство под названием Кавказ, где живут живые самолёты, высоченные горы и удивительные красавицы, которые, как бабушка, умеют всех лечить.

Потом дедушка Асот уехал.

Ранним-ранним, ещё совсем чёрным утром, я проснулась от хождения на кухне. Но не стала говорить, что не сплю. Мы с дедушкой Асотом попрощались накануне, вечером. Он оставил мне варенье, сказал лечить себя и бабушку, а потом приезжать к нему гости, чтобы посмотреть на волшебную красавицу и целое озеро из слёз, покататься на осликах и посмотреть на горных великанов.

Поэтому я хоть и проснулась, лежала тихо. Слушала, как они шепчутся, смотрела оранжевый свет из-под двери. Чтобы меня не разбудить, они зажгли керосинку. А потом стало темно, и я услышала шаги, скрип двери и стук засова у ворот.

А потом бабушка курила на крыльце.

Она это скрывала, и делала это очень редко, во всяком случае, когда мы бывали у неё в гостях. Мы знали про её тайник – пачку сигарет и спички в щели под крышей на веранде, а иногда улавливали запах табака – но ничего ей не говорили.

Тогда я выглянула в "моё" окошко, мимо которого, как раз шла дорожка к воротам, дедушку Асота я не увидела, потому что было темно, а вот как бабушка закуривала – да.

Лицо у бабушки было непривычно-грустное. Такое каким я его никогда не видела. Бабушка там на крыльце, была совсем не той бабушкой, которую я знала.

Я смутилась, и не стала подглядывать дальше. Вместо этого спряталась под одеяло, представлять как дедушка Асот скачет на ослике по горам и облакам, а на перегонки с ним носятся самолёты.

Мне он потом именно так и снился.

А варенье, которое он нам оставил, я есть не стала, хотя оно было просто невероятно вкусным, но не потому, что боялась помолодеть, как подшучивала надо мной бабушка.

Я уже верила в волшебные свойства варенья. Как не поверить, если за три дня пока гостил дедушка Асот мой кашель пропал? Поэтому и не ела.

Хотела, чтобы выздоровела и помолодела бабушка, только стеснялась ей об этом говорить.

О счастье, всего за две копейки

Весна началась с разлива луж, отправки щепок в дальние-предальние края и, ожидаемо, с промоченных ног.

А значит, с простуд, соплей и бронхита.

Бронхит помучил немного и ушёл, но прихватил с собой самое ценное, что есть у весны, её буйно-звонкие воды. Весна досталась мне тёплой, солнечной, пахучей, но не такой волшебно-заманчивой, какой была под пенье ручьёв.

Бабушка выпустила меня из-под ареста и разрешила гулять, но при условии, что я не буду переохлаждаться.

Не переохлаждаться значило: не снимать кофту, даже в самый солнечный день, даже убегавшись до седьмого пота, даже когда все кругом в футболках. Но это было не самое страшное.

Самым страшным и несправедливым – был запрет на мороженое.

Несправедливым, потому что заболела я вовсе не из-за него, а банально плюхнувшись в лужу.

Страшным, потому что запретная сладость впервые была так близко. Дело в том, что тогда купить мороженое было почему-то сложно. А в бабушкиной деревне незадолго до этого открылся магазин, назывался он винно-водочный, но ни вина, ни водки там почти никогда не было, зато там продавались лимонад, ситро и мороженое. А мне его запретили!

Я сочла требование бабушки нечестным. Значит, его можно было нарушать, только это нужно было сделать так, чтобы бабушка не узнала.

К счастью, в том магазине работала городская продавщица, единственная на моей памяти женщина, с которой у бабушки были контры. Так дед Гоня, бабушкин деверь, про них сказал. А когда я спросила, что это за чудо такое – контры, он сказал, что бабушка с продавщицей не разговаривает.

И на моё удивлённое: «Совсем?», сказал, что год не будет выпивать, если это не так. Такой «страшной» клятвы мне было достаточно.

Дед Гоня на фоне нашего непьющего семейства казался мне алкоголиком. Так получилось, что он попался мне на глаза нетрезвым больше одного раза – сейчас я не уверена, что с его стороны это не было шуткой – поэтому искренне считала его горьким пьяницей. Я его всячески порицала, потому что пьяных на дух не выносила, а он любил провоцировать мои воспитательные» речи. Наши беседы о вреде пьянства были любимой темой шуток у всего семейства.

На самом деле дед Гоня был очень уважаемым мастером на гидролизном заводе, и если и выпивал, то только по праздникам. Но я всего этого не знала, поэтому после его слов поняла, что у бабушки и рыжей тётки из магазина всё серьёзно, и в моей голове тут же созрел план.

Бабушка жила в деревне, но до города можно было доехать за десять минут, а можно было дойти пешком или докатить на велике, примерно за такое же количество времени, потому что автобус шёл в объезд небольшого оврага, что разделял деревню и город.

Бабушка работала в городе и ездила туда на автобусе, а мне оставляла денег, чтобы я могла к ней приехать. Тогда всё было гораздо проще: утром бабушка кормила меня завтраком и уходила на работу. Я оставалась одна досыпать или играть, а когда мне надоедало быть одной, я собиралась и ехала к бабушке, точнее топала пешком, но бабушке об этом не говорила. На скопленные копейки я покупала себе сладкой радости, которую бабушка иначе чем моей верной смертью не называла.

Она была убеждена, что стоит мне только посмотреть на мороженое и мне каюк. Но узнать о моих прегрешениях она не могла, ведь в тот магазин она не ходила. Мороженное я ела в тайне от всех, чтобы меня никто не выдал.

Если на первых стаканчиках, я волновалась немного, что заболею, то где-то на третьем, я поняла, что бабушка точно была неправа. И это ещё больше подстёгивало меня нарушать запрет. Ведь у меня даже горло не заболело!

Ещё в том магазине принимали бутылки. Главное, чтобы они были чистые и без этикеток.

Сбором занималась вся деревенская ребятня, поэтому найти пустую бутылку было равноценно кладу, и даже лучше, потому что клад на лимонад и ситро не обменяешь, а вот бутылки легко.

У нас даже были розыгрыши «сокровищ».

Источником «валюты» была железная дорога, вдоль которой бутылки находились довольно часто. Бабушка мытьё бутылок не одобряла, но и не запрещала, главным условием было не обменивать на мороженое. Я и не обменивала. Я всегда брала деньги и прятала в копилку. А про то, как тратить деньги из копилки, мне никто ничего не говорил, поэтому совесть моя была белее того самого мороженого.

Однажды, насобирав копеек, я отпросилась гулять, а сама рванула к винно-водочному. Но немного ошиблась со временем, магазин был закрыт на обед.

Домой я не пошла, рядом с магазином находилась автобусная остановка, поэтому я решила спрятаться там. От солнца. Оно светило очень ярко и жарко, а мне нельзя было снимать кофту.

Там крутился худой взъерошенный дядька, и стояла ярко-синяя сумка с алыми ручками. Эти самые ручки. переходили в ремни, которые перекрещивали сумку с двух сторон. Помню мне так понравилось это галантерейное чудо, что я забыла про мороженое, уселась на лавку и стала её разглядывать.

Не знаю, сколько мы так просидели, но дядька спросил меня:

– Девочка, у тебя случайно нет двух копеек?

На той самой остановке висел единственный во всей деревне таксофон, и чтобы позвонить, ему нужно было скормить монетку в две копейки. Других таксофон не принимал.

– В магазине есть, – ответила я, имея в виду, что там можно разменять, и невольно прикрыла карман. Тот самый, в котором лежали мои две копейки.

Там были и другие монетки. Но их было ровно на стаканчик мороженого. Это значило, что если я отдам дядьке двушку, то мороженого мне не видать. А мороженого хотелось очень.

– Нету у неё, – вздохнул дядька, и взлохматил волосы на затылке. Я поняла, что он про рыжую продавщицу. – И ни у кого нету. Как назло! А у меня всё, что осталось, – показал он десяток.

Я растерялась. Никогда не видела таких бедных взрослых.

– Кошелёк потерял, – объяснил он в ответ на моё изумление. – А мне ехать в ***. – Он назвал деревню, до которой ехать было далеко и с пересадками, на проезд ему явно не хватало. – Нужно другу звонить, чтобы спасал, – сказал дядька, сгорбился рядом со своей яркой сумкой и принялся рассматривать кеды.

Ничего особенного в его кедах не было, кроме того, что они были фиолетового цвета. Но воспользовавшись тем, что он на меня смотрит, я тихонечко удрала.

И спряталась. За остановкой начинался спуск к реке. Поэтому край бетонной плиты, на которой она стояла, образовывал козырёк. Мы любили туда забиться толпой, если вдруг начинался дождь. Вот там я и скрылась.

– Эй, девочка! Ты куда делась?! – окликнул он меня. Но я сидела тихо. Не хотела, чтобы он меня видел.

Щёки у меня горели так, что я чувствовала их жар через колготки, когда положила голову на колени.

Но жар-жаром, а отказаться от заветного мороженого не было сил.

Я очень надеялась, что ему кто-то поможет. Но подошли люди, я слышала, как он спрашивал, но ни у кого не нашлось размена, и двух копеек ему никто не дал. Потом зафырчал автобус, и я обрадовалась. У водителей в автобусах всегда монеток было хоть отбавляй. Я дождалась, когда автобус отъедет, вынырнула из укрытия и чуть не наткнулась на того самого дядьку.

К счастью, он стоял ко мне спиной и меня не увидел. Но что-то было в его позе такое, что я поняла, что он растерян.

Сутулился он уже совсем не так, как перед этим. А будто ему на плечи что-то тяжёлое положили.

Я быстро юркнула за стену.

Щёки у меня уже не горели. Но день стал совсем другим. Не ярким и радостным. А противным и едким.

Постояв несколько секунд за стеной, я поняла, что мороженого мне больше не хочется. А хочется оказаться как можно дальше и забыть дядькины, торчащие без малейшей надежды, лопатки, и его дурацкую сумку, из-за которой я вляпалась в эту историю, и вообще, весь этот нелепый, странный, нехороший день.

– Эй! – позвала я дядьку, который всё так же пялился на пустую дорогу.

Он обернулся. И я увидела, что лицо его из обыкновенного, пусть и взволнованного, стало спокойным и серым.

– А! Это ты, – обронил он не менее "серым" голосом. Но я не стала его слушать. Сунула ему монетку и побежала.

Сама не знаю почему. Но мне нужно было именно бежать.

От себя, и собственной жадности. От людей, к голосам которых я с такой надеждой прислушивалась. От вот этой вот страшноватой дядькиной серости и его перегруженных плеч.

Убежала я недалеко.

До поворота за угол. Там вскарабкалась на берёзу и успела увидеть, как дядька разговаривает по телефону. Потом дождалась машину, которая примчалась за ним. Я очень сильно удивилась тогда, что его друг приехал не на автобусе.

Но это было не важно.

Важно было, что как только дядька уехал, с меня рухнула та самая бетонная плита, что, оказывается, давила не только его плечи, но и мои. Сразу захотелось петь, плясать или хотя бы доскакать до дома колесом.

Что я и сделала. Насмешив по пути человек пять. Потому что ребёнком я была довольно неуклюжим, и колесо у меня получилось кособокими, и все надо мной смеялись.

И я смеялась тоже.

Потому что счастье стоило совсем недорого, гораздо меньше, чем стаканчик мороженого.

О стихах, глупостях и страшном

Помню, перед девятым мая в садике начиналась кутерьма.

Татьяна Львовна заставляла нас рисовать открытки, что мне очень не нравилось, и учить стихи, что я делала с большим удовольствием. Ведь мне требовалось всего лишь прослушать текст пару раз. Выучив свой, я запомнила стихи других ребят и тут же превратила жизнь Татьяны Львовны в ад.

Стоило кому-то запнуться, я тут же с бешеной скоростью выпаливала весь стишок. Или подсказывала. Многие просто даже не пытались учить, а ждали подсказки. Но мне же было скучно, поэтому я быстренько перевирала стихи, и подсказывала неправильно. Или просто вставляла строчки из других стихотворений.

Татьяна Львовна и ругалась, и уговаривала, и родителям обещала пожаловаться - всё было бесполезно.

Поэтому однажды она не вынесла и сказала, что раз я такая умная, значит должна выучить к празднику отдельный большой стих. Дала мне книгу с болотного цвета обложкой, открыла, показала, выделенный красными уголками, текст и сказала: учи!

А читать не стала. Сказала, что раз я такая сильно умная, значит сама разберусь.

Я уже тогда, узнавала отдельные слова, но читать не умела. Тем более там был мелкий шрифт, и мне было очень неудобно рассматривать текст. Единственное что я прочитала это слово Василий на обложке.

Это была поэма о Василии Тёркине, отрывок: "Переправа, переправа, берег левый как стена".

Я растерялась.

Мне очень хотелось выучить стих. Но как это сделать, если не умеешь читать?

Родителям, я не сказала. Потому что они обязательно спросили бы, с чего это Татьяна Львовна такое придумала. А признаваться мне не хотелось, потому что понимала, что за такое поведение в саду, меня не похвалят.

Книгу я взяла, но загрустила.

Интерес подсказывать во время репетиций пропал. Теперь я только и делала, что изучала книгу, находя в ней знакомые слова – позже я так и научилась читать, не буквами, а словами – и думала, что же делать.

Родители на то, что я вожусь с книжкой, внимания не обратили, потому что перетаскивание книг с места на место всегда было моим любимым занятием. Заметили, что я притихла, спросили не заболела ли – я была часто болеющий ребёнок – я сказала нет, и успокоились.

Но тут я поняла, что мне нужно. Мне нужна была бабушка!

Если родители, воспитывали нас строго, то бабушки, за проказы ругали, конечно, но довольно снисходительно, скорее журили. Могли и прутиком по попе отходить, но всё равно, это было по-другому.

Бабушки жили далеко, но был надёжный способ их добыть – мне нужно было заболеть. Родители работали, поэтому во время болезни со мной всегда сидели бабушки.

Идея мне понравилась. Но, к сожалению, я была как никогда здорова. Ни кашля тебе, ни соплей, ни даже горло ни чуточку не было красным, как я его ни разглядывала.

Пришлось принимать экстренные меры. Снега уже почти не было, а если где и оставался то, он был таким грязным, что поесть его было никак нельзя. Но кое-где оставались сосульки.

В нашем саду имелся палисадник, в котором снег лежал очень-очень долго. И с крыши там свисали просто шикарные сосульки. Но лазить туда было запрещено.

Однако трудность эту преодолеть оказалось несложно. На следующий день я подговорила ребят устроить битвы на сосульках. И стоило Татьяне Львовне отвернуться, как мы бросились в набег.

План был прост, добыть сосульку, облизать и заболеть. Потому что, чтобы заболеть, мне многого не надо было.

Но мы не учли простой факт, что снег весной становится рыхлым, а под ним вода.

Не пробежав и двух шагов к заветной сосульке, я провалилась и сразу же промочила ноги. А пока выбиралась, поскользнулась и уселась попой в холодную лужу.

В общем, я заболела.

Да так, что приездом бабушки на три дня не закончилось. Да и заболела я не вовремя, одна бабушка не могла приехать, потому что развезло дороги, а вторая болела сама. Поэтому мы с мамой оказались в больнице, а уже потом, меня увели к бабушке, долечиваться.

Не успела мама сесть на автобус, я вытащила книжку, которую дала мне Татьяна Львовна, и попросила бабушку читать.

Бабушка вытащила очки из футляра, и долго-долго разглядывала книгу. Потом спросила: «Зачем тебе?».

Я рассказала.

Бабушка меня внимательно выслушала, и сказала, что поэма в книге хорошая, но читать её она не может. Я спросила: «Почему?».

Бабушка только пожала плечами. И отдала мне книгу назад. Я не расстроилась, потому что уже не боялась опозориться перед всеми на линейке. Из-за бронхита я на неё не попала, но странному поведению бабушки очень удивилась.

Что-то с бабушкой было не так, и я не понимала что.

Потом в гости приехали тётя Тома с Виталиком. И Виталик, после долгого ворчания на тему, что от мелюзги одни проблемы, прочитал мне его наизусть. Оказалось, он его в школе учил.

Не знаю было ли, дело ли в самом стихотворении, либо в том, как Виталик его читал. Он как раз растапливал печку, и читал больше дровам, щепкам и разгорающемуся огню. Да ещё очень недовольным голосом, потому что я ему надоела. Но меня пробило ужасом до самой глубины души.

Воображение, нарисовало картинку, где люди тонут в ледяной воде, и я заревела.

Прибежала бабушка, тётя Тома, Виталика отругали, меня кое-как успокоили.

Наревелась я тогда до икоты и судорог.

А когда чуть-чуть успокоилась, первым делом спросила бабушку, зачем же она пошла на войну, если там так страшно.

Тётя Тома рассердилась на меня, и сказала, что бабушка работала в госпитале и спасала раненых солдатиков.

А бабушка сказала: "Есть нам было нечего, вот и пошла. Жрать лебеду и смотреть как умирают от голода было страшнее, чем на войне".

И я ей поверила.

Мы часто вспоминаем тех, кто погиб на войне, сражаясь за родину.

Моя прабабушка Надя похоронила пятерых сыновей из семи. Они все погибли на поле боя. Но война забрала и многих других. Жестоко и бессмысленно уничтожила людей, в том числе и далеко от линии фронта.

Ими никто не гордится, никто их не хвалит, их и не вспоминают почти. Они просто жертвы войны.

Но они тоже люди.

Пусть земля им будет пухом, только и можем сказать мы.

Но мне кажется этого мало.

Мы должны вырастить мир, в котором не будет войны. Воспитать в наших детях понимание, как это ужасно. И надеюсь когда-нибудь, мы всё-таки сможем её победить и жить в мире.

О засыпашке

Он стал моей первой валентинкой. Жёлтый прямоугольник с треугольными ушками. Глаза, усы, лапы и хвост. В общем, кот – только тряпичный. Такой хорошенький, что я никак не могла с ним расстаться. Поэтому помучившись немного, под шутки домашних взяла с собой в постель.

Хотя и стеснялась немного своей сентиментальности, но стоило мне положить его рядом с подушкой, я поняла, что нашла его место. С тех пор, каждый вечер я брала его с собой. И никто уже надо мной не смеялся.

Привыкли. Только однажды мама вмешалась в вечерний мой ритуал. Заметив, что из жёлтого кот стал серым – заставила меня его постирать. Единственную ночь, которую он провёл отдельно, на верёвке для белья, я спала очень беспокойно. Вставала несколько раз, проверяла не исчез ли он.

Он конечно же не исчезал, но долго я не продержалась, убедив себя, что он уже высох, я стащила его с верёвки, и только после этого смогла расслабиться.

Тогда он жил только у меня дома. Но потом…

Потом случилось то, после чего говорят много разных хвалебных фраз, которыми пытаются прикрыть пустоту. Как будто этими рвущими горло словами, которые с таким трудом выдавливаются из людей, можно заменить человека.

Нельзя.

Ничем нельзя.

Даже игрушкой. Пусть и самой лучшей на свете. Но с этим нельзя невозможно смириться. Поэтому я всё же попыталась.

С тех пор жёлтый кот всегда был со мной. В кровати, школе, в художке. Я думала, он будет всегда. Думала мне хоть что-то останется.

Но…

Осень поила засыпающую землю дождями. Было тоскливо, холодно и одиноко. Я возвращалась домой. И у меня не было зонта. Но мне не хотелось домой. Мне хотелось бесконечно идти под дождём, чувствовать, как капли ползут по лицу, слушать, как шепчут о неизведанном.

Мне хотелось растаять, рассыпаться каплями по тротуару и перестать быть.

А потом мне встретился чумазый цыганский мальчишка. Он выпрашивал у прохожих деньги. Мать его в бело-синем толстом халате пряталась под карнизом, а он бродил под моросящим дождём и даже кепки у него не было.

Денег у меня не было. Совсем нисколько. Наверное, потратила на что-то.

Я попробовала себя утешить тем, что все цыгане воры и обманщики, что у него, наверное, больше денег, чем у меня, но не помогало.

Он мог быть голоден. А из редких обмолвок бабушек, я знала, что ничего нет страшнее. Я медленно шагала, а он всё никак не отставал.

Мне хотелось помочь, но как? Ничего ценного у меня не было. Даже часы я почему-то тогда не носила.

Подумав про часы, которые лежали ненужные дома, я, сама не понимая, что делаю, открыла сумку, нащупала засыпашку, несколько секунд подержала его в руку, запоминая, как это, а потом вытащила и протянула пацану.

На мгновение мы замерли, как будто кто-то остановил время, потом он схватил игрушку и кинулся убегать.

Наверное, по моему лицу понял, что я могу и передумать.

Передумать я могла, но вот сил отнимать у меня не было.

Поэтому я так же медленно закрыла сумку и побрела домой. Мне нужно было укрыться, чтобы поплакать. Почему-то потеряв игрушку, я пролила слёз больше, чем до.

Наверное, это мне и помогло.

Не знаю.

Он сохранился только на фотографиях, на которые никто кроме меня не смотрит, и даже я не могу себе позволить делать это часто, но для меня он всё равно знак моей самой большой и светлой любви.

О злости

Лето снова будит нас.

Ранним утром на набережной задохнуться можно от окружающей красоты. Казалось бы, всё те же деревья, побитые временем бетонные плиты и небо, а дышишь так, что становится больно рёбрам. Красиво так, что непроизвольно набегают слёзы. И это счастье – просто быть там.

Но так было и бывает не всегда.

Почему?

Почему мир не всегда так очевидно прекрасен? Откуда эти долгие часы, дни и месяцы летаргии?

Со мной такое было после одной сейчас кажущейся совершенно невероятной и очень печальной для меня истории.

Подруга купила себе сумочку.

Сумочка, как сумочка: чёрная, из свиной кожи, довольно дорогая – я бы себе такую никогда не взяла. Но подруге она подходила. Может быть из-за брелка в виде цветка, что крепился к одной из ручек. Посмотрел и сразу ясно, кто тут нежный цветочек.

Был у этой сумочки один, но существенный недостаток. На неё реагировали электронные рамки в магазинах. Куда не пойдём, обязательно под оглушительный писк. Заканчивалось это обычно тем, что охранники заглядывали к нам в сумки и, убедившись, что мы ничего не украли, отпускали нас с миром.

Мы даже шутили друг над другом, что с такой сумкой и не стащишь ничего, потому что всё внимание приковано к тебе. Не то что бы нам хотелось, но немного посмеяться над собой, всегда приятно.

Однажды мы пришли в сетевой магазин, где продают одежду. Рамка запищала, к нам подскочили девушки-продавцы и пригласили на кассу. Мы удивились, но не стали отказываться. Это был магазин, в который мы заглядывали довольно часто, потому что любили наряжаться, поэтому определённый лимит доверия у нас был.

Мы подошли к кассе, наши сопровождающие поводили по сумке какими-то штуками, похожими на насадку для пылесоса, и те снова запищали. Тогда девушки потребовали сумку открыть.

Я удивилась – ведь мы только зашли. Зачем проверять сумку? Но подруга спокойно сумочку открыла и позволила туда заглянуть. Ничего криминального там не было, но поскольку сумочка была совсем небольшая объёмом, вещи лежали там довольно плотно.

– Вытащите, пожалуйста! – потребовали продавцы.

От такой наглости я настолько растерялась, что не нашла, что сказать. Подруга видимо тоже, поэтому вытащила и выложила телефон, кошелёк, футляр для очков, ключи, упаковку с влажными салфетками, спрей для рук, флакончик с духами, блистер аспирина, гигиеническую помаду и старую поломанную серёжку, которую она всегда носит с собой как талисман.

Ничего такого, чего стоило бы стыдиться.

Но все эти вещи на стойке, вызвали у меня ощущение невероятного возмущения. Как смели они так нагло и беспардонно лезть в чью-то личную жизнь?

Ведь каждая женщина знает: сумка – вся её жизнь.

И тут непонятно кто и непонятно зачем, выставил эту жизнь под взгляды чужих далеко не добрых глаз.

– Как видите, мы ещё ничего не успели украсть! – не выдержала я.

Подруга слегка сморщила лицо, давая понять, что нет смысла затевать ссору. Девушки ещё раз поводили по сумке, послушали как пищит прибор, после чего мы собрались и не сговариваясь ушли из магазина.

К счастью, всегда есть выбор. Даже любимому магазину всегда можно найти альтернативу. Но что это было я так и не поняла. А главное злость на чужую бесцеремонность не хотела никуда деться. Даже после того, как мы купили желаемые вещи в других местах.

Я возмущалась наглости во время нашего обеда, пожаловалась вечером по телефону маме, рассказала про возмутительное поведение продавцов всем своим друзьям и знакомым, но меня не отпускало.

Я была зла.

И спустя неделю злость не покинула меня.

Тогда я пошла в этот магазин снова. Не зная зачем, потому что неделю назад поклялась сама себе и подруге, что ноги моей больше там не будет. Поскольку я была одна, рамки на меня не среагировали, я спокойно прошла и бродила по магазину, пока не остановилась возле стойки с шарфами.

Надо сказать, что один из них мне приглянулся, но купить его я, конечно же, не могла, потому что тратить деньги у врагов – а я ощущала себя именно в стане врага – это совсем не то, что стоит делать.

Заметив, моё внимание, одна из девушек, что мучила нас на прошлой неделе, подошла ко мне с извечным вопросом, чем мне помочь.

Меня и в спокойном расположении духа не очень вдохновляют назойливые продавцы, а уж после произошедшего, я хотела, сказать ей, чтобы она разбила себе лицо об эту стойку.

Такое желание совсем не украшает меня – но я была так зла!

Разумеется, я промолчала. Но вместо это сгребла со стойки кучу шарфов, намеренно делая так, чтобы наделать как можно больше беспорядка и ушла в примерочную.

Там я внезапно поняла, что понравившийся, мне шарф, сделан из очень тонкой и нежной ткани, и одолеваемая собственной злостью, вырвала из него магнит. После пропустила изуродованную вещь через шлевки брюк и прикрыла сверху курткой.

Доказать, что я не пришла в таком виде в магазин, ни у кого не было возможности, а выдающий меня магнит, спрятала под коврик в примерочной.

Буркнув, что мне ничего не понравилось, я буквально швырнула остальные шарфы ещё одной продавщице, и гордо покинула магазин.

Ничто и нигде, естественно, не запищало.

Так я впервые украла вещь из магазина и поняла, как это легко.

Меня так распирала злая радость, что мне очень хотелось с кем-нибудь поделиться. Но, увы, было нельзя.

Никто такое не одобрит, понимала я, но всё равно радовалась, чувствуя, как приятна и сладка месть. И чем дольше я об этом думала, тем она была слаще.

Ведь я понимала, что недостачу придётся платить этим самым продавцам, которые зачем-то нас унизили. А шарфы в том магазине стоили дорого.

Через неделю я пошла туда снова. Но уже не просто так, а положив в карман маникюрные ножницы. И стащила я уже не один, а два шарфа.

И хотя носить их после того, как я продела в них дыру в самом центе, никак было нельзя, я всё равно радовалась своим подвигам, представляя как поплачут те наглые девицы, когда с них высчитают недостачу.

В третий раз я вынесла три шарфа. И кражу снова никто не заметил.

Успех, пусть и в таком мерзопакостном деле, так окрылил меня, что в четвёртый раз, я туда уже не шла, а летела. Но меня ждало разочарование, стойку с шарфами передвинули к кассе, и продавцы теперь за ней очень внимательно наблюдали.

Я снова была зла. Меня переиграли!

Довольно долго я бродила по залу, не зная как теперь быть, а потом наткнулась взглядом на ценник футболки, удивилась, что она такая дорогая, внутренне возмутилась, но потом, прямо посреди торгового зала, вырезала из неё магнитик и спрятала его в карман, висящего рядом бомбера. Убедившись, что никто за мной не наблюдает, я быстро запихала вещь за пазуху, помня, как здесь тщательно проверяют сумки, и снова ушла, как ни в чём не бывало.

Ещё, наверное, месяца два или три я ходила в этот магазин, каждые выходные и тащила всё подряд, ориентируясь только на ценник. Чем выше была стоимость вещи, тем больше я радовалась.

Однажды меня даже остановил охранник и показал открыть сумку, что я с лёгкостью выполнила, потому что никогда туда ничего ворованного не клала, даже холодная погода и та мне помогала.

Чем дальше, тем более наглой я становилась.

Я могла мило поболтать с девочками-продавцами, или что-нибудь купить, но я знала, что ущерб, который я нанесу, окупит все расходы.

Я всё ещё была на них зла.

Вроде бы я не раз отомстила, но злость вспыхивала снова и снова. И почему-то была уверена, что они заслуживают именно такого наказания.

Наверное, эта история закончилась бы тем, что меня всё-таки поймали бы. Вычислили по камерам. Или ещё что-то. Тем более я замечала, что продавцы смотрят на меня с подозрением. Но когда это случалось, я подзывала их к себе, и заставляла себе помогать, в итоге купив на полушку, а навредив намного больше. Купленные вещи я тоже изрезала. Потому что мне было противно надевать что-то купленное там.

Но магазин закрыли. Не знаю из-за чего. Но когда это случилось, я почувствовала облегчение.

Как будто какая-то мрачная клейкая паутина, что стягивала меня всё туже и туже, вдруг разорвалась.

Я снова смогла дышать.

Несколько дней я выносила наворованные трофеи на помойку, испытывая лишь облегчение. Пока какая-то неопрятная тётка с пропитым, отёчным лицом, которую я часто видела на той самой помойке, не заворчала, глядя на очередной выброшенный мною пакет.

– Всё носит и носит! Зачем рвать-то? Жалко чоли?

Она так глянула на меня, из-под этих своих набрякших век, что меня словно кипятком ошпарило. И впервые за всё это время стало стыдно.

Не за воровство даже.

А за то, что вещи испорчены.

Ведь она не могла знать, что я их украла.

Как дошла домой, я не помню. Меня буквально накрыло волной стыда и отвращения к самой себе.

Я вдруг представила, что думала бы я о человеке, если бы узнала, что он поступил так, как поступала я.

Несколько часов я прорыдала, искренне не понимая, как можно было так опуститься, как можно было позволить злости завести меня так далеко и в такую мерзость.

Мне казалось, что все те дыры, что я вырезала на одежде, чтобы её украсть, на самом деле вырезаны на мне. И сквозь них теперь всем видно, какое я злое, наглое, лживое существо.

Я вдруг поняла, что за время, посвящённое мною воровству, я незаметно для себя отдалилась от всех друзей и знакомых. Они всё ещё были в моей жизни, но всё это время я жила как будто в вакууме.

А теперь мне так захотелось поговорить.

Именно поговорить, а не отделаться парой дежурных фраз.

Но было так стыдно!

Поэтому я не смогла.

Хотя спустя некоторое время общение снова наладилось, и с друзьями снова всё стало, как раньше, будто и не было моего долгого молчания. И я даже успела поверить – всё хорошо, всё так и будет, словно не было в моей жизни злости, подлости и вранья.

Но, к счастью, к моему большому счастью, так не получилось.

Мы собрались отмечать день рождения. Большой и радостный день.

Для таких дней у нас была традиция – каждый должен был встать и наговорить имениннику чего-нибудь и от всей души. Пить при этом было не обязательно. Главное сказать. После можно было обниматься и целоваться. Но всё-таки сказать хорошее – в приоритете.

Я, с одной стороны, очень любила эту традицию, потому что было очень радостно всё это слушать, даже когда это не тебе, но сама говорить не очень жаждала, потому что стеснялась. Поэтому выступала я обычно очень кратко. Что-то в духе – я очень рада, что ты есть.

Как положено я поднялась, быстренько высказалась и хотела нырнуть обратно, но не успела. Именинник поднялся тоже и говорит, мне в ответ:

– Главное, что ты к нам снова вернулась. И если тебя, кто обижал. Ты скажи, найдём и объясним, что так делать не надо.

А дальше было, как в кино.

Его слова, слова человека хорошего и искренне желающего мне добра, были для меня, как удар.

Мои пальцы, в которых я держала бокал, непроизвольно сжались, да так, что только брызги полетели в разные стороны.

К счастью, никто, кроме меня, не испачкался – в бокале была минералка – и не поранился. Да и моя рука не очень сильно пострадала, даже следов почти не осталось. Рану мы быстренько промыли и перевязали. А вот с остальным оказалось сложней.

Я заставила себя рассказать.

Всё. Начиная от того дурацкого дня, где выворачивали сумку подруги, и до того, где после слов бомжихи, выворачивало уже меня.

Как мои друзья реагировали, я не знаю, у меня не было сил смотреть. Да и не увидела бы я ничего, потому что солнечный летний вечер для меня сделался самой тёмной-тьмой.

Возможно, мне что-то говорили, но я не слышала.

Единственное, что в итоге я помню, что меня замотали во что-то тёплое, и отвезли домой. Я пришла в себя, лёжа на собственной кровати, прямо в уличных туфлях и смотрела, как быстро пробивает синью ночную тьму.

К счастью, летом короткие ночи.

Пока была тьма, я вся была остекленевшая, словно все части того бокала застряли во мне, не в ладони, а между рёбрами – двигаться и дышать мне было невыносимо больно.

А когда стало светлеть, я поняла, что всё это – я заслужила.

Что я сама позволила своей злости сожрать всё то хорошее, что было в моей жизни.

А когда стало совсем светло, я встала и как была в праздничной юбке до пят, туфлях на шпильках и в чьём-то пледе, так и поплелась на залив.

Десять минут ходьбы, и я оказалась в мире, где нет злости и суеты, есть только невероятная красота, которая взрывает тебе нервы, ломает рёбра и заставляет дышать так, глубоко, как только ты можешь.

Мир был так невероятно красив, что мне хотелось выйти из собственного тела.

Чтобы это замечать, нужно так мало – не позволять себе тонуть в злости, суете и лжи. Это поняла я тогда.

И теперь каждый год я с нетерпением жду начала лета, чтобы прийти куда-нибудь, где видно рассвет, и убедиться, что я всё ещё могу видеть. И стараюсь не поддаваться гневу, чтобы даже крошечная злость не отбирала у меня время для радости.

О лирике и коровах

Мы все немножечко из деревни.

Я вот да. Чем горжусь, и не надо её из меня вывозить.

Да из какой! Сто двадцать километров до ближайшей станции, и дальше ехать некуда – кругом тайга.

Как шутил дедушка, дальше только медвежий сельсовет.

О том как классно и здорово живётся фактически в лесу, я расскажу когда-нибудь.

Такое парой тысяч слов не выразишь.

Лучше расскажу об одной чудовищной зверюге.

Есть даже загадка: Один рог один глаз, кто это?

Ответ простой: корова из-за угла выглядывает. Почему именно корова? Да потому, что при чтении некоторых литературных произведений ощущение, что авторы инопланетян представляют себе гораздо лучше.

Так вот корова.

Корова – это не только ценный мех, но рога, копыта и хвост.

А ещё корова – это навоз, который сам себя не уберёт.

И корову надо доить.

Вот об этом я и хочу немного поговорить.

Когда читаешь книгу, представляешь себе: утреннюю зябкую сырость, тёплый Бурёнкин бок, похрустывание сена, звонкий голос молочных струек, когда они ударяются о дно подойника, или мерное убаюкивающие журчание, когда молока уже много, запахи тёплого молока и сухой травы. Благодать!

Доил бы и доил. Успокаивался и душой, и телом. Думал о вечном. Наслаждался!

Но... Как мы говорили, корова – это не только герой поговорки про бодучую корову, которой Боженька рогов не дал. К слову, чтобы забодать, корове рога не особо нужны, наподдаст тебе лбом - будешь лететь, петь и радоваться.

«А много корова даёт молока?

Не выдоишь за день, устанет рука»

Это из мультика.

Доить корову – это труд.

И не самый лёгкий.

Летом корова даёт около пятнадцати литров молока за раз. Это большое тяжёлое ведро. Руки от него «отваливаются».

Поэтому мы доили наших коров в два захода.

Так легче и тебе и животинке.

Летом корова – это лучший друг всех кровососов. Стоит ей притормозить, как у них тут же начинается обед-завтрак-ужин, нужное подчеркнуть. Мошки, комары, слепни, пауты – все эти товарищи с удовольствием закусят дояркой или дояруном.

Согласитесь это не приятно, когда вас кто-то жрёт?

И корове неприятно тоже.

Для борьбы с лучшими друзьями у неё есть хвост.

Хвостом она отпугивает гнус, а некоторых, не глядя, мочит. И не только о себе заботится, но и о любимой хозяйке тоже.

Поверьте, парочка ударов хвостом и вся романтика забывается напрочь. А их будет много больше. Ощущение, что корова специально тебя хлещет, да так, что воздух посвистывает.

Думали так только нагайкой можно? Ничего подобного! Хвостом можно всё! Надо только попробовать.

Если же насекомое впилось намертво и согнать хвостом не получается, то корова применяет копыто. Представляете, как собака чешет за ухом? Корова тоже так может.

Только когда собака решает почесаться – у неё между лапой и ухом нет доильщика. А у коровы есть. Но спасение доильщиков дело ловкости самих доильщиков.

При некоторой сноровке, ты просто отодвигаешься, не мешая корове получать удовольствие. Если сноровки нет, то полёт обеспечен.

Теперь смекаете почему надо, чтобы в загоне было чисто?

И хвост желательно мыть. Корова не будет выбирать куда вдарить. Если хвост чистый, то и ты будешь чистый, только слегка побитый... Так за такого двух небитых дают (коровья мудрость). А вот, если хвост в какашках...

Не будем ударяться в излишний натурализм. Да?

Ещё у коровы может быть характер.

Как и всякая приличная баба, чужого человека до титьки она не допустит.

Коровы любят ушами. Или рогами.

Всё, как говорится, в твоих руках.

Если ты истинный мазохист и тебе плевать, что тебя грызут все кому не лень и, что попа у тебя станет такой же формы, как и скамеечка, на которой ты сидишь, пока доишь, это далеко не значит, что твоя корова разделяет твои убеждения. Корова может устать, может пожелать вздремнуть или просто прилечь, может задуматься и, позабыв, что там кто-то мельтешит сбоку, отправиться по своим делам.

Короче, корова так же непредсказуема, как и погода.

И сюрпризов в загашнике у неё немало. Но если приспособиться, то вполне можно мирно и дружно существовать.

Но при этом помнить, что без взаимопонимания никакой романтик невозможен.

Можно, разве что, увидеть звёзды.

Если их пополам с искрами рассыпают ваши же очи, это запомнится надолго.

Поверьте, на слово.

И когда будете писать о вкусном парном молоке, не забывайте, что прежде, чем пить, его надо процедить.

Вот такая простая у нас коровья лирика.

О сеянии

Когда-то у бабушки за огородом было небольшое озерцо.

Но потом оно пересохло, и на том месте построили пилораму, осталась не очень большая канава, как раз за нашим огородом, в которой всё лето стояла вода и изредка поквакивали лягушки. Дедка огородил землю вокруг неё и посеял там траву.

Я помню, как он разбирал мешки с семенами, их прислали по почте. Тимофеевка, костёр, клевер – читал он. А его глаза в очках сделались большими-пребольшими, будто их специально кто-то увеличил.

Это было очень смешно.

Когда он заглядывал в ящик, я не видела глаз и затихала, но стоило ему их поднять... я начинала смеяться.

– Вот егоза! – сказал дедка и посмотрел на меня. – Ты чего хохочешь?

Увидев два гигантских голубых глаза, которые за стеклом очков казались рыбками в аквариуме, я засмеялась так сильно, что не смогла больше стоять на ногах. Поэтому упала на пол и задрыгала ногами.

Смогла объяснить в чём дело только, когда дедка снял очки.

А потом он насыпал мне в корзинку разных семян, мы одели сапоги, куртки, взяли грабли, чтобы после боронить, и пошли сеять.

Семена надо было набирать полной горстью и бросать перед собой, но не просто так, а чтобы "семечки", как я их называла, равномерно рассыпались перед тобой.

Это было несложно. Буквально после пары не очень удачных бросков, когда семена просыпались под ноги, у меня стало получаться. Я очень старалась.

Не знаю почему, но вид чёрной земли, на которую бледной зеленью ложились семена вызвал ощущение торжественности. Это было сродни колдовству – шагать, брать семена, разбрасывать и снова шагать...

Происходящее казалось таким важным, что я даже болтать не могла. Хотя у меня всегда была тысяча миллионов вопросов, а тут пропали все до единого. Даже дождевые червяки, что иногда проползали среди влажных комьев земли, не могли меня отвлечь от дела.

– Тебе не тяжело? – спросил, обеспокоившись дедка. Мы остановились, чтобы он подсыпал мне семян.

– Неее, – ответила я.

– А чего молчишь?

На это у меня не было ответа, поэтому я пожала плечами. Как словами объяснить снизошедшее на меня ощущение сопричастности к чему-то такому... – я не знала какому.

Дедка присел на корточки и прищурился на меня, что-то высматривая внутри меня, потом легонько щёлкнул по носу и сказал:

– Сеять – значит жить. Мы посеем семена. И здесь вырастет трава. А значит у пчёл и козлят будет еда. А если еда, будет у них, то у нас будет мясо и мёд. Мы будем жить.

– Мы сеем, чтобы жить? – спросила я.

– Да, – кивнул дедка, поднимаясь, – и чтобы жили все вокруг нас.

И он был прав. Я тогда поняла это. Нет, не умом. Умом такие вещи не понять.

Увы, очень многие умные люди не знают, что мир нужен, чтобы созидать, чтобы жили мы, и все вокруг нас.

Что каждая травинка в этом мире важна.

Те, кто знает – везунчики.

Это знание нужно хранить, а потом передать детям. Или тем, кто сможет услышать.

Об осени, шашках и коварстве

Из всех времён года осень для меня наилюбимейшая.

Дождь, грязь, туманы – что может быть лучше? Ничего! Я же люблю всё это.

Осенью начиналась новая жизнь.

Заканчивалась жизнь летняя, яркая и беззаботная и начиналась жизнь организованная. С ней приходили ранние подъёмы, сонное бряканье ложечкой о стакан – крепкий сладкий чай, бутерброды, масло для которых никак не хотело намазываться на хлеб.

Почему-то тогда масло в холодильнике было твёрдым-претвёрдым, и его нужно было отпиливать и отковыривать, прикладывая немало усилий, а кусочки получались неровные, больше похожие на осколки льда. Но тёплое масло почему-то было не таким вкусным, как холодное. До сих пор не припомню ничего вкуснее простого чёрного хлеба с ледяным маслом и вареньем из чёрной смородины.

Заставить меня с утра съесть что-то ещё было невозможно. А маслокрушением можно было даже наслаждаться, глотая слюни от предвкушения.

Потом, наполнив себя вкуснотищей, требовалось нырять в зябкую утреннюю серость и шагать. Мне казалось, что я шагаю по сказке, что мой путь – это дорога в дальние дивные дали... И я, как счастливчик Иванушка, шла навстречу неведомому, а приходила почему-то всё время в школу. Это было одновременно и чУдно, и чуднО.

Потом я поняла – так нужно. Зачем? Я не знала. Но верила, что приключения на самом деле были, просто пройдя через сказку, я забываю обо всём, что там было, а уже потом оказываюсь в школе.

Ещё я знала, что у осени другие сказки, совсем не такие, как у лета.

В школе было весело.

Учёба давалась мне легко. Труда не составляла. И отнимала совсем мало внимания. Кроме того, я была любопытна, а когда тебе всё вокруг интересно, то и запоминается всё легко, поэтому всегда можно было заняться более важными делами - последить как меняется небо в окнах во время уроков, посмотреть, как ветер наклоняет деревья в танце, послушать дождь, поиграть в шашки.

В средней школе, в которую я ходила, существовал шашечный клуб.

А я оказалась очень азартной!

Просто ужасно.

Если с шахматами у меня не пошло от слова совсем, то в шашки я научилась играть очень быстро. И легко. Сначала надо мной все смеялись. Неофициально клуб считался местом сборища настоящий мужчин, школьного разлива, но всё-таки.

А я была девочкой, да ещё мелкой, да ещё и по возрасту очень маленькой, потому что в школу пошла в пять лет.

Но привыкнув всё время общаться с братьями и их друзьями, я не чувствовала, что попала на какую-то чужую территорию. Я просто играла. Со всеми, кто соглашался, провести со мной пару минут у доски.

Игра в шашки хороша своей стремительностью, когда за школьную перемену, ты можешь сыграть с парой человек. Это было гораздо лучше скучных шахмат, в которые сразиться за три минуты никак не получалось. Или получалось, но это всегда был позорный проигрыш. А в шашки – в шашки я выигрывала. Сначала у одноклассников. А потом со мной стали играть и другие.

Даже те, кто были настоящими членами клуба, а не просто игрунами, которые забежали переменку скоротать. И я выигрывала. Не всегда, конечно. Бывали досадные моменты. Но я быстро училась. И вскоре с самой мелкой пигалицей из пятого "а", не стеснялись садиться играть даже десятиклассники.

Вы же представляете, как я собой гордилась?

Формально в клубе был тренер, но его истинно демократическое сердце звало его обсуждать политическую обстановку в стране с другими учителями, а играть он нам не мешал. Главное было не шуметь, даже когда посмотреть на чей-то бой собиралась толпа, не мусорить и обязательно убирать за собой шашки.

Всё, что я о нём помню – его тёмно-синий пиджак, который почему-то на свету отливал бордовым. Он не учил никого, но во время от времени в какой-нибудь из партий подсказывал, как лучше сходить. Иногда я пыталась возмущаться, если он подсказывал моим противникам, а так было часто, но надо мной лишь смеялись.

Всего один раз он со мной сыграл. Мы дежурили по школе, после уроков, а он сидел над доской с физкультурником. Меня поманили пальцем и указали на доску.

Это было совсем не зрелищно и очень быстро. Мне даже не сказали не слова, что-то одновременно объясняя физруку. Но через несколько дней после моего бесславного проигрыша, меня поставили перед фактом, что я в команде и участвую в школьном турнире.

Тот год был для меня одним из самых счастливых, и я просто не могла не победить.

Не иначе, как ангелы переставляли за меня шашки.

Или может это были не они?

Но я однозначно чувствовала за своей спиной крылья. Большие-пребольшие – они обнимали всю нашу игровую комнату. Из чистого-пречистого света.

А потом пришла новая осень, новая жизнь и новая школа для самых умных и одарённых.

Родители верили, что я вундеркинд, и хотели для меня всего самого лучшего, и как я не умоляла вернуть меня обратно, мне отказали. Наотрез.

Почему-то совсем позабыв о том, что даже у самых красивых цветов, есть корни, и если вырвать их из навоза и поставить в красивую вазу, то это будет... какая-то совсем другая жизнь. Может быть чистая и красивая, но совсем другая. Увы, некоторым розам грустно без родной помойки. Даже в самых-самых превосходных школах, и в классах для умных и одарённых детей.

Однако, как победитель школьного турнира, я должна была принять участие в городских соревнованиях, представляя на нём свою старую школу.

Прошу не обманываться таким звучным названием, как городские соревнования. На самом деле всё было максимально просто. В одну из суббот нас просто собрали толпой в актовом зале одной из школ, где мы и играли.

Я только потому и согласилась участвовать, что меня тянуло обратно. Всей душой. Ещё я смутно надеялась на чудо. Что выиграю я турнир, и родители поймут, что моё место там. А не среди совсем чужих мне людей.

Вместо чуда мне достался Петька! Наглая веснушчатая морда! Тот самый Петька, что никак не мог смириться с тем, что в школьном турнире победила я, а не он.

Игра в шашки с Петькой была отдельным видом искусства.

Если Петька изволил сесть за стол, вокруг тут же собиралась толпа. Потому что он не столько играл, сколько травил байки и постоянно прикалывался.

И пока его противники ржали, он выигрывал.

Ни у кого не было шансов против Петькиного обаяния. Кроме, наверное, меня.

Меня совершенно не смущала толпа вокруг – ведь меня с пелёнок готовили в преподаватели, и быть в центе внимания для меня было совершенно нормально. После всех проделанных вместе с братом проказ и глупейших ситуаций, я абсолютно спокойно относилась к тому, что надо мной смеются. И я была слишком мала, чтобы понимать хотя бы половину подтекстов в его шутках, поэтому меня было невозможно смутить. Да и вообще человека, который в детском саду спал с анатомически атласом и детской энциклопедией под подушкой смутить крайне сложно.

Петька часто доходил до той грани, когда краснел он сам, а я оставалась безмятежной. А для игры холодная голова самое важное. Поэтому хотя Петька и был самым чемпионским чемпионом и самым бравым парнем на всю школу – первое место в школьном турнире досталось мне.

Наша с ним финальная игра была его личным Ватерлоо.

И он мне её не простил.

О чём я, разумеется, не догадывалась, потому что для меня это была просто игра. В игре для меня важна не победа, а процесс. Потому что пока ты в нём, даже время течёт по-другому, ты сам другой – другие действия, эмоции, мысли – и когда игра заканчивается, ты в какой-то степени меняешься безвозвратно.

Может кто-то переживает это иначе, но для меня всегда было так. И в шашках и баскетболе, и в других соревнованиях тоже. Как в учёбе – ты идёшь в университет, чтобы получить диплом, но сам процесс обучения оказывается чем-то большим, чем набор действий для достижения цели. Из всех своих университетов, я выходила другим человеком, в какой степени не знаю, но точно не тем, что на входе.

Так вот мы с моим заклятым другом оказали в одной команде. И первое, что Петька сказал, потеребив меня за шишку из косы:

– В этот раз я тебя точно уделаю.

На что я ответила:

– Ты сначала отборочные пройди.

Самый первый этап в турнире был отборочный.

Нужно было играть до тех пор, пока не останется двадцать человек, самых лучших. Отбор на него был прост – нужно было засунуть руку в барабан, вытянуть номер игрока и обыграть его. Номера победителей снова забрасывались в барабан, и игра начиналась снова, а проигравшие могли наслаждаться свободой.

Мы с Петькой сели рядом. Хотя это не приветствовалось. Ведь мы были сокомандники и могли подсказывать друг другу. Но Петька сказал толстой тётеньке в синем блескучем платье, что пообещал за мной следить, потому что я ещё шмакодявка, а его «тренер убьёт, если не дай бог чё». Тётка в поддельном атласе и крутых кучеряшках пошлёпала густо-коричневыми лоснящимися губами и согласилась.

Слева от меня сел парень из моей новой школы – Мишка, ему приглядывать за мной и доставить домой было велено моими родителями, потому что жили мы рядом, да и вообще знали друг друга с малолетства. Но на это никто не обратил внимания, потому что на турнире мы представляли разные школы.

Подсказывать на турнирах моветон. Да и к тому же верить никому нельзя. И об этом нельзя забывать! Ведь каждый хочет выиграть. А значит, может подсказать так, что ты вылетишь.

А в нашей с Петькой ситуации так вообще. Но Петька справлялся сам. А мне везло с противниками.

Но мы всё равно болтали. Петька, по-моему, без этого уже не мог, поэтому и расспрашивал меня не растеряла ли я в новой школе весь свой уксус, а я в ответ всячески доказывала, что есть ещё кислота в слюнных железах. На что Петька хихикал, и спрашивал, зачем я притащила с собой жениха.

Это было как раз про Мишку, который дружил с моим братом, о чём, конечно же, Петька откуда-то знал. Смущало меня не то, что Петька несёт очередную чушь, а стыдно было перед Мишкой, который всё это слышал, потому что сидел достаточно близко.

Петька развлекался, я волновалась и злилась, а потом не выдержала, и высказалась, в духе, что если ему понравился мальчик, то нужно подойти и познакомиться, а не ревновать.

Это было серьёзное и осознанное оскорбление.

Если бы я была мальчишкой, дело закончилось бы дракой. И, возможно, это было бы к лучшему.

А так на мои слова Петька только побледнел, потом покраснел...

Потом объявили конец отборочного тура и зачитали фамилии победителей. Наша троица вышла в финал.

В финале все игроки должны были играть друг против друга, а победителем должен был стать тот, кто наберёт большее количество баллов. Одна победа – один бал.

Играли теперь парами, а остальные должны были наблюдать. И поскольку мы сидели рядом, то первые наши игры были друг с другом.

Сначала я играла с девочкой, которая сидела по другую руку от Мишки.

Из двадцати финалистов нас было всего двое, поэтому первую игру уступили нам. И хотя она длилась минуты две – я выиграла, после нас очень долго хвалили и мне вручили специальный приз. Дорожный набор для игры в шашки, шахматы, и домино. Это такая небольшая чёрная коробочка, в которой лежали миниатюрные фигурки и доска, к которой эти фигурки примагничивались. Кстати, этот приз каким-то чудом до сих пор жив, хотя подарочная надпись с него давно стёрлась, а часть фигурок благодаря детям убежала в страну игрушек.

Потом Петька играл с Мишкой. Вокруг них моментально собралась толпа. Не все, кто не попал в финал умчались по домам, некоторые остались посмотреть на битвы шашечных гладиаторов, и как оказалось не зря. Народа было довольно много.

Что там случилось я не поняла, отвлеклась на поздравления и приз, а подобраться ближе и узнать, что происходит, у меня не получилось, я действительно была мелкой. Но чувствовала, что причина скандала во мне, в том, что я наговорила Петьке. Потому что Мишка был самым спокойным из всех известных мне тогда людей. И самым разумным. И представить его втянутым в какие-то бурные разногласия, было невозможно. Но приходилось признать, что это случилось.

Всё что я увидела, как сквозь толпу пробилась атласно-синяя тётка, потом туда же нырнул седой дядечка в круглых очках, самый главный судья, а потом толпа расступилась, и передо мной оказался безмятежно улыбающийся Мишка.

– Что? – спросила я.

– Ничего. Я выиграл, – пожал он плечами. И замолчал как тот самый камень, на которых писали – пойди туда, не знаю куда.

В игре объявили перерыв и нас повели пить чай. Петька куда-то исчез. И я так и не смогла узнать, что же случилось. Потом мы абсолютно скучно сыграли с Мишкой. Хотя вообще он играл очень хорошо, и я была совсем не уверена, что выиграю. Но тут он явно думал о чём-то постороннем, поэтому быстро проиграл.

А потом мы оказались за столом с Петькой. С очень злым Петькой. Гораздо более злым, чем после наших с ним неудачных переговоров.

Сначала он просто сердито сопел, и двигал шашки, но после десятка ходов, по которым стало ясно, что игра заходит в тупик, он спросил так громко, что слышали все, а после инцидента с Мишкой любопытствующих было много.

– Что, женишок твой, слил тебе? Специально его притащила, чтобы хоть у кого-то выиграть?

Это было настолько глупо и настолько несправедливо, и я так перенервничала за этот день, что в меня как будто плеснули огнём. Не успев ни о чём подумать, я вскочила, сгребла со стола доску и изо всех сил врезала ею по Петькиной голове. Раздался гулкий грохот, шашки посыпались в разные стороны... и стало тихо-тихо.

В этой тишине я смотрела, то на доску в своих руках, то в Петькино ошарашенное лицо, и не могла поверить в то, что случилось. А потом села обратно. И как будто перестала видеть. Всё стало серым-серым, как будто мир резко провалился в плотные сумерки.

Что-то бурлило вокруг меня, меня качал, а потом в меня побрызгали водичкой и сунули под нос нашатыря.

Тут бы я должна прийти в себя от резкого запаха, но вместо этого я думала, что он пахнет свежо и очень вкусно.

– Просыпайся! – меня легко похлопали по щекам. – А то нам придётся скорую вызывать.

– Не надо скорую! – Испуг, что из-за скорой моя выходка дойдёт до родителей, помог мне воскреснуть.

Я лежала на кушетке в медпункте, укрытая одеялом, и со стены на меня скалился серый скелет с дымящейся сигаретой в зубах. Потом я увидела бордовый пуловер главного судьи.

– Вот и хорошо, – сказал он, пока я разглядывала вязку, – я сейчас пришлю чай. А ты присмотри за ней.

Я чуть повернула голову и увидела, что рядом со столиком, на котором стоят белые контейнеры с не читаемыми из-за моего плохого зрения надписями, сидит Мишка и крутит в руках тёмный пузырёк.

– Зря ты, он этого и добивался, – сказал Мишка, когда дядечка ушёл.

Я вздохнула. Потому что и сама знала, что зря. Но мне почему-то было совсем не жаль.

– Но так ему и надо! – неожиданно добавил он, отставляя пузырёк на столик, заставив меня несуразно на него вытаращиться. Видимо, заметив моё удивление, он пояснил:

– Над игрой надо думать, а не над тем, как поглубже уязвить противника. Он сказал, что сделает всё, чтобы ты вылетела с турнира. Жаль, что у него получилось.

Я пожала плечами. За драку на соревновании наказание было только одно – снятие с турнира. Я об этом знала. Но это совсем не тревожило. Наоборот, стало хорошо, что вся эта кутерьма закончилась.

Объяснять всё это, к счастью, не пришлось – явилась какая-то тётка в белом халате. Заставила меня выпить высунуть язык, потом послушала, выпоила мне отвратительно сладкий чай и отпустила нас домой.

Только оказавшись на крылечке, и увидев, что солнце стало совсем красным от соприкосновения с горизонтом, я поняла, что Мишка идёт со мной.

– А ты? – дёрнулась я, оглядываясь на дверь в школу, где всё ещё шёл турнир.

– Мне эта победа нужна точно так же, как и тебе, – улыбнулся он. – Пойдём лучше мороженого купим, мне Василий Николаевич (мой отец) денег дал.

Мы посмотрели друг на друга, дружно захихикали и пошагали на остановку, похрустывая радостно-жёлтыми листьями и дыша вкусным осенним воздухом.

Когда в школе вывесили результаты турнира, мы с Мишкой оказались на почётном предпоследнем месте, каждый с двумя баллами за две победы. Но нас всё равно наградили грамотами за выход в финал городского турнира. Оказалось, что это тоже достижение. И нашлись ребята, которые без всякой насмешки, говорили, что мы молодцы. А мы стояли там с грамотами в руках и улыбались, как два идиота или, как заговорщики, которые не в шашки играли, а ограбили банк. И мне даже вдруг показалось, что всё не так и плохо с этой новой школой.

Но главное было не в дурацких поздравляшках, главное было в самом этом списке.

Первой с конца этого списка красовалась фамилия Петьки и баллов за все игры у него было ноль.