О жизни и творчестве пародиста Александра Александровича Иванова - 9

*.*.*

В сети можно найти всё? Теперь уже нет у меня былой уверенности в этом. Во всяком случае в отношении книг и произведений советских поэтов. А ведь как, казалось бы, недавно всё это было!.. Нет, кое-что, конечно же, есть… но вот именно, что «кое-что». О существовании множества произведений (и даже некоторой части поэтов), порой, свидетельствуют только… эпиграфы к пародиям.

Возможно, это время всё расставило по своим местам. Места эти очень разные, у каждого — поэта, писателя, пародиста, сатирика — своё. Отличие пародиста — он стремится всё расставить по местам, не дожидаясь, пока утечёт река времени. Нужен ли для этого талант? Несомненно. Лёгок ли труд пародиста? Ничуть. Сделать плохо — будут ругать, злорадствовать, обижаться, а сделать хорошо… да ведь будут делать то же самое — ругать, злорадствовать, обижаться. Невозможно для него лишь одно — не делать вовсе, не отдавать всего себя борьбе с тем, что считаешь неподобающим, недостойным своей любимой русской литературы, русского языка, русской речи. Но при этом — не казнить, а воспитывать.

«…Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…» (Михаил Булгаков)

*.*.*

Григорий Поженян ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / П о ж е н я н , _ Г р и г о р и й _ М и х а й л о в и ч ) — советский и российский поэт-фронтовик, писатель, сценарист. Героически воевал, не менее героически жил. Многие из его песен навсегда останутся в нашей памяти — «Песня о друге» (Если радость на всех одна - / На всех и беда одна…), «И всё-таки мы победили» (А было вначале,солгать не могу, / Буксиры молчали на том берегу…), «Маки» (На Федюнинских холмах — тишина. / Над Малаховым курганом — сны…).

В фильме «Жажда»(1959), автором сценария которого был Григорий Поженян, прозвучала и ещё одна знаменитая его песня — «Песня Маши»:

Ночь была с ливнями -

И трава в росе.

Про меня «счастливая» -

Говорили все.

И сама я верила,

Сердцу вопреки:

Мы с тобой два берега

У одной реки.

Утки все парами,

Как с волной волна.

Все подруги с парнями,

Только я одна.

Всё ждала и верила

Сердцу вопреки:

Мы с тобой два берега

У одной реки.

Ночь была. Был рассвет,

Словно тень крыла.

У меня другого нет,

Я тебя ждала.

Всё ждала и верила,

Сердцу вопреки:

Мы с тобой два берега

У одной реки...

Песня мгновенно стала популярной. Нет, не так — ПОПУЛЯРНОЙ! Что называется — из каждого репродуктора. Вряд ли стоит удивляться тому, что в № 76 «Литературной газеты» за 1964 год (через пять лет!) появилось достаточно добродушное посвящение от Александра Иванова:

«Григорию Поженяну»

Отныне с легкой

песенной руки

Известны

удивительные вещи.

Ну, например, что

у ОДНОЙ реки

ДВА берега – ни больше

и ни меньше.

Затронутая тема, по-видимому, была для пародиста чем-то выделяющимся и знаковым, настолько, что он затронул её и в первой своей изданной книге — сборнике 1968 года «Любовь и горчица». В неё вошло восьмистишие, весьма похожее на достаточно едкую эпиграмму:

«Песня»

(Григорий Поженян)

Ночь была с чарами,

Был табун невест,

Музыка слащавая,

Примитивный текст.

Только я не верила,

Смыслу вопреки,

Что всего ДВА берега

У ОДНОЙ реки...

В изданном в 1978 году сборнике стихов Григория Поженяна «Избранное» можно прочесть стихотворение «В Одессе»:

Я не гость, не приезжий,

Не искатель затей.

Кто ж я? —

Гул побережий,

Соль набухших сетей,

Боль ладоней растёртых,

Смутный ропот полей

И летящий над портом

Лёгкий пух тополей.

Я сюда не с речами,

Не за праздным житьём.

Мне не спится ночами

В сытом доме моём.

Хмель жасмина дурманный

Стал не люб, хоть убей…

Я опять сквозь лиманный

Проползу Хаджибей.

Лягу в жиже дорожной,

Постою у плетня,

И не жаль, что, возможно,

Не узнают меня.

Утро юности, где ты?

Мне тебя не вернуть.

По незримым приметам

Продолжается путь,

Путь суровый и тяжкий

От зимы до весны…

Мы, как нитки в тельняшку,

В нашу жизнь вплетены.

На самом деле время написания этого стихотворения гораздо более раннее. На самом деле — это попытка выразить чувства и эмоции, навеянные воспоминаниями о нелёгких фронтовых буднях, их контрастом с жизнью в мирные времена. Но чувства — это одно, а поэтические образы и смыслы — совершенно иное. И Александр Иванов почувствовал занозистость и неустроенность строфы, взятой им в качестве эпиграфа к пародии. И пародию эту написал, и стала она одной из наиболее известных и любимых как в народе, так и в среде редакторов различных изданий. Наверняка не полный перечень известных мне её публикаций — поражает:

1970 – «Литературная газета», № 39

1971 – альманах «День поэзии»

1972 – сборник «Не своим голосом»

1975 – сборник «Откуда что…»

1981 – сборник «С Пушкиным на дружеской ноге»

1981 – сборник «Эстрада», выпуск 2

1983 – сборник «Плоды вдохновения»

1986 – Диск-гигант «Александр Иванов. Избранное у других (Литературные пародии)»

1987 – сборник «Избранное у других»

2000 – сборник «Ямбом по хорею»

2000 – сборник «Антология сатиры и юмора России XX века. Т. 9: Литературная пародия»

2004 – сборник «Красная Пашечка и другие»

2006 – сборник «Антология сатиры и юмора России XX века. Т.46. Александр Иванов»

Автор дал пародии название «Мореплаватель»:

Лягу в жиже дорожной,

постою у плетня.

И не жаль, что, возможно,

не узнают меня.

(Григорий Поженян)

Надоело на сушу

пялить сумрачный взор.

Просмолённую душу

манит водный простор.

Лягу в луже дорожной

среди белого дня.

И не жаль, что, возможно,

не похвалят меня.

А когда я на берег

выйду, песней звеня,

мореплаватель Беринг

бросит якорь. В меня.

*.*.*

Сергей Васильев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / В а с и л ь е в , _ С е р г е й _ А л е к с а н д р о в и ч _ ( п о э т ) ) — советский поэт и журналист, военный корреспондент. Много сделал для реабилитации имени поэта Сергея Есенина. Был первым председателем комиссии по его литературному наследию, издателем его первого собрания сочинений и, вместе с сестрой Есенина, Александрой, организатором музея и создания памятника поэту в Рязани.

Но интереснее сухих фактов биографии мне показался отрывок из книги воспоминаний Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой. Том 3. 1963-1966»:

10 ноября (19)64 Сегодня я застала Анну Андреевну в постели. Лежит пластом. Сердце! Ни о какой прогулке и речи нет. Глотает нитроглицерин. Я собиралась было потешить ее стишатами Сергея Васильева «Как с Прокофьевым купался».

Развернула газету. Прочла заглавие. Анна Андреевна негодующе на меня поглядела.

Я умолкла.

– Купался? С Прокофьевым? Это в газете? Я не ослышалась? Поэт воспевает свое купание с Прокофьевым?

Она сердито взбила подушку, сердито поставила ее дыбом и села, на нее опираясь.

– Вы, кажется, собираетесь мне это читать?

– Да. Для смеху.

– Нечему тут смеяться….

Стихотворение было напечатано в газете «Литературная Россия» 6 ноября 1964 года, но оригинала мне в сети не попалось, а в своей книге Лидия Чуковская приводит только «отрывки» из него. И совсем было я опустил руки, отчаявшись найти полный текст, как вдруг попалась мне на глаза пластинка «Сергей Васильев. Стихотворения. Читает автор», выпущенная фирмой грамзаписи «Мелодия» в 1973 году. Среди присутствующих на ней стихотворений обнаружилось и «Как с Прокофьевым купался…». Делюсь с читателями находкой:

Сколько б лет не пролетело —

буду чувствовать спиной,

как с Прокофьевым купался

я в купели ледяной.

Ветер дул на всю катушку,

в рваной пене от гульбы

оловянной масти волны

подымались на дыбы.

Чаек на́ берег сносило -

По одной, наискосок,

Прижимало к рыжей гальке

И швыряло на песок.

Не скажу, какой на море

В этот час шаманил бал.

Но, действительно, зуб-на-зуб

На ветру не попадал.

На пустынном пляже Варны -

Только парочка одна,

Да и та плащом накрылась

и едва вдали видна.

Неожиданная стужа

Завела на все лады

Продувную свистопляску

разгулявшейся воды!

Ну а мы?

А мы разделись,

извините, догола.

И — с разбегу бух в пучину,

закусивши удила!

Что там думать, мять куделю!

Вплавь, чтоб пенилась душа!

Ты на Ладоге смолился,

я дублен у Иртыша!

Норови волне под брюхо!

Мы ж родились, черт возьми,

не котятами на вате,

а железными людьми!

– Режь, Сережка, бога нету!

– Режу, Саня, как ножом!

Хорошо бороть стихию,

извините, нагишом!

Властвуй, море, не стесняйся,

Жги солёным кипятком!

Действуй рашпилем по коже

Вперемешку с наждаком!

Море! Море! Бездна хмеля!

Полон чан — и даже сверх!

Ох, как весел этот жгучий

Перепляс и пересверк!

Пусть бушует непогода,

Вороно́й хохочет гром -

Выбьем клин законным клином,

Живы будем — не помрём!

А уж вылезем на сушу -

Не ославим шар земной,

Выпьем «Плиски» по две чарки -

И добавим по одной!

Чтобы думалось и пелось

У веселья под крылом,

За обеденным сиделось,

И за письменным столом!

«Собратья» поэта «по перу» особо церемониться не стали — сразу пародией! Взять хоть того же Михаила Глазкова ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Г л а з к о в , _ М и х а и л _ И в а н о в и ч ). Поэт, прозаик, журналист, издатель, работавший в разных жанрах — лирика, стихотворная пародия, проза. Выпускал в том числе сборники стихотворных пародий, в один из которых — «Пегасовы усмешки» 1969 года — вошла пародия под названием «Брассом в Лету»:

Сколько б лет ни пролетело –

Буду чувствовать спиной,

Как с Прокофьевым купался

Я в купели ледяной.

(Сергей Васильев)

Сколько б кто не сомневался -

Помню, сладостно томим,

Как в Тоболе бултыхался

Я с Прокофьевым самим.

- По верхам, - кричит мне. - плавай!

Глыбко пусть плывёт другой! -

Сам болтал ногою правой,

А я левою ногой.

- Режь, твоя, Серёжка, воля!

Спит редактор — смело шпарь,

Дуй-ка брассом или кролем

Прямо в Лету, голубарь.

И, продрогнув, будто черти,

В этом чане ледяном,

Тёзка мой ушёл

в бессмертье,

Я — в ближайший

«Гастроном».

Но — вернёмся к Александру Иванову. Редчайший случай — четыре строчки поэта вдохновили пародиста целых три раза! Первый из них — пародия под названием «Как я с Пушкиным купался…», напечатанная в № 82 «Литературной газеты» за 1965 год:

Сколько б лет ни пролетело –

Буду чувствовать спиной

Как с Прокофьевым купался

Я в купели ледяной.

(Сергей Васильев)

Не сидится мне за письменным

столом.

Если лезть, то, извините,

напролом.

Мне туда, где очень скоро

встанет ГЭС,

Я бегу купаться с Пушкиным

А. С.

– Саня, – крикну я, – давай

не подведи!

– Дуй вперед, Сережа, я у ж

позади…

…Чтобы вдруг не простудиться

на ветру,

Я фигуру хорошенько разотру,

Вдохновения у ветра попрошу,

Что-нибудь на эту тему напишу!

Вы заметили — избранный пародистом стихотворный размер совершенно не похож на используемый в оригинальном стихотворении, зато до боли ясно напоминает популярное в своё время «Выгоняла я корову на росу - / Увидала я медведя во лесу…» К чему бы это? Возможно, думается мне, это намёк на близость творческой манеры Сергея Васильева и так называемых поэтов-«деревеньщиков»...

Опять же: упоминание «Пушкина А.С.» — прямой намёк на «дружескую ногу», наличием коей «С Прокофьевым?» вольно-невольно поэт хвастается. А для Александра Иванова подобное — и «красная тряпка», и «хлебушка кусок».

В первом изданном сборнике пародий Александра Иванова «Любовь и горчица» (1968) обнаруживается вторая пародия на то же стихотворение Сергея Васильева, оформленная на этот раз в виде воспоминаний «о минувшем» и соответственно озаглавленная — «Тридцать лет спустя»:

Как сейчас, себя я помню

тридцать лет тому назад.

Завлекательные сцены

всё бегут вперёд и взад.

Как меня тогда любили!

(Яко благ и яко наг!)

Был тогда я помоложе

и получше как-никак.

Уважали, обожали,

не давая убежать,

все хотели мне хоть руку,

ну хоть что-нибудь пожать...

Люди толпами спешили,

каблуки сбивая аж,

с огромадного завода

«Тяпкопляпкишмишмонтаж».

А попы в церквах кричали,

забывая пить и есть:

— Что с того, что бога нету?

Бога нет — Серёжа есть! —

Так катилась-докатилась

слава громкая моя

вплоть до фабрики «Эхситец-

оторвизашейшвея».

...Тридцать лет прошелестело,

будто травка под косой.

Годы катятся куда-то

неизбывной колбасой!..

Со стихотворным размером здесь, как можно видеть, всё в порядке. Однако по-видимому что-то ещё не давало Александру Иванову покоя в этих стихах. Более глубокий анализ позволил выявить в них и другое сходство — и не с кем-нибудь, а с самим «Пушкиным А.С.» Это открытие пародист поместил в свой сборник 1970 года «Смеясь и плача» в виде пародии под названием «Нет покоя»:

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

. . . . . . . . . . .

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

(А. С. Пушкин, «Бесы»)

Сколько б лет ни пролетело –

Буду чувствовать спиной,

Как с Прокофьевым купался

Я в купели ледяной.

(Сергей Васильев)

Мчались тучи, вились тучи,

Стлались тучи надо мной.

Я с Прокофьевым купался

Как-то в проруби одной.

Небо мутное такое,

Хоть наплюй на небеса.

Мы в купели просидели

Пять минут и три часа.

Освещала снег летучий

Буржуазная луна,

А за нами наблюдала

Вся Советская страна.

И пока мы там сидели,

Холодя свои крестцы,

Ведьма выскочила замуж,

Домовой отдал концы.

Вот хреновина какая

Приключилася со мной.

Я с Прокофьевым купался

Как-то в проруби одной.

Небо мутное такое,

Хоть наплюй на небеса.

Мы в купели просидели

Пять минут и три часа…

М-да… Короче говоря, реакцию Анны Андреевны можно счесть ещё довольно сдержанной.

*.*.*

Леонид Мартынов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / М а р т ы н о в , _ Л е о н и д _ Н и к о л а е в и ч ) — русский советский поэт и журналист, переводчик поэзии. Говорят, в раннем творчестве был близок к футуристам, «испытал влияние» В. В. Маяковского, Н. Н. Асеева, Б. Л. Пастернака. Говорят, позднее сам же Б. Л. Пастернака и осудил — 31 октября 1958 года, на общемосковском собрании писателей, посвящённом событиям вокруг публикации за границей романа «Доктор Живаго». Говорят, «…Его стиль относится к старой школе 1920-х годов».

Ни одну из известных мне пародий на произведения Леонида Мартынова Александр Иванов не снабдил таким «непременным», «обязательным» для него (как, опять же, говорят) атрибутом, как эпиграф. О чём это может говорить? О наличии неповторимого и запоминающегося авторского стиля? Давайте по порядку.

Вот пародия под названием «Сущее» – это 1964 год, «Литературная газета» № 144:

Вы сможете увидеть атом?!

Но не ищите сути в сущем.

Искали сущее когда-то

В инсульте, сути не несущем.

Ищите сущее в грядущем!

И не ищите сути в прошлом.

Не мыслите того ползущим,

Кто сам себя считает дошлым.

О том, что сто – не сорок девять,

Вы

Только

От меня узнали.

…А Муза,

Ветреная дева,

С другим была в «Национале»!

Следующая пародия впервые публиковалась в журнале «Смена» 1965 года № 2, а затем была помещена автором в сборник «Любовь и горчица» 1968 года в тематическую подборку пародий «Химики и лирики», которая даже получила своё авторское «Вместо предисловия»:

В нашей жизни причудливо соединились фантастика и действительность.

Например.

Спор между ФИЗИКАМИ и ЛИРИКАМИ разрешен в пользу обоих.

И ничего, в общем, удивительного нет, что ЛИРИКИ сдружились и с ХИМИКАМИ.

ЛИРИКИ познакомились с трудами ХИМИКОВ и, ощутив прилив вдохновения, написали стихи.

Упомянутыми «ЛИРИКАМИ» были «назначены» Белла Ахмадулина, Семён Кирсанов и, собственно, «сам» Леонид Мартынов. Пародия на его стихи, вошедшая в эту подборку, получила выразительное название «Гений усложнений»:

– Балласту

Схоластов

Из Римов и Греции

Не место – и баста! –

Сказали цветасто

Познавшие тайны

химических специй.

А некто

Изрек, пососав свои пальцы:

– При том не забудьте

про хлористый кальций.

Ванадий,

палладий, рубидий, бериллий

Запомните,

Что бы там ни говорили.

Сложите

Нептуний, плутоний, лютеций…

Дрожите,

Гораций, Лукреций, Гельвеций!

Постольку поскольку

Не каждый мыслитель

Не столько мыслитель, а сколько писатель.

Но если писатель суть просто числитель.

То химия –

Это его знаменатель!

Впечатлены? То ли ещё будет!

Похожая история случилась с другой пародией. Она впервые публиковалась в «Литературной газете» № 18 1968 года, а затем вошла в подборку «Весна – пора любви» в сборнике 1970 года «Смеясь и плача». Название пародии — «Текущий миг»:

Миг

Текущий

Пахнет настроеньем

Пробуждающейся ото сна природы

И завладевает интеллектом.

Не логическим ли построеньем

Данный факт, привившийся

за годы,

Скрасить неожиданным эффектом?!

– Будут ли считаться с этим

актом?

– Слышу я вопрос людей с дефектом.

(Совершенно ясно, это те, кто

Больше верит межлюдским

контактам.)

Я за то, чтоб с величайшим тактом

Некто контактировался

С Некто!

Ну и ещё одну пародию читатели впервые смогли оценить по публикации в альманахе «День поэзии» за 1973 год. Неоднократно впоследствии включаемая в различные сборники, пародия обращает на себя внимание необычным, где-то даже покрытым налётом мистицизма заголовком — «Тени потопа»:

Ной

Был, бесспорно,

Человеком стоящим,

Нигде и никогда

не унывающим

И спасшим жизнь

всем лающим и воющим,

Кусающим, ползущим

и летающим,

Короче говоря, млекопитающим

И прочим тварям всем,

в беде не ноющим.

Вы спросите:

Зачем всё это сказано,

Давным-давно известное?

Не эхо ли

Оно того, что всё друг с другом

связано,

Ведь в огороде бузина обязана

Цвести,

а к дядьке в Киеве приехали

Племянники, мечтающие

пламенно

Горилке дань воздать

тмутаракаменно!

Вывод напрашивается единственный: на пустом месте такое не сочинить, следовательно, в чём, в чём, а в отсутствии творческой индивидуальности и бледности художественного стиля поэта Леонида Мартынова не упрекнёшь! Ярок, ничего не скажешь! Ну и пародисту — раздолье!..

*.*.*

О ней говорят — одна из крупнейших советских и российских лирических поэтесс второй половины XX — начала XXI века. Легенда советской поэзии эпохи оттепели. О её стихах говорят — «… напряжённый лиризм, изысканность форм, очевидная перекличка с поэтической традицией прошлого», «Сплошная и сознательная размытость поэзии, сходная с импрессионизмом в живописи…», «… в стихах — высокопарность, выспренность, многословие, учтивость, застенчивость…». «По улице моей который год…», «А напоследок я скажу (Прощание)» — её стихи, ставшие известными песнями. Белла Ахмадулина ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / А х м а д у л и н а , _ Б е л л а _ А х а т о в н а )! И больше можно ничего не говорить!

Вот и Александр Иванов небезосновательно считал, что добавлять что-либо — в том числе и эпиграфы к пародиям на произведения поэтессы — если не кощунство, то уж, во всяком случае, напрасная трата времени.

О тематической подборке пародий «Химики и лирики» в сборнике «Любовь и горчица» 1968 года мы уже говорили выше. О том, что пародии этой подборки ещё ранее публиковались в журнале «Смена» 1965 года № 2 — тоже. Сейчас самое время добавить, что вошла в эту подборку и пародия на творчество Беллы Ахмадулиной, претенциозно (а иначе — никак!) названная пародистом «Химическая родословная (Отрывок)»:

Я вывелась химическим путём

из ничего. Не в этом суть ошибки,

клянусь возникновением улыбки

в реторте рта и лаковым ногтём,

меня влекло, бесплотную, к земле,

как яблоко, сорвавшееся с древа,

в абстрактную таблицу Менделе-

евА. Но почему «евА»? То Ева,

великая прабабушка моя,

эдемская изгнанница, позднее

мать-героиня, внучка Галилея,

блаженная богиня бытия.

Да здравствует мой самый первый писк!

Спасибо, мой создатель, мой алхимик,

за то, как грациозно шёл на риск,

за то, что превозмог, и взмок, и вымок.

Будь он неладен, ангел мой. Хитрит,

необратим ни с переда, ни с зада –

соляно-кисло-сладкий ангидрид,

неведомый души катализатор.

Он облучил, всевидящ, как рентген,

весь этот вздор – подобие гармоний.

…Молю о превращенье антимоний

в полезный людям полиэтилен.

В ещё одном сборнике пародий Александра Иванова — «Смеясь и плача» (1970 год) — можно встретить другую подборку — под названием «Скороговорки». Она также была предварена авторским размышлением «Вместо предисловия». Александр Иванов размыслил следующим образом:

Теперь уже окончательно выяснено, что предметом поэзии может быть всё. И подумалось: почему основой стихотворения не может стать, предположим, скороговорка?

Каждый поэт, представленный здесь, снабжен (чтобы не обиделся) своей, «персональной» скороговоркой.

Что касается претензий к стилю, то они предъявляются непосредственно к пародируемым авторам.

В «исполнении» Беллы Ахмадулиной волею пародиста прозвучала «персональная» скороговорка — «Сшит колпак не по-колпаковски, надо колпак переколпаковать»:

Затормозил изящный лимузин,

в пути не сбившись с усложненной трассы,

и я, дитя сомнений и пластмассы,

вошла в комиссионный магазин.

Среди партикулярного старья

нашла колпак, которого алкала

душа моя. С изяществом бокала

у зеркала остановилась я.

Он выглядел как старый баклажан,

в нем было что-то от орды татарской,

от благовоний шашлыка по-карски,

карающих безумных горожан!

В углу рыдал гриппозный продавец…

– Вы говорите, шил колпак художник?

– Помилуйте! – А кто? – Да он сапожник,

он вертопрах и Каин, наконец!

Печальна сущность злых полугримас!

Изящен хор больных столпотворений!

Оплаканы сюрпризы повторений,

хрустально изнуряющие нас…

Я молвила: – Колпак упаковать!

Мне ненавистны нити канители,

заняться надо им на той неделе

и горестно переколпаковать.

С тех пор, томясь сознанием вины,

взывал во мне нездешний голос мрака.

Я, наконец, устала как собака

и продала колпак за полцены.

Следующей стала пародия на стихи Беллы Ахмадулиной под названием «Глоток», напечатанная впервые в № 32 «Литературной газеты» за1978 год:

Проснуться утром, грешной и святой,

вникать в значенье зябкою гортанью

того, что обретает очертанья

сифона с газированной водой.

Витал в несоразмерности мытарств

невнятный знак, что это всё неправда,

что ночью в зоосаде два гепарда

дрались, как одеяло и матрац.

Литературовед по мне скулит,

шурша во тьме убогостью бумаги,

не устоять перед соблазном влаги

зрачком чернейшим скорбно мне велит.

Серебряный стучался молоток

по лбу того, кто обречён, как зебра

тщетою лба, несовершенством зева

не просто пить, но совершать глоток!

Престранный гость скребётся у дверей,

блестя зрачком, светлей аквамарина.

О мой Булат! О Анна! О Марина!

О бедный Женя! Боря и Андрей!

Из полумрака выступил босой

мой странный гость, чья нищая бездомность

чрезмерно отражала несъедобность

вчерашних бутербродов с колбасой.

Он вырос предо мной, как вырастают за ночь грибы в убогой переделкинской роще, его ослепительно белое лицо опалило меня смертным огнем, и я ожила. Он горестно спросил: «Ещё глоточек?» Ошеломлённая, плача от нежности к себе и от гордости за себя, я хотела упасть на колени, но вместо этого запрокинула голову и ответила надменно: «Благодарю вас, я уже…»

Спросила я: – Вы любите театр? –

Но сирый гость не возжелал блаженства,

в изгибах своего несовершенства

он мне сказал: – Накиньте смерть ондатр!

Вскричала я: – Вы, сударь, не Антей!

Поскольку пьёте воду без сиропа,

не то что я. Я от углов сиротства

оберегаю острие локтей.

Высокопарности был чужд мой дух,

я потянулась к зябкости сифона,

а рядом с ним четыре граммофона

звучанием мой утруждали слух.

Вздох утоленья мне грозил бедой

за чернокнижья вдохновенный выпорх!

О чем писать теперь, когда он выпит,

сосудик с газированной водой?!.

Ещё одна пародия прозвучала в авторском исполнении в выпуске передачи «Вокруг смеха» № 17 (1983 год). Называлась она «Тост»:

Не повинуясь жалкому капризу,

Как жертвой моды гибнущий моллюск,

Я медлю, тщась произнести репризу

В сиротском свете стосвечовых люстр.

Судьба, я твоему покорна знаку,

Как вьюга, что угодна декабрю,

Я говорю – о чём? – Сама не знаю,

Я счастлива уж тем, что говорю.

Теперь, когда меж днём и ночью резче

Открылась грань и сведена гортань,

Сумятицей своей невнятной речи

Я, как дитя младенчеством, горда.

Озябшая в хрустальном горле фраза,

Мечтающая, с кем ей быть вдвоём,

Как дивный блеск убогого алмаза

На безымянном пальчике моём.

О, снизойди и окажи мне милость,

Я все скажу, но после, не теперь...

Довольно, хватит! Я остановилась,

Читатель мой, алаверды к тебе!

Наконец, в 1986 году в «Литературной газете» № 29 появилась пародия под названием «Вступление в март»:

Зачем? – но сей вопрос забавы ради,

как сонм ракушек днищу корабля,

не всё ль равно, возник ли знак в тетради?

Был день – двадцать восьмое февраля.

Мозг головной – совсем не то что костный,

так мне сказал Булат – придумщик, враль.

Что из того? Год был не високосный,

а, стало быть, к упадку шел февраль.

Он уходил, внушая зябкость горлу,

дабы унять тщету моих затей,

но не затем, чтоб быть короче году, –

всё это вздор! – а только лишь затем,

что мне угодно будет утром завтра

вскричать, во лбу уняв полночный жар:

сегодня – первый день! начало марта!

а кто не верит, тех мне просто жаль.

Что ж, кажется, составить представление о творчестве поэтессы, даже не читая её стихи, а только по приведённым здесь пародиям — вполне возможно.

Остаётся лишь вспомнить парочку эпиграмм, явно показывающих, что своё законченное впечатление о её творчестве, стиле и всём прочем сложилось и у Александра Иванова. Так, в его сборнике 1975 года «Откуда что…» по поводу книг Беллы Ахмадулиной «Струна» и «Уроки музыки» было сказано следующее:

Игра талантлива вполне,

Да жаль, что на одной струне.

Наибольшую же известность приобрела эпиграмма-посвящение, опубликованная в журнале «Аврора» № 12 за 1976 год:

Она читала, я внимал

То с восхищеньем, то с тоскою…

Нет, смысла я не понимал,

Но впечатленье – колдовское.

*.*.*

Русский советский поэт Николай Тряпкин ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Т р я п к и н , _ Н и к о л а й _ И в а н о в и ч ) — согласно оценке поэта Юрия Кузнецова, «… близок к фольклору и этнографической среде, … в его стихах … бытовые подробности отзываются певучим эхом. Они дышат, как живые». И даже — «… в XXI веке значение самобытного слова Николая Тряпкина будет только возрастать».

Что ж, литературные успехи поэта не могли не привлечь внимание пародиста-современника. И первым из них стало стихотворение из антологии «День поэзии», 1963 года, известное по своей первой строке «Я вновь селькор. И путь мой скромен…»:

Я вновь селькор. И путь мой скромен:

Иду на склад, бреду жнивьём.

Земля просторна. Мир огромен.

А я вот тут - в углу родном.

Поля мои! Кому ж другому

Свои здесь рейды совершать?

И я пишу. И злак знакомый

Ложится на мою тетрадь.

Земля просторна. Мир огромен.

Здесь тоже - только успевай:

В бригаде ждёт учетчик Демин,

На ферме - конюх Николай.

Трёхтонка вышла на дорогу,

Ползёт, шумит соломотряс...

Работы тьма, уборки много,

И всюду нужен глаз да глаз.

Поля мои! Кому ж другому?

Друзья мои! Чего ж искать?

И я пишу. И злак знакомый

Ложится на мою тетрадь.

Ну, что ж, в прозе это был бы производственный роман на сельскохозяйственную тему, а в стихах получилось то, что получилось. Александр Иванов откликнулся на эти стихи пародией «Сельские мотивы», напечатанной в журнале «Смена» № 3 за 1965 год:

Я вновь селькор. И путь мой скромен…

. . . . . . . . .

Поля мои! Кому ж другому?

Друзья мои! Чего ж искать?

И я пишу. И злак знакомый

Ложится на мою тетрадь

(Николай Тряпкин)

Друзья, приятели, селькоры!

Обратно прибыл я в село.

Бреду и слышу разговоры:

– Ты глянь, поэта принесло…

Во мне зерно. Во поле злаки.

Каи чернозем душа уся.

Меня приветствуют собаки,

По-деревенски голося.

Талант мой скромен. Тих мой голос.

И я, наверно, не колосс.

Ввиду того, что я не колос,

То пригожусь и на сило́с.

Жую краюху, как издревле,

Иду, пугая петухов,

И собираю всю деревню

На вечер собственных стихов.

Читаю. Долгое молчанье.

Язык отнялся. Благодать.

И задремавшие сельчане

Ложатся на мою кровать…

Следующая пародия обошлась вообще без эпиграфа — настолько пародист был уверен в «узнаваемости» авторского стиля и почерка в собственном исполнении. Впервые в печати появилась она в сборнике 1975 года «Откуда что…» под названием «Песня»:

Кабы мне теперь

Да в деревне жить,

Да не стал бы я

Ни о чём тужить.

Кабы мне теперь

Да залечь на печь,

Да не стал бы я

Всё куда-то бечь.

Да, отменный век

Был бы мне суждён.

Жил бы я тогда,

Не считая дён.

Кружева-слова

Сам собой плелись,

А густые щи

Сами в рот лились.

Я б гулять ходил

Только в огород,

Репа, хрен да лук –

Прыг! – да прямо в рот!

Глядь-поглядь оттоль,

А оттоль досель –

Молоко-река,

Берега-кисель!

А по вечерам

Опосля кина

Все б ходили зреть

Да на Тряпкина…

Из стихотворения Николая Тряпкина «Пегас» (1969) в сети можно найти всего несколько строк, но даже этого по-моему вполне достаточно для того, чтобы сложить о нём цельное мнение:

Привяжу свою судьбу,

Как лошадку серую

То ли к тынному столбу,

То ли просто к дереву.

Ты постой, моя судьба,

Ты постой, не взбрыкивай.

Хороша ли городьба

С перемычкой лыковой?

Тут не город Анжелос,

Не страна Бразилия,

– Просто клунька да навоз,

Да моя фамилия.

. . . . . . . . . . .

…Даже местный агроном

Не хотит в Бразилию.

. . . . . . . . . . .

Тут не город Анжелос,

Да и ты не – кошечка.

Жуй, пегасочка, овес

Из мово лукошечка. …

Стоит ли удивляться тому, что на это стихотворение появилась одна из наиболее известных и популярных пародий Александра Иванова. Опубликована она была на страницах журнала «Нева» № 1 за 1980 год под названием «Про наш колхоз да ихний Анжелос»:

Тут не город Анжелос,

Не страна Бразилия,

Просто клунька, да навоз,

Да моя фамилия.

. . . . . . . . . .

…Даже местный агроном

Не хотит в Бразилию.

(Николай Тряпкин)

Ох и чудо наш колхоз –

Анжелос удавится!

Клунька, Дунька да навоз –

Мне ужасно нравится!

Что такое Анжелос?

Слышал, помню, в школе я,

В общем, тот же наш колхоз.

Может, чуть поболее.

С урожаем погорим –

Обуваем валенки.

С агрономом говорим

Сидя на завалинке.

Задаю ему вопрос,

Нашему Василию:

– Может, съездишь в Анжелос

Али там в Бразилию?

Он, тряхнув копной волос,

Сипнет от усилия:

– Не поеду в Анжелос.

Не хочу в Бразилию!

– Отчего ж, – пытаю я, –

Так туда не хочется? –

Он, сердешный, как змея

над жаровней, корчится.

Агроном, гляжу, дошел

От мово вопроса-то.

Говорит: – С ума сошел!

Али тут не досыта?!

Головой опять потряс

И добавил жалобно:

– Там хужее, чем у нас:

Там работать надобно!..

Но не думаете же вы, что поэзия Николая Тряпкина пронизана исключительно сельскими мотивами! Это далеко не так! «Космодромы» — стихотворение именно с таким названием считается одним из самых известных (!!!) в творчестве Николая Тряпкина:

Где-то есть космодромы,

Где-то есть космодромы.

И над миром проходят всесветные громы.

И, внезапно издав ураганные гаммы,

Улетают с Земли эти странные храмы,

Эти грозные стрелы из дыма и звука,

Что спускаются кем-то с какого-то лука, …

Полностью приводить его, думаю, излишне, но поверьте на слово — есть там и про «колпак мирозданья», и про печь, которая загорается «как живое магнето». А ещё — «какие-то спектры играют над рожью», «силовые грохочут орга́ны», «как штыки, стояком замирают растенья». А на небе жизнь — представляете — «темней забайкальского леса: / даже в грамоте школьной никто ни бельмеса». Намешано, в общем…

В подобном же стиле, скорее всего, создавались и прочие стихотворения Николая Тряпкина на «космическую» тематику. Во всяком случае, в качестве эпиграфа для следующей пародии Александру Иванову пригодились вот такие строки:

Говорят – промчатся годы, и кругом померкнут воды,

И восходы и закаты запакуются в багаж;

И фотонные ковчеги прорыдают в мёртвом снеге,

А потом за пылью Млечной промерцают, как мираж…

Тоже ничего, правда?! Пародия, предваряемая таким эпиграфом, была опубликована под неожиданным (на первый взгляд) названием — «Разговор с вороном». Да и на второй, пожалуй, тоже. А вот на третий… Ворон и космос — где-то подобное уже встречалось, вам не кажется? О, вижу, как воодушевились любители поэзии «Серебряного века»! И не зря, скажу я вам, воодушевились. Ведь невозможно не углядеть в стихотворном размере приведённых строк открытое подражание стихотворению «Ворон», в английском оригинале — «The Raven». Почему в английском? А потому, что это — самое известное стихотворение Эдгара Аллана По. Того самого — первопроходца в жанрах классического детектива, психологической прозы, а по мнению некоторых — и научной фантастики (это — к вопросу о космосе!). Вот как выглядят отрывки из этого стихотворения в считающемся классическим переводе Константина Бальмонта (вот откуда «серебряный век»!):

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,

Над старинными томами я склонялся в полусне,

Грезам странным отдавался, - вдруг неясный звук раздался,

Будто кто-то постучался - постучался в дверь ко мне.

«Это, верно, - прошептал я, - гость в полночной тишине,

Гость стучится в дверь ко мне».

. . . . . . . .

Я толкнул окно с решёткой, - тотчас важною походкой

Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,

Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошёл спесиво

И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей

Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,

Он взлетел - и сел над ней.

. . . . . . . .

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты - иль дух ужасный,

Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -

Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,

В край, Тоскою одержимый, ты пришёл ко мне сюда!

О, скажи, найду ль забвенье, - я молю, скажи, когда?»

Каркнул Ворон: «Никогда»…

«Никогда» воригинале звучало, как «Nevermore». И вот теперь — когда нам открылись все нюансы — мы сможем, наконец, по достоинству оценить пародию Александра Иванова «Разговор с вороном», опубликованную в журнале «Юность» № 6 за 1971 год:

Как-то в полночь за деревней я сидел на лавке древней,

И, чего-то вспоминая, кой о чём подумал я.

Вдруг летит из мрака птица, на плечо ко мне садится,

И скажу я вам, ребята, обмерла душа моя.

Я сказал ей: «Птичка божья, ты на всех чертей похожа,

На испуг берёшь поэта, чтоб тебя, нечистый дух!

Отвечай-ка мне без спора, буду ль я прославлен скоро,

И когда по всей России обо мне промчится слух?»

Погрустнела ворон-птица, головою вниз клонится,

Жутко стало отчего-то; темнота вокруг и тишь…

Наконец, расправив перья, скрипнув клювом, точно дверью,

«Nevermore!» – прокаркал ворон, что по-русски значит «шиш».

Элегантно, не правда ли?

*.*.*

В списке «клиентов» Александра Иванова нередко встречаются имена поэтов действительно известных. Таковым, к примеру, является следующий из них — Андрей Вознесенский ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / В о з н е с е н с к и й , _ А н д р е й _ А н д р е е в и ч ) — советский и российский поэт, публицист, художник, архитектор, один из известнейших поэтов середины XX века, входящий в когорту так называемых «шестидесятников». Перечисление композиторов, исполнителей и названий песен, написанных на его стихи, займёт непозволительно много места и времени, но поверьте — их великое множество! Либретто Вознесенского стало основой для рок-оперы «Юнона и Авось». В Википедии его поэтический творческий стиль охарактеризован так:

Лирика поэта отличалась стремлением «измерить» современного человека категориями и образами мировой цивилизации, экстравагантностью сравнений и метафор, усложнённостью ритмической системы, звуковыми эффектами.

С самого начала творческие эксперименты Андрея Вознесенского в поэзии и прозе отголосками звучат в названиях его поэм и сборников — «Парабола», «Треугольная груша», «Антимиры», «Прорабы духа», «Аксиома самоиска», «На виртуальном ветру», «Вечное мясо»… И уже в 1965 году в журнал «Смена» № 5 была помещена пародия Александра Иванова на них под названием «Поза»:

Аве, выход единственный в мире!

А это гениально: е2 – е4.

В камине ли, аминь ли, Безу ли, Фарадей…

А если нет в мадере модерного гарде?

Пёс за зайцем.

Пли по псу!

Бейте яйца

По эллипсу.

А Ренессанс, холера, фатально не урод?!

А поворот налево – не левый поворот?!

Киси – писи. Рифма – Дионисий.

На фига ж тогда струя по биссектрисе?!

А ЕСЛИ ПИСИ – ЭТО КОМБИНАЦИЯ АМИНОКИСЛОТ?

Питая, таю.

Тю-тю вослед.

Изобретаю

велосипед!

Кто ты? Муся?

А, может, Ося?

А если так, то я вовсю

АНТИВОЗНЁССЯ

И так висю.

Спасение читающих – дело рук самих читающих.

МОЖЕТ, ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ПОЗА?

В сборник пародий 1970 года «Смеясь и плача» была помещена пародия под названием «Плач по двум взаимоисключающим поводам». Пародию предваряет эпиграф:

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

. . . . . . . . . . .

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

(А. С. Пушкин, «Бесы»)

Далее— слово предоставляется Андрею Вознесенскому в творческой переработке Александра Иванова:

Аминь.

Святая Мария, пресветлая дева, обуйтесь.

Любуйтесь.

Луна

распадалась кусками ревущего мяса,

спасайся!

Смотрите,

к Харонам отправить хотят домового

живого.

И мчатся

и вьются летучие тучи гробами,

кропаем!

Создавший

шедевр себя оскопил и повесил,

как вензель.

Поэмы

одна за другою идут в антивечность,

где ведьма?

Она

в Малом зале консерватории

слушает Листа.

Молитесь!

Ночь, как «Оза», мутна,

ведьма стала женой реалиста.

Милиция!!

Чертова лестница

(к черту недолго скатиться),

скотина!

Сто синяков,

удивительно свежих и синих,

спасибо.

Я раб ораторий,

с историей следую в паре

на паперть.

Смыслу, который

известен под именем здравый,

вечная память!

Вечная память!

Но ведь и это — ещё не всё. В том же 1970 году появилась в печати и наиболее известная пародия Александра Иванова на Андрея Вознесенского — в «Литературной газете» № 42, а затем перепечатывалась во множестве сборников вплоть до книги «Антология сатиры и юмора России XX века. Т.46. Александр Иванов» (2006). По-видимому, в честь года первой публикации пародия носит название «Андрей-70»:

Беру трагическую тему

и окунаю в тему темя,

дальше начинается невероятное.

Вера? Яд? Ной? Я?

Верую!

Профанирую, блефуя!!!

Фуй…

Чихая нейлоновыми стрекозами,

собаки планируют касторкой на вельвет,

таракашки-букашки кашляют глюкозой.

Бред? Бред.

Пас налево. Семь треф. Шах!

Мыши перламутровые в ушах.

– БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД –

Троллейбус заболел кессонной.

Изоп уполз. Слон – «элефант».

И деградируют кальсоны,

обернутые в целлофан.

– БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД –

Хаос. Хвост. Хруст. Пруст. Вуз. Туз.

Загораем. От мертвого осла уши. Кушай!

(Чревоугодник в чреве червя.)

Шпрот в рот. А идиот – наоборот.

– БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД, БРЕД –

Джаз – гол! Гол зад! Гол бюст!

Холст. Герлс. Хлюст.

Я опууупеваю…

Я опууух…

Вкусно порубать Ге!

Фетиш в шубе:

голкипер фаршированный фотографируется в Шуе,

хрен хронометрирует на хребте Харона

харакири. Хррр!!

«Ау, – кричу, – задрыга, хватит, финиш!»

Фигу!

(Это только часть

задуманного мною триптиха.)

Р.S.

Сам уйду, покуда не умыли,

Но, клянусь, что бредил я не зря,

Ведь ещё никто в подлунном мире

Не пускал

такого пузыря!

Сейчас — будет нечто, чего до сих пор не было ни разу — здесь! Возможно, многие заметили, что не было здесь ещё ни одной… прозаической пародии. А ведь их у Александра Иванова имеется довольно внушительное количество. И каких — одна только «Красная Пашечка» чего стоит! Писал Андрей Вознесенский много, в том числе и прозой, особенно на различные автобиографические темы. Срочно бежать, искать и перечитывать я никого не призываю, только напомню — есть сборник 1988 года «Слово – не дело», а одна из пародий в нём — именно на прозу Андрея Вознесенского, под весьма интригующим названием «О-о-о!»:

Меня втянула в себя буква «о».

О – это мурашка в океане Вечности, это глаз Пикассо, устремлённый на меня. Пикассо – гений. Он называл меня Андре, я его – Павлик. Покоривший мир, он мне сказал: «Только ты меня понимаешь…»

Хорошо помню, как я познакомился с Дырой.

Сначала она была в голландском сыре. Я не обратил на неё внимания. Когда сыр съели, она подмигнула мне кошачьим глазом. Запахло серой и Булгаковым.

По субботам к ней приходили гости. Обычно – Борис Годунов, Гойя, Микаэл Таривердиев и брюшко Наполеона. Переделкино замирало. Играли в петуха. Я плакал от восхищения и бегал за бормотухой.

Угрюмые гены сумерек отражают спрессованный свет. Тени мировой культуры улетают в ирреальную дыру обратно в земное бытие. Шаровую молнию увозят в «скорой помощи».

Мы – творяне XX века. Надеюсь, что ЮНЕСКО объявит XXX век веком Вознесенского. По этому поводу мне звонила Майя Плисецкая.

Клочки сметённой энергии проваливались в неё как в бездну. Я вылетал за ними как в аэродинамическую трубу. Как пел Володя Высоцкий: «…Но мне туда не надо».

В мутных глубинах сознания возникает переделкинский борщ из васильков Шагала. Борщ тогда уминали Боря, Тая, Валера, Зина, Коля, Алла, Таня, Ваня и Веня. Балдели, кайфовали, блевали, шокировали, эпатировали, фурыкали, секли, волокли, контачили, врубались, вырубались, хиляли, берляли, сурляли и шмаляли. Никто из нас не облажался.

Утром я познакомился с другой дырой – от бублика. Это была серьёзная, отечественная дыра. С голландской у нее были натянутые отношения. Однажды ночью они подрались. Во всем Переделкине погас свет.

Я вышел из своего тела и шагнул в пропасть Памяти. Она впечатляла. Жёлтый апельсин, выкатившись из подъезда Политехнического, замер на границе графства Йоркшир. «Шире круг», – сказал мне Данте Алигьери. Оказалось, что это была Алигер. Я поклонился и опомнился на другом конце света. Тут же всё снова померкло. Представляю растерянность Осведомленного критика. Представляю, какие антимонии разведет его антиголова!

Тьма моей прозы обволакивает розовый куст, ставший вдруг серо-буро-малиновым. Крапинки оказались звездами на небе преисподней. Я доставал их руками.

Главное – написать так, как никто до тебя.

Прощай, Архитектурный! Я делаю не только и не столько витражи. Я знаю одного поэта, закладывающего за галстук. Я закладываю виражи в ломбард Абсурда.

Я смешиваю берлинку, умбрию, кадмий и выливаю себе за шиворот. Озадачен даже привыкший ко всему Ю. П. Любимов. По сравнению с «Антимирами» – это прогресс.

Дыры мяукают, обплакивая мои автопортреты. Аэропорты половиц плюются чёрной слюной. Ваза со шкафа прыгает мне на плечи. Козёл на саксе, как сгусток вакуума, заруливает в желудок поколения.

В адском пламени горели капители и Капулетти. Аплодисменты в мой адрес переходили в овацию. Трясло Альберт-холл и Олимпию. Я изнемогал. Мировые дыры истории, усмехаясь по-мефистофельски, зияли вокруг. Я намылился и проник в Никуда.

Больше я себя не видел.

В завершение остаётся только вспомнить эпиграмму-посвящение Андрею Вознесенскому из сборника 1978 года «Красная Пашечка»:

Нас постоянно гложет страх

И аргумент волнует веский:

Что если вдруг в антимирах

Живет и Антивознесенский?

Да уж! Думается, и одного-то — обычного — Вознесенского, пожалуй, с избытком, а уж ещё одного, да к тому же — Анти… Переживёт ли Вселенная?

*.*.*

А что, подумал я тут как-то, не начать ли мне следующий рассказ сразу с эпиграммы? И поскольку ничего крамольного в этой идее (мною) не усматривается — начнём, пожалуй! Итак — эпиграмма, которая впервые была напечатана в № 15 «Литературной газеты» за 1968 год:

Битвы. Штурмы. Укрепленья.

В доте. В роте. В эскадроне.

Поэтесса – в наступленьи.

Мы, простите, – в обороне.

Понятно, что речь пойдёт о поэте женского пола, в творчестве которого (которой?) преобладающее место занимают воспоминания о нелёгких военных и послевоенных годах. Не стану затягивать интригу — это советская поэтесса, участница Великой Отечественной войны Юлия Друнина ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Д р у н и н а , _ Ю л и я _ В л а д и м и р о в н а ). Неполные семнадцать лет — война — курсы медсестёр — строительство оборонительных рубежей — окружение — контузия — фронт — тяжёлое ранение — фронт — медаль «За отвагу» и орден Красной звезды — тяжёлая контузия — комиссование…

«Пережитое на войне стало отправной точкой в развитии поэтического мировосприятия Друниной и сквозной темой её творчества». Это на официальном языке. А как это могло выглядеть с точки зрения обычного человека и читателя ярко можно себе представить, прочитав пародию Александра Иванова, напечатанную в журнале «Вопросы литературы» № 5 1976 года. Пародия была им названа «В траншее по шею»:

Я не кутаю в шарфик шею,

По команде «Подъём» встаю,

Я сажусь, как в свою траншею,

В ванну кафельную свою.

Я скучаю без артналёта,

Не звоню, а иду на связь.

Слышу очередь пулемёта,

Просто в очередь становясь.

Мне хрипит: «Помоги, с-сестричка!»

Некто, чей багровеет нос...

Вот проносится электричка,

Жаль, нельзя её под откос…

Двое суток бомбёжка длится,

Впрочем, кажется, это град...

Бедный муж по утрам косится,

Слыша ночью: «Держись, комбат!»

Вновь с утра я шинель надела,

Люди в гости, а я в наряд.

- Знаешь, Юлька, ты обалдела, -

Мне знакомые говорят.

...Как сказать им, что вновь противник

На рассвете атаковал...

Я не знаю, к кому пойти мне,

Чтобы демобилизовал!

Отдельное внимание пародиста привлекло стихотворение Юлии Друниной «Девчонка — что надо!», написанное в 1961 году:

По улице Горького — что за походка! —

Красотка плывёт, как под парусом лодка.

Причёска — что надо!

И свитер — что надо!

С лиловым оттенком губная помада!

Идёт не стиляжка — девчонка с завода,

Девчонка рожденья военного года,

Со смены идёт (не судите по виду) —

Подружку ханжам не дадим мы в обиду!

Пусть любит

с «крамольным» оттенком помаду.

Пусть стрижка — что надо,

И свитер — что надо.

Пусть туфли на «шпильках»,

Пусть сумка «модерн»,

Пусть юбка едва достигает колен.

Ну что здесь плохого? В цеху на заводе

Станки перед нею на цыпочках ходят!

По улице Горького — что за походка! —

Красотка плывёт, как под парусом лодка,

А в сумке «модерной» впритирку лежат

Пельмени, Есенин, рабочий халат.

А дома — братишка, смешной оголец,

Ротастый галчонок, крикливый птенец.

Мать… в траурной рамке глядит со стены.

Отец проживает у новой жены.

Любимый? Любимого нету пока…

Болит обожжённая в цехе рука…

Устала? Крепись, не показывай виду, —

Тебя никому не дадим мы в обиду!

По улице Горького — что за походка! —

Красотка плывёт, как под парусом лодка,

Девчонка рожденья военного года,

Рабочая косточка, дочка завода.

Причёска — что надо!

И свитер — что надо!

С «крамольным» оттенком губная помада!

Со смены идёт (не судите по виду) —

Её никому не дадим мы в обиду!

Мы сами пижонками слыли когда-то,

А время пришло — уходили в солдаты!

Пародия на это стихотворение появилась впервые на страницах сборника пародий «Любовь и горчица» (1968) под названием «Лодка-молодка»:

По улице Горького — что за походка! —

Красотка плывёт, как под парусом лодка.

(Юлия Друнина)

По улице Горького – вижу я, – ах ты! –

Девчонки плывут, как под парусом яхты.

Одна-то, одна … Не сойти бы с ума,

Вот это форштевень! Вот это корма!

Такой не опасны ни буря, ни штиль.

Какой у нее, представляете, киль?!

Плывут … Я себя вспоминаю девчонкой.

В их годы была я простой плоскодонкой.

Неструганной, грубой, но крепко смолёной.

Не очень красивой, насквозь просолённой.

В ту пору, однако, любили и нас.

Был, помню, один симпатичный баркас.

Он был неуклюжий, похожий на гроб.

Мы долго дружили. Потом он утоп.

Ухаживать начал за мной мотобот.

Ему я дала от ворот поворот…

Весёлые годы, счастливые дни.

Как вешние воды промчались они.

Давно это было. А нынче – беда.

Во все мои щели струится вода…

Эх, славное время волнений и вахт!

Такие, как я, драгоценнее яхт.

Заканчивать данное повествование выпадает тоже на «эпиграмматической» ноте. Александр Иванов в соавторском дуэте с Александром Рейжевским создали ещё два посвящения Юлии Друниной. Первое из них было напечатано в сборнике «…О двух концах» 1969 года:

Когда стихи её

в газете помещаются,

То порох так и чувствуешь в носу…

Ведь полоса газеты

превращается

Почти в прифронтовую

полосу.

Второму посвящению довелось увидеть свет только в 2005 году – в сборнике «Антология сатиры и юмора России XX века. т. 41: Эпиграмма»:

Поэтесса – воин по традиции –

Не сдает противнику позиции.

Находя причины для амбиции

В созерцанье старой амуниции.

За несомненной деликатностью затрагиваемой темы, успокаиваю себя тем, что границы шутки, дружеской подначки — перейдены не были. Хотя опять же невольно припоминается: «… Как славно было бы, кабы / Они бы не были грубы!»

Но здесь, кажется, всё же не тот случай...

*.*.*

Михаил Дудин ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Д у д и н , _ М и х а и л _ А л е к с а н д р о в и ч ) — русский советский прозаик, поэт, переводчик и журналист, военный корреспондент, автор текстов песен и более 70 книг стихов. Является автором надписей на пропилеях у входа на Пискарёвское мемориальное кладбище. Его перу принадлежат слова – «Подвигу твоему, Ленинград» – выбитые на монументе героическим защитникам Ленинграда.

Песни на стихи Михаила Дудина звучали в кинофильмах «Укротительница тигров» и «Максим Перепелица», на стихотворение «Снегири» одну из самых пронзительных песен о войне написал Юрий Антонов.

Что же «этакое» смог обнаружить пародист в стихах Михаила Дудина? Ну, вот, например, четыре строки из стихотворения 1963 года «Песня иволге, которая меня будила в селе Михайловском» (с посвящением - «С. С. Гейченко»):

Душа моя цвела,

И ликовала,

И плакала, не знаю почему.

Дожди тянулись чащей краснотала

И подступали к горлу моему.

И горе горлом

Выходило песней.

Слетало с губ

И улетало с ней.

Ей было тесно

В клетке сердца тесной.

А на просторе –

В десять раз тесней.

Великая свершилась перемена

За переплётом моего окна.

Серебряною флейтой

В три колена

Меня будила иволга.

Она,

Осколком солнца выпорхнув из тучи,

Садилась на зеленой бузине.

Она слепила опереньем жгучим

И в песне душу изливала мне.

И сразу цапли умолкали в роще,

Зорянок утихали голоса.

День становился праздничней и проще,

и в нем происходили чудеса.

Сосна стонать струной переставала,

Теченье останавливал ручей.

На три колена

Флейта ликовала

В скрещенье излучаемых лучей.

И сразу в мире становилось шире

От этой песни очень не простой.

Она лилась,

Всему живому в мире

давая свой

серебряный настой.

Поэзия!

Ты этой песни слепок,

Живые души радуй и диви

Своей душой,

Летящей к солнцу слепо,

В рассветный час дорогою любви.

Живую воду с облака пролей ты

В большую чашу голубого дня,

Пока поют серебряные флейты,

В моей душе

Ликуя и звеня.

Вот честное слово, не вижу смысла что-то толковать по своему в этом наборе букв и знаков препинания с тех пор, как познакомился с пародией «Затемнение», напечатанной в сборнике «Любовь и горчица» в 1968 году:

И горе горлом

Выходило песней.

Слетало с губ

И улетало с ней.

Ей было тесно

В клетке сердца тесной,

А на просторе —

В десять раз тесней.

(Михаил Дудин)

Задумано темно,

Но интересно.

А выходило

В десять раз

Темней.

Словам просторно было.

Мыслям тесно.

Идея убегала.

Я — за ней.

Смеркалось.

Мрак

В сознанье.

Вечерело.

В ушах — беда! —

Засел какой-то звон.

Душа, Поэта.

В клетке. За. Хирела.

Смысл вышиб дно

(Души)

И вышел вон.

М-да… Поэты — они такие поэты! Никогда заранее не угадаешь, что станет источником их вдохновения в следующий раз. Для Михаила Дудина один из «следующих разов» наступил в 1978 году, когда в его поэтическом сборнике «Клубок» был напечатан цикл стихов «Ветреное утро», одно из стихотворений которого начиналось строкой «Тот день живет во мне, как окрик…»:

Тот день живет во мне, как окрик

Воспоминанья о беде,

Слепит глаза и снегом мокрым

В промозглой плавится воде.

Переворачивает душу,

Тревогой серой полоня;

Там всей бездонностью наружу

Глядит в Фонтанке полынья.

А в полынье, в наплыве мрака,

В воде, густеющей, как мёд,

Живая плавает собака,

Стараясь выбраться на лёд.

Когда и как она попала

В безвыходную западню, –

Не знаю. В городе немало,

Наверно, гибнет их на дню.

И этой – одолеть теченье,

Как видно, больше силы нет.

И глаз нездешнее свеченье

Хватается за серый цвет.

И прежде, чем уйти под воду,

Последний взгляд, как смертный грех,

Как бы за всю свою породу

О чем-то сразу просит всех.

И происходит в жизни вычет.

И исчезает жизни след.

Молчит толпа. Мальчишка хнычет.

Клубится снег. Тускнеет свет.

И все расходятся по делу.

И я неведомо куда.

И липким холодом по телу

Сквозит преступная вода.

И жизнь от знака и до знака

Спешит в мельканье разных дней.

А та ничейная собака

Все тонет в памяти моей.

Вот ситуация, да?! А сложись всё изначально иначе — чем бы всё могло закончиться? На этот открытый вопрос и попытался ответить Александр Иванов своей пародией «О пользе страданий» из сборника 1979 года «Пегас – не роскошь»:

А в полынье, в наплыве мрака,

В воде, густеющей как мёд,

Живая плавает собака,

Стараясь выбраться на лёд…

. . . . . . . . . . .

Молчит толпа. Мальчишка хнычет,

Клубится снег. Тускнеет свет.

И все расходятся по делу.

А я – неведомо куда…

(Михаил Дудин)

Сугроб пружинил, как подушка,

Я размышлял о бытие.

И вдруг увидел, как старушка

Барахтается в полынье.

Нет, не купается… Одета.

Ручонками ломает лёд.

Но грациозна, как Одетта,

В воде, густеющей, как мёд.

Как человек и как писатель

Я был немало огорчён.

Со мною был один приятель,

И он был тоже удручён.

Стояли мы. Чего-то ждали

На тротуаре у столба.

И сокрушенно рассуждали,

Что это, видимо, судьба…

Не в силах превозмочь рыданье,

Я закричать хотел: «Плыви!»

Но в горле – ком от состраданья,

От зимней стужи и любви.

И вот с отчётливостью тяжкой

Я понял: близится беда…

И не ошибся – над бедняжкой

Сомкнулась чёрная вода.

Потом и прорубь затянулась,

Снежинки падали, тихи…

Душа в страданье окунулась,

И – потянуло на стихи.

Отношение Александра Иванова к своей «клиентуре» иногда проявляется самым неожиданным образом и в весьма неожиданных местах. Одним из таких мест стала пародия на совсем другого поэта — Олега Шестинского — но в которой не обошлось без упоминаний его коллег по поэтическому цеху… В общем, вот как сетует на свою судьбу поэта Олег Шестинский:

...И мне никто сейчас не говорит,

что гласом я с Державина пиит,

наоборот – костят меня иные. ...

Журналист Лев Сидоровский в своих воспоминаниях характеризует эти строки, как «…авторскую напыщенность», «когда поэт, ставя себя необычайно высоко, доходит аж до панибратства с классиками». Ну а мы с вами, несомненно, помним об отношении к подобного рода вещам Александра Иванова. И он не только заметил и выделил поэта и эти его строки — он подытожил и обобщил всю тенденцию! В пародии, конечно же, и досталось в тот раз не одному Олегу Шестинскому — вот, посмотрите сами:

Что я не Пушкин, в этом спору нет.

Но неужели даже не Державин?! …

. . . . . . . . . . .

Ну не Державин.

Даже пусть не Блок.

Не Маяковский в лихорадке буден.

Но, черт возьми, неужто я не Дудин?!

Я сочинил немногим меньше строк …

(помните — 70 книг стихов!)

Пускай не Дудин.

Он большой поэт

и, говорят бывает в Эрмитаже.

Но неужели я не Кобзев даже?

Ведь дальше никого уже и нет!..

То есть, закончились даже те, кого сам пародист мог считать поэтами лишь с большой натяжкой. Были у него основания для такого мнения? Думается, все!

А лично Михаилу Дудину досталась ещё и эпиграмма-посвящение от творческого дуэта Александр Иванов - Александр Рейжевский, напечатанная в 1968 году в № 31 «Литературной газеты»:

Постов и нагрузок поэта

не счесть,

И путь его так

многотруден!

О нем даже строчка

известная есть:

В сплошной лихорадке…

Дудин.

*.*.*

Владимир Костров ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / К о с т р о в , _ В л а д и м и р _ А н д р е е в и ч ) – советский и российский поэт, переводчик, драматург. Также известен как поэт-песенник — на его стихи писали песни такие известные композиторы, как Вано Мурадели, Александра Пахмутова, Лора Квинт, а среди исполнителей песен — Сергей Захаров, Иосиф Кобзон, Валентина Толкунова, Анатолий Папанов.

Вот из-под пера этого «тихого лирика», как называли его компетентные люди в критических статьях, в 1959 году появилось стихотворение «Ракета»:

Ух ты, воздух какой тревожный,

Даже ноздри дрожат в напряженьи!

Я, как ветер, сейчас в осторожном,

Шелестящем, шуршащем движеньи.

Я сейчас, словно бабье лето,

Очень ласковый и небритый.

Под горящей свечой ракиты

Я пишу стихи о ракете.

Я пишу не «с позиции силы»,

А с позиции красоты -

До чего же она красива,

Покорительница высоты!

Завершенность стремительных линий

И русалочья синь металла -

Ты, ракета, совсем как Россия,

Для рывка великого встала.

Пусть в косоворотой рубахе

Я косой не свистел по хлебу.

Я, потомок вятского пахаря,

Нынче еду распахивать небо!

Заметив, что тема небритости затрагивается в произведениях автора неоднократно, Александр Иванов в № 142 «Литературной газеты» за 1963 год ставит вопрос буквально ребром — «Брить или не брить?»:

В нас осталось много от дедов…

…Небритых…

…Даже ноздри дрожат

в напряженье!

…Очень ласковый

И небритый.

. . . . . . . . . . .

…Я пишу стихи о ракете.

(Владимир Костров)

Наши деды трудные, небритые

Классный создавали колорит.

Пользуется внук электробритвою,

Но всегда, как правило, небрит.

Брить стихи отказываюсь начисто,

Критики советуют, а зря!

Сызмальства (ведь) у меня к рифмачеству

Очень приспособлена ноздря.

Любят все, скажу вполне открыто я,

Музу бородатую мою.

Говорят, однако, что за бритого

Двух небритых запросто дают.

Пустяки! Я не гонюсь за славою.

Мне бы в космос.

Там уж развернусь.

Только вот в космическое плаванье

Не возьмут небритого, боюсь…

«… Музу бородатую мою…» — ничего не напоминает? Пророк!

Уж не знаю, под влиянием какой-такой музы (а может, просто время к обеду шло!) написал поэт следующее своё произведение, но развернулся он (в гастрономическом плане) от души! Советую приготовиться — это «Блины»:

Пусть горит самоварная медь,

пахнут клевером свежие соты.

Русский блин я желаю воспеть -

Сковородное жёлтое солнце.

Русский блин к нам приходит с огня.

Он - наследство кудлатых иванов,

бесшабашных частушек родня,

и цветастых, до пят, сарафанов.

Пусть свистят поварих подолы́,

пусть блины раскаляться на славу,

Словно тройки они удалы

и как деды -

немного лукавы.

Мы желаем российским блинам

быть жирней,

горячее, и толще

впрок идти не купцам-пузанам,

а студентам

очкастым и тощим.

Неспроста их студент и берёт:

это дёшево, сытно и вкусно.

Вон блины математик метёт

с настоящим языческим чувством.

Чудо-кушанье нравиться мне,

Запах блинный хочу обонять я.

Замесите покруче в квашне

хлеб и солнце -

два главных понятья!

Вот так вот — «соты» - «солнце», «славу» - «лукавы», «толще» - «тощим», «вкусно» - «чувством»… Сплошные «ботинки» - «полуботинки» какие-то… Так это даже на мой неискушённый взгляд, а уж пародист в своей книге «Любовь и горчица» (1968) диагноз выдал совсем уж неутешительный — «Блин комом»:

Русский блин я желаю воспеть,

Сковородное жёлтое солнце.

(Владимир Костров)

От кондовой седой старины,

Той, которую помню я плохо,

Нам достались в наследство

Блины,

А блины – это, братцы, эпоха!

Эта пища, признаться, по мне,

Если кто отстаёт – догоняйте.

Подойдите поближе ко мне,

Осязайте меня,

Обоняйте!

Отгоните докучливых мух

Да плесните мне хлебного квасу.

Понимаю языческий дух,

Уважаю ядрёную фразу.

Отдохнув,

Озабочен одним:

Как бы что бы придумать

Похлеще.

Выпекаю стихи, как блины,

Самоварного золота вещи.

Эх, читатель!

Зазря не страдай.

Без еды не бывает горенья.

Ешь блины

И Кострова читай –

Он полезен

Для пищеваренья!

Иногда по произведению невозможно понять, то ли автор вкладывает в уста главного героя свои настоящие мысли и чувства, то ли это такой у него художественный умысел с вымыслом?.. Следующее стихотворение Владимира Кострова — без названия и с неизвестным (пока что, мне) временем написания — на просторах сети очень любят репостить любители домашних животных, а конкретно — собак:

Мы по утрам идём в деревья,

Идём в жару, идём в мороз.

Витой веревочкой доверья

Ко мне привязан старый пёс.

Его глаза – глаза не зверя –

Всё понимают наугад.

Он верит в то, во что я верю,

И рад тому, чему я рад.

Как это празднично и много –

Идти по скверу не спеша.

Одна судьба, одна дорога

И на двоих одна душа.

И верится порой рассветной,

Что никогда не даст пропасть

Души, страдающей и смертной,

Неоскорбляемая часть.

И даже там, за тенью мрака,

Мне будет виден отблеск дня.

Не обижай мою собаку,

Пока ты помнишь про меня.

Мне лично хватило словосочетания «… понимают наугад», да и последнее четверостишие, мягко говоря, повергает. Тем более интересной показалась реплика пародиста, впервые опубликованная в «Литературной газете» № 46 за 1977 год под названием «Мой пёс и я»:

…Витой веревочкой доверья

Ко мне привязан старый пёс.

Его глаза – глаза не зверя –

Всё понимают наугад.

Он верит в то, во что я верю,

И рад тому, чему я рад.

(Владимир Костров)

Мой пёс и я!

Нельзя словами

Нас достоверно описать.

Есть много общего меж нами –

Чутьё и верность, ум и стать.

Есть даже общее в обличье,

Не то чтоб сходство, а чуть-чуть…

Но ряд существенных различий

Я не могу не подчеркнуть.

Не курит он, хоть это жалко,

А то ведь мог бы угощать.

Мой пёс не ездит на рыбалку

Денька на три, четыре, пять…

Всё понимает он отлично,

Но молчуном слывет зато.

Он ест всё то, что я обычно,

Но пьёт совсем, совсем не то…

Короче, лишена собака

Нам, людям, свойственных грехов.

Но что ценней всего, однако, –

Не пишет, умница, стихов!

«Мимо тёщиного дома...» А, нет, не так! Мимо некоторых стихотворных и весьма экспрессивных высказываний Владимира Кострова пройти безучастно абсолютно невозможно — даже по нынешним временам, что уж говорить о тех, прошедших. В № 2 «Литературной газеты» за 1988 год — ей-богу, не вру! — можно прочесть вот такие строки:

Ах, все-таки душевные ребята,

едрёна мать, в России слесаря!

Ну, просто — «от души душевно в душу»! Пародисту — и пройти просто так (без шуток) мимо подобной эскапады, «возгласа души» «тихого лирика»?!! Как вы уже догадываетесь, строки эти — из эпиграфа к очередной пародии Александра Иванова на стихи Владимира Кострова, которая называется «Душевный разговор»:

Я не люблю поэзии эстрадной,

Отравы для неискушённых масс,

Крикливой, стадионной, стыдно-стадной,

Едрёна корень, это не для нас!

Не надо мне поэзии витийской,

Не публику ценю я, а народ!

С каких же пор

в поэзии российской,

Едрёна-лапоть, все наоборот?!

Губами, пересохшими от жажды,

Собравшись с духом,

стоек и упрям,

Забуду ль, как стихи читал однажды,

Едрёна вошь, российским слесарям!

Они плевали смачно и курили,

Чумазые, но к слову не глухи,

Как слушали они,

как говорили:

Едрёна мать, отличные стихи!

А ведь «возгласы души» поэта слесарной темой не ограничивались. Запросто можно было открыть сборник стихов Владимира Кострова — и на одной из страниц прочесть следующее:

Душа призывает благо –

тело кричит: блага!

То кликуши вокруг, а то шептуны.

Душа принимает поле,

ветер и облака,

А задница просит импортные

в обтяжку штаны.

И что им обоим ответил поэт, как вы думаете? Вот и я — не знаю. Но зато точно известна «шпаргалка» с возможным ответом, от всей широты души безвозмездно предоставленная поэту пародистом. Увидеть её можно, например, в сборнике пародий 1990 года «В тоске по идеалу» под названием… «Разговор с задницей»:

Я к тебе обращаюсь,

хорошая ты моя,

В жизни так много сложного,

необъятного не объять,

Всё перепуталось в противо-

речиях бытия,

Ты по натуре мягкая,

Ты же должна понять.

Что скрывать, разумеется,

ты мне очень нужна,

На тебе так удобно

Думать о судьбах страны,

Но неужели, милая,

для тебя так важна

Импортная оболочка,

то есть в обтяжку штаны?!

Всё в душе протестует,

Голос души звучит.

Переплелись голос духа

и голос страсти земной…

Душа страдает, а задница,

слава богу, молчит.

Молчание – знак согласия.

Значит, согласна со мной!

*.*.*

Владимир Павлинов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / П а в л и н о в , _ В л а д и м и р _ К о н с т а н т и н о в и ч ) — русский советский поэт.

Более всего он знаменит тем, что вторая строфа из его стихотворения «Волны» стала припевом популярной песни «Я готов целовать песок». Само стихотворение, которое и легло в основу песни, написано поэтом Игорем Кобзевым и опубликовано в его сборнике «Московский май» в 1960 году. В этом стихотворении, однако, нет строк, которые стали припевом. Они были заимствованы неведомыми создателями песни из стихотворения Владимира Павлинова, опубликованного в № 1 журнала «Молодая гвардия» за 1965 год под названием «Память» и в 1968 году под названием «Волны» вошедшего в сборник стихов поэта «Лицо».

Но к теме нашей более подходит другое стихотворение поэта. которое назыается «Жизнь»:

Нам с тобой, неустанным,

нет покоя с утра.

По шуршащим бурьянам

прошагали ветра.

Крячут утки в осоке,

загудели шмели,

пьют целебные соки

стаи трав из земли.

Здесь на мшистом суглинке,

в жизни трав и зверья,

и в песке и в былинке

жизнь таится моя.

Чёрных омутов пасти,

и бурьян, и листва –

это разные части

моего существа.

Задеваю невольно

гибкий сук на сосне...

Если дереву больно,

значит, больно и мне.

Вот такая вот жизнь, такая вот натура, да… По-видимому, это что-то из раннего творчества поэта, ведь первые публикации его стихов состоялись в 1961 году, а уже в 1963-м в журнале «Смена» № 15 была напечатана пародия Александра Иванова под названием «Состою я из массы…»:

Чёрных омутов пасти,

И бурьян, и листва –

Это разные части

Моего существа.

(Владимир Павлинов)

Состою я из массы

Очень разных вещёй –

Из твороженной массы

И наваристых щей.

Из куриного смеха

И учёных томов,

Прошлогоднего снега

И подножных кормов.

Корнеплоды и фрукты,

Лопухи и ботва –

Составные продукты

Моего существа.

И горох, и капуста,

И морковка в руке…

Так что явно не пусто

У меня в котелке!

Ну и ещё одно стихотворение Владимира Павлинова, от которого в сети можно найти лишь несколько строк:

Моя жена читает книгу

В широком кресле у окна,

Читает книгу – видит фигу,

Устала, бедная, она!

. . . . . . . . . . .

…Опять хватает книгу с жаром,

Сражаясь с приступами сна…

И это тоже, как все наверняка уже догадались, эпиграф к пародии Александра Иванова. Её мне даже не удалось найти в печатном виде, известно лишь, что в исполнении пародиста она прозвучала со сцены в 1984 году в выпуске передачи «Вокруг смеха» № 22. Называлась она «Мужская логика»:

Я написал перед рассветом

Стихи –

Мой замысел был чист!

Но представляю, как при этом

Вдруг оживится пародист!

Предвижу, как меня укусит

Поэзии исконный враг!

Он губы жадные закусит

И сочинит примерно так:

Мол, выпустил Павлинов книгу

Своих стихов.

А книгу ту

Жена читает, видит фигу,

Читать, мол, ей невмоготу!

Я просто вижу, как кропает

Свою пародию бандит:

Жена – и та, мол, засыпает,

Жену – и ту, мол, не щадит!

Он будет гнуть своё упорно

Марая с упоеньем лист!..

Я предвкушаю, как позорно

В галошу сядет пародист!

Да, пародист схлопочет фигу,

И тем вполне доволен я!

Жена – мою читала книгу,

Но ведь жена-то – не моя!

*.*.*

Виктор Боков ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Б о к о в , _ В и к т о р _ Ф ё д о р о в и ч ) — русский и советский поэт, прозаик. Песни на его стихи — «На побывку едет молодой моряк», «Оренбургский пуховый платок», «Я назову тебя зоренькой», «Ой снег-снежок» и многие другие — исполняли Людмила Зыкина, Екатерина Шаврина, Нина Дорда, Гелена Великанова, Вахтанг Кикабидзе, Владимир Трошин. Википедия говорит о нём: «Стихи Бокова, наряду с произведениями Есенина, С. Михалкова и Газманова, рекомендованы к изучению в рамках учебной программы средней общеобразовательной школы с целью воспитания у детей и подростков чувства патриотизма и беззаветной любви к родине».

В 1973 году в альманах «День поэзии» вошло шуточное посвящение Александра Иванова поэту Валентину Берестову. А известно, что Валентин Берестов прежде чем всерьез заняться литературой, закончил исторический факультет МГУ, аспирантуру Института этнографии и антропологии, много работал на археологических раскопках. Это помогает понять, почему стихи Александра Иванова получили название «Раскопки в XXX веке»:

Откопан был старинный манускрипт.

Скорей листать страницы! Шорох. Скрип.

Стихи. Представьте, ничего себе!

Инициалы автора – В. Б.

Наверно, это рукопись моя.

Что ж, у шедевров жизнь уже своя…

Нет, что вы, что вы! Никаких намёков.

Жаль, оказалось, это – Виктор Боков…

Довольно лестное из уст пародиста признание — «Стихи. Представьте, ничего себе!» — прозвучав однажды, умолкло чтобы больше не повториться. Пародист погорячился?

Стараниями Александра Иванова в эпиграфе к одной из его пародий срослись строчки из разных стихотворений Виктора Бокова:

Не орел я сегодня, а горлица.

Дикий витютень, голубь лесной…

. . . . . . . . . . .

Зови меня орлом и кречетом –

Мне эти званья по плечу…

. . . . . . . . . .

Я люблю лошадиное око!..

Случайно ли это? Вот одно из этих стихотворений – «Лошадиное око», написанное поэтом в 1961 году:

Я люблю лошадиное око!

Лиловатость и жадность белка.

Лошадь видит далёко-далёко,

И в глазах у неё облака.

Поле, дальние перелески,

То болотинка, то бугорок.

Словом, скромный пейзаж деревенский,

Бесконечность российских дорог.

Вот уж солнышко приседает,

Тихо прячется за кусты.

А она всё шагает, шагает,

Видно, временем располагает,

Бьёт копытами о мосты.

В лошадиной огромности глаза

Только путь, только путь без конца.

И одна постоянная фраза:

— Положите скорей овсеца!

Можно сказать — это зарисовка из деревенской жизни, путевая заметка, отражение эмоций и впечатлений. По-видимому, подобное в творчестве поэта встречается сплошь и рядом настолько часто, что это послужило пародисту поводом посмотреть на явление шире, копнуть глубже, оценить строже. И вот в журнале «Смена» № 21 1963 года появляется пародия под названием «Я люблю свое громкое имя…»:

Я люблю свое громкое имя

И зернистую в банках икру,

Козью ножку и нежное вымя,

Лошадиное око и круп.

Обожаю звериные лица,

Стать пернатым безумно хочу,

В зоопарке вчера буйволица

Потрепала меня по плечу.

Я сегодня орёл и синица,

Перепёлка, сорока, дрофа…

Поглядит на меня кобылица –

И рождается в муках строфа.

Издаю я престранные крики,

Слышу твой умоляющий клич:

– Виктор, Витя, мой Витютень дикий,

Перестань вырабатывать дичь!

Поэт творить не перестал, и не покинул пьедестал… Своим талантом окрылён, он восклицает — «Я влюблён!» В кого или во что — можно узнать из одноимённого стихотворения, написанного в 1959 году:

Лето — мята,

Лето — лён.

Я-то, я-то,

Я — влюблён!

В это поле

И межу,

Где по клеверу

Хожу.

В эти сосны

И кряжи,

В даль, в дороги,

В гаражи.

В пенье

Медных проводов,

В перспективу

Городов.

В фонари,

В подземный гул,

В широту

Рязанских скул.

В звонкий голос

Топоров,

В сытый рев

Степных коров.

Лето — мята,

Лето — лён.

Я-то, я-то,

Я — влюблён!

Но не только природа вызывает у поэта столь глубокие чувства — ему не чуждо ничто человеческое! И вот уже новое признание в любви, и это — стихотворение «Я люблю твои глаголы…» (1958):

Я люблю твои глаголы:

«Не приду», «Не жди», «Не плачь».

Я люблю твои ладони,

Принимающие мяч.

Я люблю, как ты смеёшься:

Губы настежь – снег во рту.

Как ты вдруг играть берёшься

В волейбол или в лапту.

Я люблю сверканье пяток,

Твой мальчишеский галоп,

Своевольный ветер прядок,

Ниспадающих на лоб.

Я тобой владеть не буду

Ни по лету, ни к зиме,

Только б ты была повсюду,

Только б пела на корме.

Только б весело шутила,

Свесив косу за корму,

И, как солнышко, светила

Мне, и всем, и никому!

Мне кажется, закончил поэт не так, как начинал, и уж совсем, очевидно, не так, как намеревался. Запутался, в общем. И это не мог не отметить пародист, посвятивший этим двум стихотворениям пародию в сборнике 1968 года «Любовь и горчица» под названием «Что-то я-то…»:

Лето — мята, лето — лён.

Я-то, я-то, я влюблён!

. . . . . . . . .

Губы настежь снег во рту.

(Виктор Боков)

Целый день лежу в постели,

у меня во рту метели.

Снисхожденья не прошу,

пяткой за ухом чешу.

Мята мятой, лето летом,

очень трудно быть поэтом.

Дуб — не клён, овёс — не лён.

Эй, куда ты?

Я влюблен!

Ну, а после, фу-ты ну-ты,

губы настежь, зубы внутрь,

руки вкривь, а ноги вкось…

…Напечатают авось!

Следующие строки из стихотворения Виктора Бокова вошли не только в эпиграф к пародии, но и во многие учебники и олимпиадные задания по русскому языку для младших школьников в качестве примера сложного (во всех смыслах) предложения:

Аукают дети,

Кукуют кукушки,

Ручей под гармонь

Распевает частушки.

В «Литературной газете» № 2 за 1969 год Александр Иванов откликнулся на эту фразу пародией, которую назвал «Лесная дорожка»:

Петляет кривая

Лесная дорожка,

Кукует кукушка,

Морочит морошка.

Хмельной соловей

Распевает частушку,

Детишки в лесу

Распивают чекушку.

Влюблённая пара

Ушла в уголочек,

Примятая травка,

Примят клеверочек…

В деревне колхозница

Бьет пустолайку,

Колхозник выводит

Во двор балалайку.

А там, где резвятся

Букашки и мошки,

Поэт вдохновенно

Поёт без гармошки.

Только не подумайте, что после ознакомления со стихотворной продукцией Виктора Бокова рука к перу для написания пародий тянулась у одного лишь Александра Иванова. Поэт Эдуард Асадов тоже не устоял, стоило ему ознакомиться со следующими двумя стихотворениями Виктора Бокова. Одно из них — 1966 года написания — посвящено теме отдыха на море:

Бей меня, солнце,

По ягодицам!

Это, я думаю,

Пригодится.

Жми, прижимай меня,

Море, волною,

Брызгайся, бейся,

Кипи подо мною!

Чтоб выступала

На плечи солёность,

Чтоб отступала

Моя утомлённость.

Чтобы судьбы

Ежедневная тропка

Не поддавалась тебе,

Нервотрёпка.

Море смеется:

— Так и поступим,

Хворям, недугам

На горло наступим.

Солнце грозится:

— Загаром ударю,

Буду служить тебе,

Как государю!

Почему-то на ум приходят «Окна РОСТа». И не уходят после второго стихотворения, 1973 года создания:

Катался на паромах,

Катался на коровах,

Катался на конях,

И все мои катанья,

И все мои скитанья

Живут в моих стихах.

Стихи мои как кузов,

Который полон грузов,

Капусты, дынь, арбузов

И прочих огурцов.

В нем холст, пенька, дерюги,

Тюки из белой вьюги

Со звоном бубенцов.

Ау! И отзовётся

Вода того колодца,

Где девушка смеётся

И просит: — Ты бы спел!

Сегодня новолунье,

Мать у тебя певунья,

Ты сам на песни смел.

Трень-брень — и балалайка,

Души моей хозяйка,

Подпрыгнула, как зайка,

Пошла в задорный пляс.

И ходят половицы,

И юные девицы,

И старые вдовицы

С меня не сводят глаз.

Ау, моё веселье!

Ау, моё похмелье!

Ау, мои дороги,

Судьба моя, ау!

Я на тебя не плачусь.

Я в мире сильным значусь,

Беда идёт — не прячусь,

Не падаю в траву!

Вот эта вот самая «Трень-брень — и балалайка» и послужила в 1977 году Эдуарду Асадову источником вдохновения для написания посвящения, в названии которого он для пущей ясности уточнил имя адресата — «Виктор Боков»:

Стихи мои, как кузов,

Который полон грузов:

Капусты, дынь, арбузов

И прочих огурцов.

. . . . . . . . . . .

Бей меня, солнце,

По ягодицам!

Это, я думаю,

Пригодится.

(Виктор Боков)

В стихах моих есть и грибы, и капуста,

Есть бабы, частушки и плуг в борозде.

А мне говорят: – Ну, а где же искусство? –

А мне говорят: – А поэзия где?

Поэзия где? А поди угадай-ка,

Но я ее выжму, в кадушке найду.

Возьму-ка я в руки сейчас балалайку

И, плачьте не плачьте, от вас не уйду!

Я милке принес из-под Вологды кошку,

Мол, нет чернобурки. Иду налегке.

А милка моя осерчала немножко

И хвать этой кошкой меня по щеке.

Зазноба моя полновата немножко,

Разносит ее, что ни день, за троих.

Одни говорят – от блинов и картошки,

Другие, что это от книжек моих.

А мне наплевать, что соседи болтают,

Грызет же меня только дума одна:

Не все еще в мире про Бокова знают,

Для славы мне что-то еще не хватает,

И вот непонятно, какого рожна?!

Возможно, чтоб спеть мне и ярко и пылко,

Пусть кто-нибудь свистнет меня по затылку,

Тогда, вероятно, от тумаков

Я мигом прославлюсь на много веков.

А если не выйдет, а если беда,

А если окажется всё ерунда,

Тогда вы мне тресните по ягодицам!

Вот это уж точно, что мне пригодится.

Примерно с того же времени, а именно — с конца 70-х годов прошлого века — известна и пародия Александра Иванова «Гордость». В исполнении мэтра её можно услышать на пластинке «Александр Иванов. Избранное у других (Литературные пародии)», выпущенной в 1986 году:

Бей меня, солнце,

По ягодицам!

Это, я думаю,

Пригодится.

(Виктор Боков)

Каждый писатель

Чем-то гордится

Этот – успехом,

Тот – эрудицией.

Модной причёской,

Красивой девицей,

Этот – дублёнкой,

Тот – интуицией.

Кто-то кичится

Знакомством с Европой,

Я же на редкость

Поэт хитро… умный!

Кто-то кичится,

Кто-то гордится…

Это, я думаю,

Не годится.

Я не кичусь ни умом,

Ни амбицией,

Я, как ни странно,

Горжусь ягодицами.

Только на пляже

Начну раздеваться,

Солнце выходит

Полюбоваться…

…Можно ли дальше писать,

Подскажите.

Только не требуйте,

Мол, покажите!

Я ведь такой,

Что могу и до точки.

И не забудьте,

Это – цветочки!

Мог ли поэт такого, не побоюсь этих слов, вселенского масштаба не скатиться рано или поздно к «панибратскому обращению» с «великими», с постановкой себя на одну ступень с ними? И ведь как постепенно и невинно всё начиналось: вначале «Я вижу Пушкина живого / Во весь его могучий рост», потом «Пью за пламень пушкинских стихов / Из хрустально-тонкого стакана», и в конце концов «Мне Пушкин как вечная молодость почек, / От них постоянно весна на дворе!» Дальше — больше, стихотворение «Пушкин и Маяковский» - и уже, подумать только, «Александр Сергеич, Владим Владимыч»… А уж в стихотворении «Пушкин в Молдавии» Виктор Боков развернулся во всю мощь обличителя. Вот только чего? Вот отрывок из него:

Так случилось волею суде́б,

Неподвластной разуму и миру,

Пушкин ел молдавский хлеб

И любил смугляночку Земфиру.

Как он мог с большим своим умом

Снизойти до этого романа?! …

Эти строки стали последней каплей в переполненной чаше терпения пародиста и одновременно — эпиграфом к пародии «Поэт и Земфира», опубликованной в сборнике «С Пушкиным на дружеской ноге» в 1981 году:

Так случилось, что во цвете лет,

Неподвластный разуму и миру,

Пушкин, знаменитый наш поэт,

Полюбил цыганочку Земфиру.

Как он мог?! И ведь неглупый был!

Та цыганка

красотой блистала,

И – попался Пушкин! Полюбил.

Неужели русских не хватало?!

Ну любил бы, на худой конец,

(Гений, вольнодумец, ум Сократов!)

Барышень-крестьянок,

наконец,

Жён сатрапов и аристократов!

Позабыв достоинство своё,

Слал цыганке нежные записки.

Может, он не знал, что у неё

Постоянной не было прописки!

Может, он не знал, когда любил,

Что Земфиру ревновал Алеко?

Жуткий был товарищ. Не шутил.

Сделать мог здорового калекой…

Ай да Пушкин!..

Как же это он?

Бард свободы, ненавидел рабство…

А в цыганку всё же был влюблён.

Видимо, взыграло в нем арапство…

В 1971 году появилось стихотворение Виктора Бокова «Люди! Я к вам!», зафиксировавшее небывалое открытие поэта в области анатомии:

Люди! Откройте! Я к вам на минутку,

Раненько-раненько, по первопутку,

По непомятому снегу пришёл,

— Как поживаете? — Хорошо!

Люди! Я к вам! Мне без вас не поётся,

Как снегирю, что попал в западню.

Если с народом поэт расстаётся,

Камнем идет он к замшелому дну.

Люди! Я к вам! Над широкою Обью

Стонут лебёдки, кричат поезда.

Бьет по брезенту обкатанной дробью

Дождик, и песни поет борозда.

Крепнет налившийся стебель пшеницы,

Травы растут, зеленеют луга.

А над знакомой сибирской станицей

Встала большая цветная дуга.

Люди! Я с вами в Сургуте, в Тюмени,

На Самотлоре, на Сосьве, где нефть.

— Что у вас там на столе-то? — Пельмени!

— Дайте попробовать! — Пробуй и ешь!

Люди! Я с вами! Я ваш до кровинки,

Нет в этом позы и жалких прикрас.

Вот оно сердце, в нем две половинки,

Обе работают только на вас!

В 1989 году (да, не скоро — ну, а как же! ведь надо же было всё досконально проверить!), в сборнике «Реплики в сборе» была напечатана пародия-опровержение под названием «Половинчатое решение»:

Люди! Я с вами! Я ваш до кровинки,

Нет в этом позы и жалких прикрас.

Вот оно, сердце, в нем две половинки,

Обе работают только на вас!

(Виктор Боков)

Врач-кардиолог, в лице ни кровинки,

Начал беседу себе на беду:

– Вы написали про две половинки,

Что вы имели при этом в виду?

Истины ради, не ради усердия,

Лишь потому, что наука права,

Два, уверяю вас, в сердце предсердия

И, уж поверьте, желудочка – два!

Факт, в медицинском доказанный мире.

Значит, желаете вы или нет,

Но «половинок» не две, а четыре,

Вы обсчитались, товарищ поэт…

Я растерялся, в лице ни кровинки,

Но замечательный выход нашёл:

Я показал ему две половинки

И, не простившись с невеждой, ушёл.

В сети можно найти множество упоминаний о том, что Виктор Боков, помимо всего прочего, был «одним из самых известных в стране собирателей современной народной частушки» (уже в 1950 году он издал антологию «Русская частушка»). И, как легко установить, не только «собирателей», но и «творцов». И эта грань его творчества нашла отражение в пародии Александра Иванова «Ельничек-печальничек», опубликованной в 1982 году в «Литературной газете» № 6 (имя автора указано в № 11):

В ельничек-березничек

Выхожу я с милкой.

Глядь,

заместо ельничка

Щепки да опилки.

Что ж такое деется,

Где ж ты, моя ёлочка,

Радость моя детская,

Колкие иголочки!

Тем, где зайцы бегали,

Приходили в ельничек

По сугробу белому

Мужички похмельные.

Где гулял я с милыми

Легко и просто.

С топорами-пилами

Погуляли вострыми.

Кудрявилась поросль

Свежая, ядрёная!

Порубили, подлые,

Красоту зелёную!

Только

ради праздничка –

Дело это разве? –

Погубили ельничек.

Это – безобразие.

Были прежде ёлочки

Превратились

в палочки.

Засыхают ёлочки

В городе на свалочке.

Я три дня не кушаю,

Не сплю три ночи.

Никого не слушаю,

Огорчаюсь очень.

Выхожу на лесенку,

Пью чаи внакладочку.

Складываю песенку

Под балалаечку.

Как живые гусли,

Соловей да скворушка

Знай, поют без устали:

– Спасибо,

Викторушка!

Ну, а подытожить и обобщить всё вышесказанное наверняка поможет эпиграмма «Виктору Бокову» из сборника 1969 года «…О двух концах», написанная творческим дуэтом Александра Иванова и Александра Рейжевского:

Вся радость этой молодайки

В диапазоне балалайки.

И о чём тут ещё говорить?..

*.*.*

Юнна Мориц ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / М о р и ц , _ Ю н н а _ П е т р о в н а ) — советская и российская поэтесса и переводчица, сценарист. На стихи Юнны Мориц написано множество известных песен — «Ёжик резиновый», «Сильнее кошки зверя нет», «Собака бывает кусачей», «Летающие лошади», «Любимый пони», «Большой секрет для маленькой компании», «Когда мы были молодые»…

В 1961 году в Москве вышла первая книга поэтессы «Мыс Желания» (по названию мыса на Новой Земле), основанная на впечатлениях от путешествия по Арктике на ледокольном пароходе «Седов» летом 1956 года. Примером стихотворения, вошедшего в книгу, может послужить следующее:

Вдали от лета и земли,

От гулких рощ вдали,

Там, где всего однажды в год

Бывают корабли, ―

Там ледовитая страна,

Медведи снег жуют,

И на комочках-островах

Зимовщики живут.

Там ураган, как уркаган,

Свистит, ломает, ржет,

Там у начальника наган,

У каждого ружье.

Там повара умеют класть

Сухой картофель в суп.

Там если вспыхивает страсть ―

Как бензосклад в лесу.

Но дни и ночи напролет

Передает радист,

Какой там снег, какой там лед,

Какой там солнца диск.

Кипит сухое молоко.

В углу молчит ружье.

Там все, как в линзу, велико

И, как в грозу, свежо.

Понятно, что подобных стихотворений в книге было не два и не три. Это в сети нашлось всего одно. И вот, отражая содержащийся в них общий настрой, в журнале «Смена» № 21 за 1963 год была опубликована пародия Александра Иванова под названием «И. О. звезды»:

Медведи снег жуют.

. . . . . . . . . . .

На псах на чёрных еду-еду…

. . . . . . . . . . .

Там жил олень высокий, вольный…

. . . . . . . . . . .

Резвился ток высоковольтный

По телу длинному его.

. . . . . . . . . . .

И потому медведь – не конь.

(Юнна Мориц)

Я шла по Баренцеву морю,

Держа галоши в рюкзаке.

– Привет, товарищ Юнна Мориц! –

Смеялись ненцы вдалеке.

Садилась я на двух оленей,

По ним гулял игривый ток.

И, унимая дрожь коленей,

Я понимала их восторг.

Я ощущала мир как глобус,

Стучало сердце, словно гонг.

Олень, понятно, не автобус

И уж, конечно, не шезлонг.

О наилучшая из азбук!

Я победила естество:

Спала на льду. Сосала айсберг.

Жевала снег – и ничего!

Есть у меня одна идея.

Осуществимая тогда,

Когда, от зависти худея,

Умрет Полярная звезда.

Все растеряются. А значит,

Вознаграждая за труды,

Меня, полярную, назначат

И.О. скончавшейся звезды.

Любителям пародии наверняка известен сборник «Парнас дыбом» (1925), в котором три детских стишка («У попа была собака…», «Жил-был у бабушки серенький козлик», «Пошёл купаться Веверлей…») пересказываются в манере и с пародийным сохранением стиля известных поэтов и прозаиков — от Гомера и Данте до Маяковского и Твардовского.

В 1970 году в московском издательстве «Советский писатель» вышла книга стихов Юнны Мориц «Лоза». Очевидно, после знакомства с содержащимися в книге произведениями, пародист был впечатлён и живо представил себе, как по-новому в исполнении поэтессы могла бы звучать эти истории. Своими впечатлениями он не преминул поделиться с читателями.

Так история о бабушке и её сереньком козлике в исполнении Юнны Мориц прозвучала со страниц «Литературной газеты», в которой в № 48 за 1971 год была напечатана пародия под названием «Лесная буза»:

Был козлик тощий и худой,

И жил он у старухи нищей,

Он ждал соития с едой,

Как ангел – с Вифлеемской пищей.

Он вышел в лес щипать траву,

Бездомен, как герой Феллини.

Алела клюква в черном рву,

Господь играл на мандолине,

И рай явился наяву!

Козла трагичен гороскоп,

Раскручена спираль сиротства.

Жил волк, бездушный мизантроп,

Злодей, лишенный благородства.

По челюстям сочилась брань

Картежника и фанфарона.

Он ждал! Была его гортань

Суха, как пятка фараона.

Он съел козла! Проклятье злу

И тем, кто, плоти возжелая,

Отточит зубы, как пилу,

Забыв о том, что плоть – живая!

Старуха плачет по козлу,

Красивая и пожилая.

А волк, забыв о Льве Толстом,

Сопит и курит «Филип Моррис»,

Под можжевеловым кустом

Лежит, читая Юнну Мориц,

И вертит сумрачным хвостом.

Сюжет, связанный с классическими древнегреческими сюжетами, появился на страницах сборника 1979 года «Пегас – не роскошь» в виде пародии на стихи Юнны Мориц «День в Гиперборее»:

Как у нас в Гиперборее,

Там, где бегают кентавры,

Соблазнительные феи

Днем и ночью бьют в литавры.

Там лежит раскрытый томик,

Не прочитанный Сатиром.

Там стоит дощатый домик,

Называемый сортиром.

Одиссей своё отплавал,

Греет пузо под навесом.

Перед богом хитрый дьявол

Так и ходит мелким бесом.

Едут музы в Сиракузы,

Не убит ещё Патрокл.

На Олимпе в моде блюзы,

Гоголь-моголь и Софокл.

Зевс в объятиях Морфея,

Вельзевул песочит зама.

Незаконный сын Орфея

Спит, наклюкавшись бальзама.

Сел Гомер за фортепьяно,

Звон идет на всю катушку.

Посреди дубравы рьяно

Соблазняет бык пастушку.

Пляшет Плоть в обнимку с Духом,

Сладко чмокая и блея.

А в углу, собравшись с духом,

Сочиняю под Рабле я…

Наконец, история о попе, собаке и куске мяса «в исполнении» Юнны Мориц вышла в 1982 году в журнале «Юность» № 4 в виде пародии с названием «Драма в храме»:

У попа была собака.

У собаки нервный тик.

Поп – ашикер, монстр и бяка.

Настоящий еретик.

Начинается интрига:

Поп с утра глаза налил.

Алкоголик и расстрига,

Он монахиню растлил.

Век бы мне его не слушать,

Душу рвет собачий вой!..

Пёс хотел немножко кушать,

Потому что был живой.

Тихо музыка играла,

Доносился запах роз.

Под звучание хорала

Скушал мясо бедный пёс.

Скоро встретимся на тризне,

Не поможет стрептоцид…

Но лишать за мясо жизни –

Это явный геноцид!

Плачет древняя Эллада,

Стонет флейта и фагот.

И Афина, и Паллада,

И Гефест, и Гесиод.

На Таганке, на Полянке

Слухи множатся в толпе.

На Полянке, на Таганке

У Любимова Ю. П.

Скушав мясо в кулебяке,

С небогатого стола

Я бы кихэлах собаке,

Я бы земэлах дала!

Навсегда бы злоба сникла!

Чтобы всюду и везде

Благолепие возникло,

Как в писательской среде.

В сборник Юнны Мориц «Синий огонь» (1985) входит стихотворение «Когда поэзия вторична»:

Когда поэзия вторична,

В ней всё привычно, всё прилично,

Мотивчик льётся всем знакомый,

Конец с концом и всё отлично!

И даже бульбы ржавой мути

Не затмевают мелкой сути,

Когда поэзия вторична

И множится, как мякиш ртути.

И много счастлив обыватель —

В нём пробуждается писатель:

Когда поэзия вторична,

Он как бы сам её создатель!

Он восклицает непорочно:

— Я написал бы так же точно!

Ведь эти мысли, эти чувства

Сидят во мне давно и прочно!

Моё! Моё! Мой опыт личный!

Язык, настолько мне привычный!

…И эта правда роковая —

Палач Поэзии первичной!

Ответ на эти «размышления с обвинениями» Александр Иванов дал Юнне Мориц в 1988 году в сборнике «Слово – не дело», подводя некие промежуточные итоги творчества поэтессы в стихотворном посвящении (очень напоминающем эпиграмму, но размером побольше) под названием «Осколки диалектики»:

Когда материя первична,

Тогда сознание вторично.

Когда поэзия вторична,

Тогда все пишут на «отлично».

Когда поэзия в упадке,

То греют руки стрикулисты*.

Когда поэзия в порядке,

То процветают пародисты.

Когда поэзия богата.

Она читаема в народе.

И все поют стихи Булата,

И все поют стихи Володи.

Когда поэзия вторична,

То благосклонна к ней фортуна.

Когда поэзия первична,

То благодушествует Юнна.

(* загляните в Википедию — это любопытно).

В этом месте данную главку планировалось закончить, но уже практически в ходе публикации текста некие изначально смутные ощущения преобразовались в осознание: а ведь строчку «…И все поют стихи Булата» я точно ранее где-то уже слышал! И — верно, есть такая… песня! Музыку к ней написал Сергей Никитин, он же в дуэте со своей женой Татьяной её и исполнял, а автор стихов к ней — почему я не удивлён?! — Юнна Мориц:

На этом береге туманном,

где память пахнет океаном

И смерти нет, и свет в окне, -

все влюблены и все крылаты,

И все поют стихи Булата.

На этом береге туманном,

И смерти нет и свет в окне.

На этом береге туманном

И смерти нет и свет в окне.

На этом береге зелёном,

где дом снесённый вспыхнул клёном,

И смерти нет, и свет в окне, -

все корни тянутся к свободе.

И все поют стихи Володи

На этом береге зелёном, -

И смерти нет и свет в окне.

На этом береге зелёном, -

И смерти нет и свет в окне.

На этом береге высоком,

где бьётся музыка под током,

И смерти нет, и свет в окне,

Царит порука круговая,

и все поют не уставая.

На этом береге высоком, -

И смерти нет и свет в окне.

На этом береге высоком, -

И смерти нет и свет в окне.

*.*.*

Владимир Цыбин ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ц ы б и н , _ В л а д и м и р _ Д м и т р и е в и ч ) — советский и российский прозаик, поэт, критик, переводчик. Очень многое успел он показать в многочисленных своих опубликованных произведениях — там и и «образные, красочные описания природы», и «отношение человека к жизни или к другим людям», и «философская лирика», и «душевные разногласия с самим собой», и «оценка собственной жизни». Свои метания и сомнения ярко выразил он в том числе в стихотворении «Возраст», напечатанном в антологии «День поэзии» 1962 года:

Я живу, убывая в летах,

я живу,

убивая свой страх.

Он приходит глазастей совы.

Он сжигает в глазах моих

сны, -

И тогда я оглох и ослеп,

Спотыкаюсь о собственный след!

Распрямятся мои кулаки,

Разойдутся мои желваки,

Чтобы встал я, позором покрыт,

Безоружный, как первенца крик!

Почему,

когда бьют по плечу,

Снисходительно бьют -

я молчу?

Помню:

пахнувший весь первачом,

На меня шел с тупым финачом

В Магадане отбывший свой срок

Митька Селезень, давний дружок.

Я бы струсил, -

Но видел в глазах

У него

я свой собственный страх,

Белый, белый,

пещерный,

седой!

Он кричал из него, как живой!

Я тогда устоял, устоял ...

Я бояться тогда перестал! ..

И когда вот теперь не смогу

Я как надо ответить врагу -

Значит,

страх мой во мне еще жив.

Как же жить мне,

не победив

Ни его, ни себя?

Как же быть?

Я - сильней,

Я хожу напролом,

Я его убиваю добром,

Теплым словом, своей

красотой.

Пусть не будет

мой страх добротой!

Помню, в давние, горькие дни

Мать корила меня:

«Не сболтни

При других о начальстве своем,

Иль о власти еще,

иль о чем.

За такое, сынок, -

в Воркуту!»

Я не слушал ее воркотню,

Только видел одно - как в глазах

Подымался стоймя

ее страх.

Он слезами зрачки пеленал ...

Может, страх я у ней

перенял?

О, вернись,

мне опять улыбнись,

Дядя Митрий - бесстрашный чекист

У тебя я учился - гореть,

Если надо - принять и смерть

За страну,

за других,

за себя.

Нет, мой страх не ворвется, слепя,

В мою память, в беду

и в глаза!

Страх рождает в беде образа!

И пока твоя правда жива,

И пока твоя совесть жива,

Не боюсь за себя, за других

На дорогах эпохи крутых!

Воспринимается многословно, патетично, во многом — нарочито напоказ. Вот, мол, как у меня там, внутри, всё сложно! Читайте, завидуйте!.. Пародист же вообще увидел вот это вот всё, как попытку поплакаться в жилетку читателю. Иначе и не объяснишь появившуюся в 1963 году в журнале «Смена» № 24, а затем с изменениями включённую в сборник 1968 года «Любовь и горчица» пародию «Проблемный вопрос» (* - изменения):

Почему,

когда бьют по плечу,

Снисходительно бьют —

я молчу?

. . . . . . . . . . .

…Значит, страх мой во мне

ещё жив.

. . . . . . . . . . .

…Подымался стоймя

её страх.

(Владимир Цыбин)

По утрам просыпаюсь

лежмя,

А потом умываюсь

стоймя.

Я здоров, как бугай.

(* Я силен и здоров.)

Почему

Столько страху во мне?

Не пойму.

Мне же страх как не нравится

страх,

Я же смел и отважен

в стихах.

…До чего-то, поди,

не дорос…

Подымаю проблемный

вопрос:

Почему, когда бьют

по скуле,

Я в себя прихожу

на земле?

(* Почему,

когда бьют по плечу,

Снисходительно бьют...

я лечу?)

Но задумывался Владимир Цыбин не только о себе — не ускользнула от его внимания и судьба русской женщины. Свидетельство тому — пародия Александра Иванова. На «первоисточник» в ней прямых указаний нет, она даже без эпиграфа, а это значит, что пародируется именно поэтический стиль автора. Впервые пародия под названием «Бабы» появилась в альманахе «День поэзии» 1973 года:

В деревне,

где вокруг одни ухабы,

в родимых избах

испокон веков

живут себе,

на жизнь не ропщут

бабы,

совсем одни живут,

без мужиков.

Одни встречают, бедные, рассветы

и дотемна – пахать, косить и жать.

– А мужики-то где?

– Ушли в поэты…

Все в городе, язви их душу мать!

Ядрены,

хоть никем не обогреты,

с утра до ночи всё у них дела…

В столице –

тридцать тыщ одних поэтов,

принес их леший в город из села!

Эх, бабы вы мои! Родные бабы!

И мне без вас не жизнь

и свет не свет…

Да я бы вас!

Я всех бы вас!..

Да я бы!

Вот только жаль,

что я и сам поэт.

Вот так вот! Много позже появившееся, впервые опубликованное в 1986 году в журнале «Вопросы литературы» № 6 посвящение (кто-то решит — эпиграмма! ну, может быть...) Александра Иванова «Владимиру Цыбину» как бы подводит своеобразный итог:

Как писатель, смолоду

Связан он с селом.

Ни к селу ни к городу –

Это не о нем.

И что же дальше? Дальше непременно должно было возникнуть пресловутое «Шерше ля фам». Не могло не возникнуть — и, представьте, возникло! Однажды пародист обнаружил в стихах Владимира Цыбина несколько строк, прочтя которые понял, что наткнулся на золотую жилу:

Я слышу, как под кофточкой иглятся

соски твои – брусничники мои,

ты властна надо мною и не властна,

и вновь сухи раскосинки твои…

На творческих вечерах и выступлениях публика начинала смеяться уже после этих строк — в предвкушении последующей за ними пародии. И она следовала — впервые напечатанная в «Литературной газете» № 22 за 1979 год одна из наиболее известных пародий Александра Иванова под названием «Лирика с изюминкой»:

Ты вся была с какой-то чертовщинкой,

с пленительной смешинкой на губах,

с доверчинкой до всхлипинки, с хитринкой,

с призывной загогулинкой в ногах.

Ты вся с такой изюминкой, с грустинкой,

с лукавинкой в раскосинках сухих,

что сам собою нежный стих с лиринкой

слагаться стал в извилинках моих.

Особинкой твоей я любовался,

вникал во все изгибинки твои,

когда же до брусничинок добрался,

взыграли враз все чувствинки мои.

Писал я с безрассудинкой поэта,

возникла опасёнка уж потом:

вдруг скажут мне: не клюквинка ли это

с изрядною развесинкой притом?..

Самое время здесь, в конце, привести ещё одну, несколько более раннюю эпиграмму «Владимиру Цыбину», написанную творческим дуэтом Александра Иванова и Александра Рейжевского и напечатанную впервые в сборнике 1969 года «…О двух концах»:

Слова такие выискать умеет –

Любой прочтет

и враз оЦЫБИНеет!

Потому что лучше — и не скажешь!

*.*.*

Пока нарождалась эта часть моего «творения», почти незаметно прошла памятная дата. В этом году мэтру могло бы исполниться 89 лет. Не так уж и мало, до столь преклонных лет доживают, по высказыванию одного современного «юмориста», «не только лишь все». Хотя и примеров обратного всё же предостаточно — скажем, не так давно ушедший от нас легендарный футболист Никита Павлович Симонян успел отпраздновать своё 99-летие, а, к примеру, ныне здравствующая Зоя Борисовна Богуславская — третья и последняя жена поэта Андрея Вознесенского — в этом году отметила свой 101-й день рождения. Кому сколько отпущено… Александр Иванов прожил всего-то неполные 60 лет — но сделать успел многое, если вспоминать всё и подробно — ещё не на одну часть хватит.

А поэтому — до новых встреч, уважаемые читатели!