О жизни и творчестве пародиста Александра Александровича Иванова - 12

* * *

Не могу согласиться с тем утверждением, что «сколько людей — столько и мнений». Мнения (особенно в сети) действительно обычно разделяются, но практически всегда — ровно пополам. То есть, они делятся на сформированные положительным отношением к предмету обсуждения, собственным суждением о нём вообще — и отрицательным. Иными словами— вы заметили? — сначала мнение «вообще», а затем, уже под его влиянием, такое же суждение по любому связанному вопросу. Никогда не наоборот. И если — в нашем случае — подытожить, усреднить, сократить до смысла мнение «той», «другой» стороны, то получится примерно следующее:

А мне Иванов никогда не нравился. То есть человек, несомненно, талантливый, но то ли не имеющий что сказать, то ли очень страшащийся открыться. И действительно, пародировал он очень средних авторов, которых без этих пародий никто и не слышал.

И вообще, посмотрите, кто обычно смеется над другими: тот, кто сам сделать то же не может или не хочет. Ибо сам боится быть осмеянным.

… Без творца-созидателя нет жизни пародисту, у него нечего сказать другим из арсенала собственных мыслей, образов, метафор, рифм, штрихов и т.д. Иванов выбрал свою стезю паразитирования на таланте или бесталанности, стезю высмеивания огрехов и путей, которыми прошёл не он.

… Несомненно, Иванов был талантливым человеком. Но несомненно, также и то, что в определенный период своей литературной деятельности, он сделал ставку на пародию, поставив её самоцелью своего творчества. И вот когда это случилось, Литература России потеряла одного из своих Поэтов. Он умер раньше своей физической смерти, поддавшись популярности и невысоким вкусам массовой публики.

(источник — h t t p s : / / g u n s z i p . o r g / t o p i c / 1 0 2 / 2 5 2 5 2 3 . h t m l )

И такая тенденция имеет свойство сохраняться от обсуждения к обсуждению.

Я на эту тему уже не раз дискутировал (аргументированно) — и с неким Бурьяком, и с другими, но всякий раз … (см. выше). Так получается по «их» логике, что если после визита слесаря водопроводный кран течь не перестал, то обсуждать «откуда руки растут» у такогоспециалиста — ни-ни, он же какой ни есть профессионал, а мы, все остальные — дилетанты. Что мы можем понимать в этих «тонких» материях, правда ведь?

Или есть другие мнения?..

* * *

Марк Лисянский ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Л и с я н с к и й , _ М а р к _ С а м о й л о в и ч ) — русский советский поэт, песенник, фронтовик. Музыку к песням на его стихи писали Борис Мокроусов, АркадийОстровский, АлександраПахмутова, Оскар Фельцман, Ян Френкель,Александр Долуханян и многие другие. Песни на стихи Марка Лисянского в разные годы исполняли Владимир Трошин, Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, Эдуард Хиль, Лев Лещенко, Людмила Зыкина, Юрий Богатиков, Ансамбль имени Александрова, Евгений Беляев, Большой детский хор под управлением В. Попова. Автор слов к песне «Моя Москва» — да-да, того самого, ставшего гимном Москвы: «Дорогая моя столица / Золотая моя Москва!»

В сети творчество Марка Лисянского представлено не очень широко — из всех известных пародий Александра Иванова на его стихи, «первоисточник» мне удалось отыскать только к одной. Это напечатанное в журнале «Юность» №12 за 1973 год стихотворение «На площади Святого Марка»:

В лучах готическая арка,

Колонны в мраморном строю.

На площади Святого Марка

Я – грешный Марк – в толпе стою.

Собор уходит в сумрак ранний

Над средиземною водой,

И столики, как в ресторане,

Стоят на площади святой.

Поёт толпа, играют скрипки,

Вокруг зевак полным-полно.

Венецианские улыбки,

Венецианское вино.

У стен дворца, где только дожи

Священнодействовать могли,

Мы дружно хлопаем в ладоши

В такт песне нашенской земли.

Сметая пыль тысячелетий,

Сдувая пену облаков.

Переворачивает ветер

Страницы каменных веков.

На башне бьют часы. Суббота

Уже сдаёт свои права.

А матросня Шестого флота

Горланит пьяные слова.

Звенит на башне век двадцатый,

А под старинный этот свод

Американец фатоватый

Ночную девочку ведет.

Италия!

О, как нелепо

Все это здесь, где над водой

Твоё божественное небо

И храм на площади святой!

Святой — и грешный, Марк — и… Марк! «— Вот это совпадение! — восхитился пародист. — Вот только совпадение ли?..» И после тщательных переосмыслений антуража и сюжетной линии в № 9 журнала «Крокодил» за 1975 год появилась пародия под названием «Инцидент»:

В лучах готическая арка,

Колонны в мраморном строю.

На площади святого Марка

Я, грешный Марк, в толпе стою.

(Марк Лисянский)

Прекрасен Рим. Народу масса,

Толпа струится как река.

И вдруг я вижу Марка Красса,

Что уничтожил Спартака.

На площади святого Марка

Колонны в мраморном строю.

Мы повстречались с ним, два Марка,

Вот он идёт, а я стою.

Подумайте: такая сволочь!

Шагает, тогу теребя…

Вдруг говорит он: «Марк Самойлыч.

Ты здесь! Приветствую тебя!»

Но я сказал, держась надменно:

– От имени широких масс

Я говорю вам откровенно:

«Вы негодяй, товарищ Красс!»

Был мой удар подобен смерчу,

И Красе в бутылку не полез,

Пробормотал: «Ариведерчи,

Синьор Лисянский!» – и исчез.

О резкости не сожалею,

Да, я суров, непримирим,

С тех пор я за «Спартак» болею

И не поеду больше в Рим…

В 1968 году в «Литературной газете» № 34 Александр Иванов поделился с читателями своими мыслями по поводу следующих строк из стихотворения Марка Лисянского:

Похвалите меня, похвалите,

Мне достаточно нескольких фраз,

Я писал для себя, но поймите,

Я писал, безусловно, для вас.

Похвалите меня, похвалите!..

Свою пародию-отзыв от имени неравнодушных читателей Александр Иванов назвал «Идя навстречу»:

Нам понятно желание это,

Очень трудно его превозмочь:

И, учтя нетерпенье поэта,

будем искренне рады помочь.

Ведь не жаль на хорошее слов нам

(Строгий критик, ты нас извини),

И проблему решат, безусловно

Наши несколько фраз. Вот они:

* * * * * *

* * * * * *

* * * * * *

* * * * * *

Просто поразительно, насколько глубокие мысли можно почерпнуть, читая, казалось бы, ни на что высокоморальное не претендующие стихи. Вот взять хотя бы следующие строки Марка Лисянского:

Так шагаешь по свету

Через всю красоту.

Полюбил бы и эту,

Полюбил бы и ту.

Какая автобиография угадывается за этим четверостишием! Неизвестно, правда, раскрыл ли глубже данную тему сам поэт, а вот пародист подхватил его дерзкое начинание в «Литературной газете» № 1 за 1975 год в пародии под названием «Та и эта»:

Много женщин на свете,

Жизнь моя в суете…

То мне нравятся эти,

То мне нравятся те.

Я шагаю по свету,

Обгоняя мечту,

Вспоминаю про эту,

Забывая про ту.

Как и должно поэту,

На пути, на лету,

Забываю про эту,

Вспоминая про ту.

Многократно воспета

Мною их красота!

Впрочем, кажется, эта

Всё же лучше, чем та.

Не внимая совету,

Я лелею мечту,

Как, имея и эту,

Сохранить бы и ту!

Так шагаю по свету

Со своей маятой.

А оглянешься – нету!

Нет ни этой, ни той…

Санкт-Петербург — город особенный. В нём каждого переполняет такая объяснимая и понятная гордость за нашу историю, нашу страну, наш народ. Стоит ли удивляться тому, что в отношении поэтов — людей тончайшей душевной организации — это влияние проявляется стократ сильнее. Настолько сильнее, что из-под пера одного из них, Марка Лисянского, однажды вышливот такие строки:

… Я люблю приезжать в этот город,

И бродить, и ходить не спеша.

Снова скачет надменно и гордо

Всадник Бронзовый мимо меня.

А в Большом Драматическом горько

Плачет Лебедев в роли коня. …

Что ж, затронутая «лошадиная» тема достойна того, чтобы быть рассмотренной под более широким углом, тем более, что поэт своими стихами дал к этому прекрасный повод. Итак, 1983 год, сборник«Плоды вдохновения» и в нём — пародия, которая называется «На коне»:

Я люблю приезжать в этот город

С каждым годом сильней и сильней.

В город, воздух в котором распорот

Ржаньем всех знаменитых коней.

Я смотрю затуманенным взором,

Всё навеки запомнить дабы,

Вижу Аничков мост, на котором

Кони Клодта встают на дыбы.

Медный всадник по-прежнему скачет,

И легенды слагают о нём.

В этом городе Лебедев плачет,

В БДТ притворяясь конём.

На любую вступаю я площадь,

Вдоль проспектов гуляю седых

И себя ощущаю, как лошадь,

А порою как пара гнедых.

Здесь прохлада струится за ворот,

Конский запах волнует до слёз.

Я люблю приезжать в этот город,

Ржать, и плакать, и кушать овёс.

* * *

Лев Озеров ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / О з е р о в , _ Л е в _ А д о л ь ф о в и ч ) — русский советский поэт и переводчик, критик, литературовед. С 1943 года до последних дней жизни преподавал в Литературном институте имени А. М. Горького (то есть практически любому поэту мог с чистой совестью сказать: «Там, где вы учились…»). Выпустил более 20 прижизненных сборников.

По-своему, по-нашему чувствует Озеров и природу, и любовь, и жизнь. Он воспринял поэзию своего времени и, переплавив ее в горниле русской стихотворной традиции, избежал подражания и подделки.

Так писал о поэтическом творчестве Льва Озерова, о характере его работы Николай Асеев.

В 1968году в «Литературной газете» № 43 была напечатана пародия Александра Иванова, которую вместо «привычного» эпиграфа предваряло пояснение: «Лев Озеров. По страницам книги «Дороги новый поворот»». А назвал он свою пародию — «Дороги новый заворот»:

Пылала долина, алела малина,

Была по душе мне такая картина.

Малина алела, долина пылала.

Но было для счастья мне этого мало.

Вот арию Тоски из оперы «Тоска»

Какой-то чуваш затянул по-эстонски.

И вечер ложился, как тень Ганнибала,

Но было для счастья и этого мало!

Я шёл, размышляя о шутках Нерона,

Внезапно меня укусила ворона.

Я сел машинально под старую грушу.

И светлая радость наполнила душу.

Я понял, что близок духовно с Эразмом,

Вздохнув, улыбнулся с глубоким сарказмом,

И понял. Не сразу. Не всё. Но отчасти:

Они двуедины – страданье и счастье.

Следующая пародия упоминается не где-нибудь, а в само́й Википедии! А всё из-за того, что однажды Лев Озеров решил представить жизнь и деятельность поэта (подозреваю — собственную), как нечто априори возвышенное, безусловно отделённое от прозаической повседневности. При этом выразив свою мысль следующим образом:

Что думал, как настроен был поэт,

Как он встречал закаты и рассветы,

Навряд ли объяснит нам табурет,

Или чернильница, или штиблеты.

Мысль эта показалась пародисту чрезмерно категоричной. «— А что, если — вдруг?..»— подумал он в свою очередь. И в 1979 году, сначала в «Литературной газете» № 9, а затем и в передаче «Вокруг смеха» № 3 была явлена миру альтернативная точка зрения в виде пародии под названием «Поэт и табурет»:

Позвольте вам представиться: штиблет.

Хозяин мой во мне ходил по свету.

Мне табурет сказал, что он поэт,

Но вряд ли можно верить табурету.

Для табурета, в общем, все равны,

Он в смысле кругозора ограничен,

Людей он знает с худшей стороны,

Поэтому и столь пессимистичен.

Хозяин мой во мне встречал рассвет,

По лужам шёл по случаю ненастья,

И вдруг зарифмовал «рассвет» – «штиблет»,

Признаться, я был вне себя от счастья!

Нет, всё же он действительно поэт,

Как не воздать бесценному шедевру!

Поэта угадал в нём табурет

По одному седалищному нерву!

А как вам такое неожиданное признание Льва Озерова:

Не ведая мотива,

Не зная слов, пою.

А песнь легка на диво

И вся – про жизнь мою.

Бывают песни без слов — вокализы, вспомните хотя бы знаменитейшее «Тро-ло-ло!» Эдуарда Хиля. Трудно, но можно представить себе песню без музыки — нормальное начало работы для любого композитора-песенника. Но чтобы и без того и без другого одновременно, да ещё и «про жизнь»!.. На такое можно ответить только шуткой — и в 1980 году она появилась в «Литературной газете» № 50 в виде пародии с названием «Песня без слов»:

Без всякого мотива,

Без всяких слов пою.

И это всё на диво

Коллегам издаю.

Но вдруг один читатель

Мне прошептал, скорбя:

Когда нет слов, приятель,

Ты пой, но про себя…

* * *

Алексей Марков ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / М а р к о в , _ А л е к с е й _ Я к о в л е в и ч ) — русский поэт и переводчик, фронтовик.

Однажды в одном из стихотворений он написал следующее:

Я заклинаю вас, вернитесь

Слова нежнее лани: «длань»,

И мускулистое, как витязь,

«десница», пращурова дань!

Вернитесь милые «ланиты» –

не заменяют «щёки» вас!

И «око», что на мир открыто,

Не то же самое, что «глаз».

В ответ на это в № 50 «Литературной газеты» за 1968 год появилась, а в сборнике 1970 года «Смеясь и плача» получила развитие пародия под названием «Дань пращурам»:

Когда ужо встаю я с кресла,

Перстами мня власы в браде,

И с хрустом разминаю чресла,

Я понимаю, что и где.

Я знаю всяких слов не мало,

Как ни крути – поболе ста.

Бог знает, что рекли, бывало,

Мои сурьёзные уста.

Моё чело зело упорно,

Я в землю крепко врос, как дуб!

Пишу, как пращуры – топорно,

За око – око, зуб – за зуб.

Я возверну слова живые,

Сто кренделей* любому дам.

А если критик даст по вые,

Ему я длани не подам.

* Сто очков вперед (церковнославянск.)

Другая высказанная Алексеем Марковым мысль звучала следующим образом:

Когда бывает — наш характер

Не разглядят, недопоймут,

Дар прозорливости утратив,

Начнут поспешный пересуд…

Встань пародист на сторону поэта — пускай даже в юмористических целях — и уместно было бы ожидать появления пародии под названием «Недопонимание». Однако пародия на эти строки, напечатанная в 1968 году в сборнике «Любовь и горчица», по понятным причинам (пародист принял сторону читателей!) получила название «Переоценка»:

Я полагаю, что поспешность

Уместна лишь при ловле блох,

И утверждаю безуспешно,

Что я совсем не так уж плох.

В чём дело? Уж не в бороде ли?

С такой бородкой — хоть за плуг.

Ужели вы не разглядели

За бородой Моих заслуг?

Быть может, — недоразуменье,

Дар прозорливости губя,

Моё редчайшее уменье

Переоценивать себя?

Нет, не могу, беду накаркав,

На самого себя пенять.

Воздайте мне!

— Простите, Марков,

Позвольте вас недопонять!

И ещё одно признание поэта не обошёл стороной Александр Иванов. Причём такое, что на её фоне Анна Андреевна Ахматова с её «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда» выглядит наивной и неопытной курсисткой:

Всю ночь себя четвертовал

И вновь родился утром.

Бескомпромиссно-твёрдым стал

И молчаливо-мудрым.

К данному случаю пародист отнёсся с полным пониманием и свою пародию, вошедшую в сборник 1979 года «Пегас – не роскошь», назвал «Путь к мудрости»:

Всю ночь себя колесовал,

Расстреливал и вешал.

Я так себя разрисовал,

Что утром сам опешил.

Зато, когда наутро встал –

Совсем другое дело!

Душою за ночь мягким стал,

Где надо – затвердело.

Молчанье гордое храня,

Я сел на одеяло.

Бескомпромиссностью меня

Обратно обуяло!

И – дальше больше! – мудрость вдруг

Во мне заговорила.

И снова ахнули вокруг:

– А вот и наш мудрило!

* * *

Ярослав Смеляков ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С м е л я к о в , _ Я р о с л а в _ В а с и л ь е в и ч ) — русский советский поэт и переводчик, литературный критик. Тоже фронтовик, человек нелёгкой судьбы и в то же время — автор более 30 опубликованных стихотворных сборников, Лауреат Государственной премии СССР, член Правления Союза писателей СССР и Союза писателей РСФСР. Вольфганг Казак — немецкий славист, литературовед и переводчик в энциклопедическомтруде«Лексикон русской литературы XX века» — характеризует творчество поэта так:

Качество стихов Смелякова очень различно как в отношении их глубины, так и формы выражения… Хорошие стихи Смелякова отличаются силой и выпуклой образностью языка, плохие — дешёвой рифмованной декламацией.

Хорошие стихи в творчестве Ярослава Смелякова несомненно присутствуют. Вспомните хотя бы песню на его стихи, которую исполняли Юрий Визбор, Владимир Высоцкий, Аркадий Северный, Юрий Шевчук, а фрагмент её напевал и Владимир Басов в фильме «Я шагаю по Москве» и персонажи Иннокентия Смоктуновского и Олега Ефремова в киноленте «Берегись автомобиля»:

Если я заболею,

к врачам обращаться не стану,

Обращусь к друзьям,

(не сочтите, что это в бреду):

Постелите мне степь,

занавесьте мне окна туманом,

В изголовье поставьте

упавшую с неба звезду. …

А помните отрывок из стихотворения, который в фильме «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» вспоминают студенты в исполнении Александра Демьяненко и Натальи Селезнёвой:

Вдоль маленьких домиков белых

акация душно цветёт.

Хорошая девочка Лида

на улице Южной живёт.

. . . . . . . . . . .

В оконном стекле отражаясь,

по миру идет не спеша

хорошая девочка Лида.

Да чем же она хороша?

Спросите об этом мальчишку,

что в доме напротив живёт.

Он с именем этим ложится

и с именем этим встаёт.

Народная любовь к стихам Ярослава Смелякова даже пародистов не оставила равнодушными — в 1969 году в сборник Александра Иванова и Александра Рейжевского «…О двух концах» вошло посвящение «Ярославу Смелякову»:

Был спор на Олимпе таков:

Каков он, поэт Смеляков?

Но всех примирила Фемида: –

Хорошая девочка Лида!

А вот — ещё несколько отрывков из стихотворений Ярослава Смелякова:

… Мне очень весело теперь

бродить и думать на просторе.

Возьму пиджак, открою дверь —

и вижу Северное море.

И в том, как мальчик на дворе

свистит, я сразу отличаю

осенний ветер в сентябре

от ветра в середине мая.

Так здравствуй, мой железный быт,

литой, проверенный и звонкий.

Пусть море в чайнике кипит

и Баскунчак лежит в солонке.

* * *

… Меж тесной грязи рельсы молча лезут,

клубится пар, несётся сильный ток.

Здесь торжествуют уголь и железо,

диктаторствуют бур и молоток.

Здесь жизнь и время меряют на тонны.

Здесь лозунги орут и говорят.

Весь день стучат товарные вагоны

и паровозы свищут и трубят. …

* * *

… Я строил окопы и доты,

железо и камень тесал,

и сам я от этой работы

железным и каменным стал.

Меня — понимаете сами —

чернильным пером не убить,

двумя не прикончить штыками

и в три топора не свалить. …

* * *

… На стройке дней, непримиримо новых,

сосредоточив помыслы свои,

взыскательно мы жили и сурово,

не снисходя до слабостей любви,

Проблемы брака и вопросы пола,

боясь погрязть в мещанских мелочах,

чубатые трибуны комсомола

не поднимали в огненных речах.

И девочки железные в тетрадках,

меж точными деталями станков,

не рисовали пёрышком украдкой

воркующих влюбленно голубков …

Писал, писал поэт — о времени, как водится, и о себе. Осознавая непомерную широту его замыслов, пародист откликнулся — и в 1968 году в сборник «Любовь и горчица» им была включена пародия под названием «Эх, эпоха!»:

Не ради поголовной обработки,

не ради эстетической муры

мне нравятся гражданские обмотки,

портянки романтической поры.

Я жил тогда убого, скудно, плохо,

достаток почитал за смертный грех,

Но то была железная эпоха,

как вспомнишь это время — прямо эх…

По линии общественной нагрузки

и я трудился, не жалея сил,

по-революционному, по-русски,

вприкуску поцелуи наносил.

Теперь, конечно, жизнь пошла другая,

но пятерня по-прежнему крепка.

Я строго и талантливо строгаю

Всё то, что не обстругано пока.

Впрочем, стоит отметить, что не чурался Ярослав Смеляков и бытовых зарисовок. Одной из них стало написанное в 1967 году стихотворение «Этажерка»:

Я нынче проснулся с охотой,

весёлый и добрый с утра:

наверно, прелестное что–то

случилось со мною вчера.

И, то и другое прикинув,

я вспомнил весь день прожитой:

девчушка из недр магазина

несла этажерку домой.

Всё было не просто, однако,

ведь та этажерка была

покрыта сияющим лаком,

блистательным, как зеркала.

И в ней, задержавшись на малость,

от внешнего люда тесна,

и улица — вся — отражалась,

и вся повторялась весна.

Мне скажет какой–нибудь критик

на эти восторги в ответ:

«Подумаешь, тоже событье

нашел для потомства поэт!»

А как же! Конечно, событье.

О многом подумаешь тут,

когда в суету общежитья

свою этажерку несут.

А это уж наша забота —

такими поэтами быть,

чтоб нынче по высшему счету

стихи для неё сочинить.

Чтоб наши неглупые книжки,

когда их случится издать,

могли бы, пускай не в излишке,

на той этажерке стоять.

Возможно — сыграла роль популярность стихотворения в годы после написания, возможно — в очередной раз эксплуатируемая тема близости поэта к народу натолкнула пародиста на определённые мысли, но так или иначе в 1970 году в сборнике «Смеясь и плача» была напечатана пародия под названием «Табуретка»:

Свой стул ненадолго покинув,

пленился я сценой такой:

старушка из недр магазина

несла табуретку домой.

Ведь надо ж, из пенсии малой

сумела деньжат накопить.

Возможно, ещё занимала,

чтоб ту табуретку купить.

Я долго стоял, наблюдая,

как, бога хваля за судьбу,

тащила старушка седая

тяжелую вещь на горбу.

Теплела душа от участья,

наверно, лет семьдесят ей…

Старушка качалась от счастья,

гордясь табуреткой своей.

В том видя задачу поэта,

я начал стихи сочинять,

чтоб добрая бабушка эта

смогла их потом прочитать.

* * *

Владимир Солоухин ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С о л о у х и н , _ В л а д и м и р _ А л е к с е е в и ч ) — русский советский писатель и поэт, представитель «деревенской прозы». Да-да, тот самый, упоминаемый в 1988 году в передаче «Вокруг смеха» № 35 Александром Ивановым в прочитанном им со сцены произведении «Реквием или исповедь пародиста»:

… Бывает Ваншенкин не в духе,

Читая меня и кляня.

Владимир наш свет Солоухин –

Ох, не одобряет меня …

Что за человек он был? В 1958 годупринял участие в осуждении романа «Доктор Живаго», обвинив его автора Б. Л. Пастернака в предательстве и посоветовав ему стать эмигрантом, никому не нужным ни «там», ни «здесь». И в то же время слыл ярым монархистом и горячим сторонником восстановления Храма Христа Спасителя, как символа «возрождения русской духовности и культуры». А после смерти стал первым усопшим, чьё отпевание прошло в восстановленном храме.

А хорошим ли он был поэтом и писателем?

В начале 1960-х где-то на страницах «Литературной газеты» Владимир Солоухин поднял вопрос о возвращении в повседневное употребление обращений «сударь» и «сударыня» (общепринятое тогда «товарищ» он считал слишком официальным). Даже в телепередаче «Литературный вторник» (Ленинградское телевидение, 1966 год) на эту тему высказывался. И вот что интересно: тогда же, в 1964 году, случилось первое появление в печати стихотворения Владимира Солоухина «Волки»:

Мы — волки,

И нас

По сравненью с собаками

Мало.

Под грохот двустволки

Год от году нас

Убывало.

Мы, как на расстреле,

На землю ложились без стона.

Но мы уцелели,

Хотя и живем вне закона.

Мы — волки, нас мало,

Нас можно сказать — единицы.

Мы те же собаки,

Но мы не хотели смириться.

Вам блюдо похлёбки,

Нам проголодь в поле морозном,

Звериные тропки,

Сугробы в молчании звёздном.

Вас в избы пускают

В январские лютые стужи,

А нас окружают

Флажки роковые все туже.

Вы смотрите в щёлки,

Мы рыщем в лесу на свободе.

Вы, в сущности, — волки,

Но вы изменили породе.

Вы серыми были,

Вы смелыми были вначале.

Но вас прикормили,

И вы в сторожей измельчали.

И льстить и служить

Вы за хлебную корочку рады,

Но цепь и ошейник

Достойная ваша награда.

Дрожите в подклети,

Когда на охоту мы выйдем.

Всех больше на свете

Мы, волки, собак ненавидим.

Ну и куда же без справочника «Лексикон русской литературы XX века» (1996) немецкого слависта, литературоведа и переводчика Вольфганга Казака. В нём творчество Солоухина характеризуется так:

Стихи Солоухина были поначалу традиционными по форме, затем его лирика всё больше приближалась к прозе, он отказывался от рифмы и размера, разделяя стихи посредством синтаксических параллелей и повторений слов и частей предложения…

С учётом всего вышесказанного можно, наконец, перейти к пародии Александра Иванова. В своём первоначальном, укороченном варианте, под названием «Мы – не вы» она была напечатана в сборнике 1968 года «Любовь и горчица» (заканчиваясь словами «Они сидят на этой… На земле!»). Более полный вариант подназванием «Мы – судари» можно найти в сборнике 1970 года «Смеясь и плача»:

Мы — волки.

И нас,

По сравненью с собаками, мало

(Владимир Солоухин)

Мы — судари.

Нас мало. (Кое-где

Живут ещё пейзане и пейзанки:

Крестьяне и крестьянки — в переводе

На русский превосходный наш язык;

Его мы забываем постепенно,

Переходя на чуждые наречья,

Которых я и знать-то не хочу.)

«Пардон», «месье», «мадам», «оревуар»,

«Ду ю спик инглиш», «ай лав ю», «май бэби»...

Тьфу, паразиты!

Впору выть по-волчьи,

Зубами скрежетать

От этой дряни.

На чём,

Хочу я вас спросить,

Сидят

Все истинно народные таланты?

Они сидят на этой...

На земле!

Да. Судари мои, не так живём…

Не так сопим,

Не той ноздрёю дышим.

Лишь я один, просёлками труся

На жалкой кляче («Волга» у меня.

Не могут «Чайку» выделить, собаки!),

Живу среди народа.

И народ

Мне «здравствуйте» с почтеньем говорит.

Я, правда, отвечать не успеваю –

Всё размышляю

О народной доле.

Повесть «Чёрные доски» (1968) посвящена русским иконам. С начала 1960-х Владимир Солоухин начал ратовать за бережное отношение и внимание к иконам, собирать их, и даже стал специалистом по истолкованию и технике иконописи (позже, в 1982 году, был подвергнут нападкам в печати за «заигрывание с боженькой»). Эта повесть и стала побудительным мотивом к появлению в сборнике 1972 года «Не своим голосом» пародии под названием «Обряд»:

Чтобы обряд свершить,

Не торопитесь.

Тут главное, конечно, подготовка.

Учтите, это вам не блох ловить.

Вы сразу же, немедля поезжайте

В забытую глухую деревушку,

Купите в церкви старую икону

(Попу скажите, дескать, для науки!).

Затем в столицу мигом возвращайтесь

И тут же начинайте колдовать.

Икону аккуратно положите

На что-нибудь (ну, скажем, на газету;

Годится «Труд», «Вечерняя Москва»),

Потом протрите, смажьте гуталином

(Так она будет выглядеть древнее),

На стену прикрепите рядом с лаптем

(Без лаптя нынче интерьер немыслим;

Он, так же как портрет Хемингуэя,

Свидетель вашей близости к культуре).

И, помолясь (не раньше!), начинайте

Таинственный процесс стихосложенья.

Бог в помощь, сударь мой!

Доставалось от пародиста и авторам прозаических произведений. Владимиру Солоухину, в частности, за повесть «Приговор (лирический репортаж)», опубликованный в № 1 журнала «Москва» за 1975 год. Повесть, конечно, надо прочесть, ну или хотя бы прочесть отзывы на неё, коих бессчётное множество в сети. О «качестве» её свидетельствует уже хотя бы то, что пародия на неё под названием «Обжалованию подлежит» появилась не далее, как в том же 1975 году – в № 6 журнала «Юность». Она даже была предварена… эпиграфом (но — не строками из самой повести):

Страдал Гаврила от гангрены,

Гаврила от гангрены слёг…

Никифор Ляпис (Трубецкой)

Всё началось с того, что проездом из Олепина в Париж был я на приеме у видного священнослужителя.

Услышав мою фамилию, он благосклонно сказал: «Христос с тобою!» – кивнул, пригубил рюмочку коньяка и откушал ложечку икорки.

Но в этот незабываемый для меня момент я вдруг почувствовал легкую ущемленную боль. Придя домой, я поднял ногу и спустил трусы (вернее, сначала спустил трусы, а потом поднял ногу). Сантиметрах в пяти ниже… и сантиметрах в трех правее… я увидел крохотный бугорочек.

Естественно, я тотчас (месяца через два) сел в машину, включил зажигание (опять кольнуло), отжал сцепление (слегка заныло) и дал газ (боль отдалась в пояснице).

…Светило было старое. Оно долго прилаживало слуховой аппарат, потом слушало мои сбивчивые объяснения, затем минут сорок искало очки и бинокль, потом вяло мяло пергаментными пальцами мой бугорок и наконец сказало:

– Э-гм.

Итак, приговор вынесен! Значит, я обречён! Меня не будет! Конечно, я предполагал, что рано или поздно это произойдет. Но почему именно я и так рано? Беру наугад знаменитые имена. Франс – 80, Гете – 83, Чуковский – 83, Тагор – 80, Толстой (Лев) – 82, Шоу – 94, Джамбул – 99.

Главное, что меня угнетало, – это огромное количество незавершённых дел.

Надо начать и кончить два романа, повесть и три рассказа (стихи не в счёт). Посадить и вырастить хотя бы корней 500 яблонь и груш. Взять со сберкнижки немножко денег (они как раз у меня кончились) и посмотреть у какой-то бабки икону якобы XIV века. Надо свести счёты с врачами нашей ведомственной поликлиники, которые ничего не понимают ни в литературе, ни в медицине и лечат всех писателей только от геморроя (но ведь не все писатели сидят; некоторые пишут стоя и даже лёжа). И, наконец, заказать в Литфонде путевки в Коктебель на август и, огорчив старую семью, осчастливить мою молодую и прекрасную Еву, к которой раньше все относились плохо, зло, жестоко, потребительски (а я превыше всего ставлю духовное начало).

Интеллигентные кавказцы на «Волгах», взглянув на неё, превращались в баранов за баранкой. Но Ева, будучи белой женщиной, предпочитала волосатым грудям и цитрусам интеллект и антоновку…

…В конце концов выяснилось, что светило потухло, совершив последнюю в своей жизни ошибку (я был здоров, как молодой конь).

Если бы я был верующим, а не членом СП СССР, то, подложив домотканый коврик (чтобы не портить брюки), встал бы на колени перед иконой XIV века (10 000 на международном рынке коллекционеров) и сказал бы:

– Благодарю, господи!

Не найти, пожалуй, такого поэта, который в своём творчестве обошёл бы тему любви. О ней писали по-разному — но вот в 1952 году из-под пера Владимира Солоухина вышло нечто выбивающееся из общего ряда:

Итак, любовь. Она ли не воспета,

Любви ль в веках не воздано своё!

Влюблённые великие поэты

«Сильна, как смерть» твердили про неё.

К тому добавить можно очень мало,

Но я сказал бы, робость прогоня:

«- Когда бы жить любовь не помогала,

Когда б сильней не делала меня,

Когда б любовь мне солнце с неба стёрла,

Чтоб стали дни туманней и мрачней,

Хватило б силы взять ее за горло

И задушить. И не писать о ней!»

Стоит ли удивляться тому, что в этот раз Александр Иванов проявил чрезвычайные терпение и обстоятельность — лишь в 1979 году в сборнике «Пегас – не роскошь» увидела свет пародия с названием «Компромисс»:

…Когда б любовь мне солнце с неба стёрла,

Чтоб стали дни туманней и мрачней,

Хватило б силы взять её за горло

И задушить. И не писать о ней.

(Владимир Солоухин)

Итак, любовь. Восторг души и тела.

Источник вдохновенья, наконец!

И всё ж был прав неистовый Отелло:

«Молилась ли ты на ночь?..» И – конец.

И у меня случилось так. Подпёрло.

Она сильна как смерть. Но я сильней.

Хватило б силы взять её за горло

И задушить. И не писать о ней!

Но, полиставши Уголовный кодекс,

Сообразил, что и любовь права.

И плюнул я тогда на этот комплекс.

И я свободен. И любовь жива.

Ну и, конечно же, не мог творец такого масштаба уклониться от эпиграмматических стрел. Одну из первых эпиграмм на Владимира Солоухина Александр Иванов и Александр Рейжевский поместили в сборник 1969 года «…О двух концах»:

Он немалых успехов достиг,

Популярен в читательском

племени,

Но рождается белый стих,

Когда мыслей больше,

чем времени

кОтОрОе

неОбхОдимО

для пОдыскания

хОть скОлькО-нибудь

пОдхОдящей

рифмы.

1975 год, сборник Александра Иванова «Откуда что…» — и вновь эпиграмма:

Писал из Русского музея

И взволновать сумел страну.

Хотя за ним не вся Расея,

Как говорили в старину.

Не заставил себя долго ожидать и третий подход — он был сделан в 1976 году на страницах журнала «Аврора» № 12:

Когда бы увидал его Рублёв,

Разув глаза, он стал смотреть бы в оба,

И пригласил позировать его бы

Не меньше, чем за тысячу рублёв…

* * *

Николай Старшинов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С т а р ш и н о в , _ Н и к о л а й _ К о н с т а н т и н о в и ч ) — русский советский поэт, переводчик и редактор, фронтовик. Первый муж поэтессы Юлии Друниной — если это кому-то покажется интересным.

Неоднократно Николай Старшинов в своём творчестве обращался к темам необычным, возвышенным — задумывался, как говорится, о вечном. Ну, помните — «Не позволяй душе лениться / Чтоб воду в ступе не толочь…» и вот это вот всё. Непростые размышления поэта, приправленные в то же время изрядной долей юмора, однажды вылились в строки стихотворения, названного им «Притча о потерянной душе». Которое было напечатано в № 6 журнала «Молодая гвардия» за 1964 год:

Ну, а всё-таки я, видимо, старею.

Вот ещёнемного вытяну и — ша!..

Израсходуется словно батарея,

Эта самая… которая душа.

Не останется ни капельки заряда

И на час один — не то чтобы на год.

И окажется, что вовсе ей не надо

Никаких таких ни пенсий и ни льгот.

У каких тогда врачей пойдёшь лечиться? —

Ведь души́ не заряжают доктора…

Ну, уж ежели такое приключится,

Пожелайте мне ни пуха ни пера!

Я отправлюсь по обочине дороги,

Опрокинутыми листьями шурша.

И увижу, как едва волочит ноги

Потерявшая заряд моя душа.

Но, по-моему, она чего-то крутит, —

Не у лени ли находится в плену?..

Я берёзовый тогда сломаю прутик

И вовсю ее подхлёстывать начну!

По дороге, по дороге, по дороге,

Поначалу не особенно спеша...

И как будто у нее резвеют ноги,

И как будто веселей идёт душа.

Что-то есть в ней от былой её походки.

Вот она уже летит под стать коню!..

Я тогда её от северной Чукотки

Аж до самой южной Кушки прогоню.

Всё быстрее, всё быстрее, всё быстрее!..

Я и сам бегу, ногами семеня.

Заряжается душа, как батарея,

Начинает обходить она меня.

Вот уже и я за ней не поспеваю,

И совсем другую песенку пою:

"Погоди, душа, уж больно ты живая,

Понимаешь, дорогая, отстаю".

А она такую выскажет идею:

"Уж не знаю, как свалить твою беду.

Я же с каждым километром молодею,

Понимаешь, заряжаюсь на ходу!"

И, наверное, почувствую тогда я,

Что в меня,

Могучей силою дыша,

Вновь вселилась молодая-молодая

И заряженная на сто лет душа!

В настоящее время текст данного стихотворения в сети можно найти в основном по изданию «Николай Старшинов. Избранное: Стихотворения и поэмы» (издательство «Художественная литература», 1980 год). В нём, по-видимому, текст претерпел некие изменения (возможно, юмора всё-таки оказалось с перебором) — и в итоге остались не все строки, выбранные в своё время Александром Ивановым в качестве эпиграфа к пародии. «Своё время» — это 1968 год, когда в сборнике «Любовь и горчица» была напечатана пародия под названием «Жужжание»:

Ну, а всё-таки я, видимо, старею,

Вот ещё немного вытяну — и ша!..

Израсходуется, словно батарея,

Эта самая... которая душа.

. . . . . . . . . .

«...Разрядилась, дорогая? Так динамо,

Так, пожалуйста, динамо покрути!»

(Николай Старшинов)

Уж не знаю, что такое там случилось,

Но приходится признать, как ни крути:

Что-то вся моя система отключилась

И упало напряжение в сети.

Появились угрожающие факты,

Получается ну прямо ерунда:

То ли где-то разошлись мои контакты,

То ли где-то оголились провода.

Собираюсь написать стихи в газетку

Про такую неминучую беду.

Только вилкой, только вилкою в розетку,

Извините, всё никак не попаду.

Тока нету, значит, толку тоже нету.

Я последними словами исхожу...

Подкрутите, братцы, что-нибудь поэту,

И тогда я ещё малость пожужжу!

В антологию «Лирика 50-х годов», вышедшую из печати в 1978 году, составителями было включено стихотворение Николая Старшинова «На выставке собак»:

На выставке в парке за низкой оградой

Собаки построены, как для парада.

Вот грозный бульдог. О, звериная зависть!

Он злобно рычит, на других огрызаясь.

И смотрит хозяин начальственно строго.

И сам он немного похож на бульдога.

Он сам бы решительно бросился в драку.

Видать, по характеру выбрал собаку.

Вот пудель мохнатый и полная тётя

Идут, как бойцы наихудшие в роте.

И пёс, и хозяйка добры чрезвычайно.

И смотрят на мир они оба печально.

И каждый подумает с первого взгляда:

Совсем не годятся они для парада.

А эта гражданка худая-худая,

Идет, как цветок, на ходу увядая.

Малютку собачку японскую тащит.

Собачка дрожит и глазёнки таращит.

Глядит на прохожих, пронзительно лая:

- Я злая, смотрите, какая я злая!

За низкой оградой на выставке в парке

Бульдоги и доги, болонки, овчарки.

Я замер. Смотрю.

Сам с собою толкую:

И мне бы собаку!

Но только какую?

И снова пародист рискнул развить мысль, почти вскользь обозначенную поэтом. Какую? Ответ на этот вопрос даёт пародия из сборника 1989 года «Реплики в сборе», которая называется «Писательские собаки»:

Я замер. Смотрю.

Сам с собою толкую:

И мне бы собаку!

Но только какую?

(Николай Старшинов. «На выставке собак»)

Какие писатели стали,

Однако!

У каждого есть

Непременно собака.

Хозяин гуляет с собакой.

И что же?

Собаки всегда

На хозяев похожи.

Вот шествует автор

Огромных романов.

С ним рядом шагает

Чета доберманов.

Любимец Литфонда

Солидно и строго

Ведет за собою

Красавца бульдога.

Ползёт поэтесса,

Толстуха и плакса

За ней ковыляет

Облезлая такса.

Вот – в жанре работающий

Детективном,

С немецкой овчаркой

И лбом дефективным.

А вот и писатель,

Увенчанный славой.

Знакомясь со всеми,

Гуляет с легавой.

Поэт, в чьих стишках

Ковырялись мы в школе.

Конечно,

С ним нервная, хитрая колли.

Сибирский писатель,

Живущий в столице.

С ним лайка сибирская.

Есть чем гордиться!

А этот не пишет.

С трибун не слезая,

Он резвый оратор.

С ним рядом – борзая.

Поэт, много лет

Одурманенный хмелем,

Один не дойдёт.

Вышел со спаниелем.

Идёт критикесса,

Хозяйка терьера.

Он служит давно

Для её интерьера…

Смотрю я на это

И очень тоскую.

Куплю обязательно…

Свинку морскую!

Что ж, какие писатели — такие и собаки… или — наоборот?

* * *

Евгений Винокуров ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / В и н о к у р о в , _ Е в г е н и й _ М и х а й л о в и ч ) — русский советский поэт, переводчик и педагог, фронтовик. «… Серёжка с Малой Бронной / И Витька с Моховой…» — одним этим стихотворением он уже запомнился навсегда. Будучи заведующим отделом поэзии журнала «Новый мир» не боялся публиковать ни дерзких Ахмадулину и Коржавина, ни отсидевших Заболоцкого и Смелякова. В сети можно встретить такие слова о нём — «…человек и поэт с незапятнанной репутацией». А ещё его имя вспоминают в числе первых советских эротических поэтов. Очевидно, что не заинтересовать своим творчеством пародистов у него не было ни единого шанса. Да даже отдельный пародист — Александр Иванов — обращал на него внимание не единожды.

Вот, например, какие строки из двух безымянных стихотворений, написанных поэтом в 1962 году...

Не ради буйств! Не плакали. Не пели.

Сидели мы не разжимая рта,

Прислушиваясь, как гуляет в теле

По жилам золотая теплота.

Нам выдавали по сто грамм, бывало.

Я ложкой брал заледеневший суп.

Меня когда-то стопка согревала,

Как на́ плечи наброшенный тулуп!

Охваченный всемирной теплотою,

В кругу забывших холод горемык

Я был обманут водкою простою

Всего на миг.

О, этот лживый миг!

Валили лес, идущий на стропила.

Спиною жались к стынущим кострам,

Прислушиваясь, как внутри бродила

Отмеренная честно

сотня грамм.

* * *

Порой в гостях за чашкой чая,

Вращая ложечкой лимон,

Я вздрогну,

втайне ощущая

Мир вечности, полёт времен.

И чую, где-то по орбитам

Мы в беспредельности летим.

О, если б воспарить над бытом,

Подняться бы,

восстать над ним!

И выйти на вселенский стрежень,

И в беспредельности кружить,

Где в воздухе, что так разрежен,

Нельзя дышать,

но можно жить.

… смогли послужить эпиграфом к пародии, вошедшей в сборник 1968 года «Любовь и горчица», под названием «Сапог и мирозданье»:

Нам выдавали по сто грамм, бывало…

…

Я вздрогну,

втайне ощущая

Мир вечности, полёт времён.

(Евгений Винокуров)

Нам выдавали по сто грамм, бывало.

Мне от природы маловато ста…

Занюхаешь портянкой — горя мало,

Всю ночь плюёшь с дощатого моста.

Теперь не то. Скучаю на «гражданке».

И вместо водки чай цейлонский пью.

На всякий случай берегу портянки,

Пишу, пою и книги издаю.

Я не пророк, но странное созданье,

Поем, посплю и говорю: «Эге!»

И к мысли прихожу, что мирозданье —

В моём почти музейном сапоге!

Фронтовое военное прошлое — оно может быть и такое… На неизвестное (мне, пока) стихотворение Евгения Винокурова, посвящённое, вероятно, воспоминаниям об армейских буднях, Александр Иванов ответил пародией (без эпиграфа!) «Воспоминание», напечатанной в сборнике 1970 года «Смеясь и плача»:

Кто только мне команд не отдавал!

Ефрейторы, сержанты и старшины.

Я рот от изумленья разевал,

Стремясь проникнуть в сущность матерщины.

Проник! Она проста, как колесо,

Но тайный смысл бесспорно в ней заложен.

Мир разложил на части Пикассо,

Но он ещё не полностью обложен.

Мне плохо: не сумел и я пока.

Культура не давала отличиться.

Художник, воспитай ученика,

Чтоб было у кого потом учиться!

Ещё два стихотворения из написанного Евгением Винокуровым в 1964 году — первое из них озаглавлено «Я», второе осталось без названия — в представлении пародиста стали неким минициклом, развивающим заданную изначально тему:

«Я»

Есть слово «я». И нету в том худого,

Что я решил его произнести.

Оно во мне. Я с детства это слово,

Как после травмы, позабыл почти.

Оно идет из глубины, оттуда,

Чтоб словно нефть высоко к небу бить.

Оно — экзема. Нет смертельный зуда —

Стремления самим собою быть.

Я слышу дальний голос…

Смело к краю

Я подхожу, к порогу темноты,

И свешиваюсь вниз и вопрошаю:

— Кто это там?

Он отвечает: —Ты!

Но обречён я был бы на молчанье,

Когда вокруг бы не были друзья,

Отец и мать, жена, однополчане,

Попутчики.

«Мы» состоит из «я».

Есть слово «я». Оно во тьме недаром

К небытию испытывает злость…

Оно во мне. Оно одним ударом

В меня по шляпку вбито, словно гвоздь.

* * *

Я человек. Прошу, меня любите.

А вот мои два глаза. Изнутри

Они освещены. И всяк в своей орбите.

А вот мой нос. Готов держать пари:

Я человек, я богу равен ликом.

Вот он. Вот я. Никто не отличит!

То рот в улыбке. То разодран криком.

То сигарета изо рта торчит.

Я человек. И только лишь за это

Любить прошу. И я живу, храня

Внутри на дне, во тьме крупицу света…

Я человек. Прошу любить меня.

Первая публикация пародии состоялась в журнале «Крокодил» № 19 за 1972 год под названием «Я о себе». Во второй и последующих публикациях было, по-видимому, решено «не усложнять» и пародия печаталась с характерным названием «Я» — для лучшего соответствия первоисточнику:

Есть слово «я». И нету в том худого,

Что я решил его произнести.

. . . . . . . . . . .

А вот мои два глаза. Изнутри

Они освещёны. И всяк в своей орбите.

А вот мой нос. Готов держать пари:

Я человек, я богу равен ликом.

Вот он. Вот я. Никто не отличит!

(Евгений Винокуров)

Есть слово «я». О нет, я не всеяден.

Оно во мне! В нём суть и жизнь моя.

Я – вещь в себе. И вне себя. Я жаден

До всех, кто осознал значенье «я».

Куда я ни пойду — себя встречаю,

Я сам с собой переплетен в судьбе.

Цитирую, вникаю, изучаю

Себя!

Себе!

Собою!

О себе!

Вот я. Вот нос. И рот. Глаза. Вот ушки.

Чем я не бог? И, бережно храня

Меня в душе,

две тёмные старушки

Перекрестились, глядя на меня.

Я бодрствую. Я сплю. Я снедь вкушаю.

Я — центр и пуп земного бытия.

– А это кто? – себя я вопрошаю.

И сам себе я отвечаю: – Я!

Я озарился мыслью вдохновенной:

Бог – это я! Мир без меня – ничто!

Я – это я! – я сообщил вселенной.

Вселенная сказала: – Ну и что?

И ещё одна пародия на стихотворение Евгения Винокурова, не имеющая эпиграфа, что затрудняет поиски «первоисточника» для неё. Напечатанная в 1972 году в сборнике «Не своим голосом» она выглядит так, будто вышла из-под пера упоминавшейся уже Беллы Ахмадулиной и называется «Клопус вульгарис»:

Его приход

Потряс меня, как электрический разряд!

Он двигался, ритмично шевеля

Усами.

Он приоткрыл завесу

Над глубочайшей тайной мирозданья.

Его пути лекальная кривая

Дышала благородным донкихотством,

Архитектоника

Напоминала купол храма Ники.

Безумец, современный Герострат,

Он шёл на смерть! Ему была чужда

Слепая иерархия природы.

Молебствия, сказал бы я, достойна

Патетика героики его,

А может быть, героика патетики,

Что тоже

Красиво, хоть и не совсем понятно.

И в тот же миг

Я левою рукой схватил перо, а правой

Надавил!! И запах коньяка

Потряс,

Ожег меня,

Как греческий огонь!

Ну, отвечайте,

Не профанация ли это –

Назвать живое, мыслящее тело

«Клопус вульгарис»?!

Вот видите,

Как много может дать

Простое созерцанье

Обыкновенного клопа.

Переходим от просто бытовых зарисовок к любовной лирике. Помните — «… его имя вспоминают в числе первых советских эротических поэтов». Следующий пример был взят Александром Ивановым в качестве эпиграфа к пародии:

С детских лет и мне завет завещан

скромности. Его я берегу…

Но я видел раздеванье женщин

на крутом рассветном берегу.

Пародия была напечатана в альманахе «День поэзии» 1974 года и прочитана со сцены и с голубых экранов в передача «Вокруг смеха» № 11 в 1981 году. И (да!) называется эта пародия «Обзор»:

Бесконечной скромностью увенчан,

в размышленьях проводящий дни,

наблюдал я раздеванье женщин,

не нарочно – боже сохрани!

Небосвод безбрежен был и ясен,

вжавшись в землю, я лежал за пнём,

притаившись. Был обзор прекрасен,

слава богу, дело было днём.

Весь сосредоточен, как дневальный,

я сумел подметить, что хотел:

Эллипсообразны и овальны

впадины и выпуклости тел!

Искупались… Волосы намокли.

Высохли. Оделись. Я лежу.

Хорошо, что с детства без бинокля

я гулять на речку не хожу!

Теперь должен сказать честно — то, что хочу сделать сейчас, я мог бы сделать и раньше, но долго сдерживался. Практически любая пародия Александра Иванова на творчество Евгения Винокурова может похвастаться длинным… списком переизданий. И для следующей пародии я всё-таки этот список приведу — тем более, что в очередной раз ничего не могу рассказать о стихотворении, давшем ему строки в качестве эпиграфа. Итак:

1979 год – сборник «Пегас – не роскошь»

1980 год – альманах «День поэзии»

1983 год – сборник «Плоды вдохновения»

1989 год – сборник «Реплики в сборе»

2000 год – сборник «Ямбом по хорею»

2004 год – сборник «Красная Пашечка и другие»

2006 год – «Антология сатиры и юмора России XX века. Т.46. Александр Иванов»

Речь здесь идёт о пародии, которая предварена эпиграфом

Я видел раз в простом кафе нарпита

Как человек корпел над холодцом

Трагическую маску Эврипида

Напоминая сумрачным лицом.

(Евгений Винокуров)

… и называется «В плену ассоциаций»:

Я видел, как под ливнем кошка мокла,

Хотел поймать её, но не поймал…

Она напоминала мне Софокла,

Но почему его – не понимал.

Я видел, как из зарослей укропа

Навстречу мне однажды вылез крот,

Разительно напомнивший Эзопа

И древний, как Гомер и Геродот.

А раз видал, как с кружкою Эсмарха

Старушка из аптеки шла к метро.

Она напоминала мне Плутарха,

Вольтера, Острового и Дидро.

Я мог бы продолжать. Но почему-то

Не захотел… Я шницель уминал,

Сообразив – но поздно! – что кому-то

Кого-то же и я напоминал!

Как вы уже поняли, не любовью и эротикой едиными… В 1977 году из-под пера Евгения Винокурова вышло вот такое (безымянное) стихотворение:

Бросил пить человек.

Ну и что ж! Завязал…

Не войдёт он вовек

в переполненный зал,

не пригубит пивка,

не махнет стопаря,

не подымет рука

рюмку, в дымке паря!

Из вагона на миг

утром, полуодет,

не рванет напрямик

в станционный буфет.

И, с похмелья солов

и постыдно небрит

он от жалостных слов

не заплачет навзрыд.

Где шумят алкаши

в зале между колонн

тайну трудной души

не поведает он.

И в тоске по себе

ночью хмурой такой

к водосточной трубе

не прижмется щекой!..

Он вернулся к уму,

он прогнал эту муть...

Он не даст никому

внутрь себя заглянуть!

Сам страдая от извечного человеческого«недуга», Александр Иванов всё же находил возможности подшучивать над ним. Одну из таких возможностей он использовал в 1983 году, публикуя на страницах «Литературной газеты» № 32 пародию под названием «Завязка с развязкой»:

Бросил пить человек.

Ну и что ж! Завязал…

Не войдёт он вовек

в переполненный зал,

не пригубит пивка,

не махнет стопаря,

не поднимет рука

рюмку,

в дымке паря!..

(Евгений Винокуров)

Неизбывнее мук

не бывает вовек…

Так случается вдруг:

бросит пить человек!

Он уже не войдёт

в переполненный зал…

Огорчится народ:

«Вот беда… Завязал!»

Но ведь то не навек…

День пройдёт. Два пройдёт.

Снова – слаб человек! –

в ресторан он войдёт,

а верней, не войдет,

а вползёт в дымный зал…

Улыбнется народ,

говоря: «Развязал!..»

* * *

Алексей Заурих ( h t t p s : / / y g a s h a e - z v e z d u . l i v e j o u r n a l . c o m / 4 6 0 7 1 9 . h t m l ? y s c l i d = m n 5 u p 6 k z g 4 7 1 2 6 8 6 4 4 2 ) — ныне почти забытый советский поэт, переводчик. В сети о нём можно найти «Умер в сорок два года, оставив после себя несколько неплохих стихотворений» — и одновременно с этим «Он был из тех негромких лириков, без которых наш поэтический цех не полон». Каков он лирик — посмотрим далее, а вот как человека его достаточно характеризует цитата из книги Бориса Леонова «История советской литературы. Воспоминания современника» (2008):

«Однажды он заявил сокурсникам, что в Поволжье у него тяжело заболела матушка. Друзья собрали ему солидную по тем временам сумму. Поблагодарив, он помчался к тяжело заболевшей маме…

Надобно же было случиться, что буквально через неделю к его товарищам приехали друзья с Кавказа и между прочим сообщили, что встретили в Сочи на пляже Зауриха с белокурой пассией. Все стало ясно: Лёшка их надул. И на чём? На самом святом. Месть последовала незамедлительно…

В одно прекрасное утро, когда жизнь на сочинском пляже только начиналась и среди ее зачинателей были Заурих с пассией, к ним подошли двое мужчин в костюмах и вежливо попросили Алексея оставить ненадолго свою подругу, одеться и пройтись с ними.

Через некоторое время они оказались в местном отделении КГБ.

В кабинете, куда препроводили Зауриха, ему предъявили телеграмму следующего содержания: «Баронство подтвердилось. Вас ждёт наследство. Сообщите возможность вылета Бонн».

Естественно начались вопросы по существу сообщенных в телеграмме данных. Заурих что-то невнятное отвечал. Всё это заставило сотрудников сообщить, что очередным, рейсом он будет отправлен в Москву. А за спутницу пусть не беспокоится…

Всё, конечно, разъяснилось и благополучно завершилось.

Но обман друзей стоил Алексею Зауриху немало треволнений.»

Две известных мне пародии Александра Иванова на творчество Алексея Зауриха эпиграфов не содержат. Что наводит на мысль — поэт узнаваем и без них. Стихи, которые я смог прочесть в альманахах «Поэзия» за разные годы, подтверждают — узнаваем. Поэтому — сразу перейду к пародиям.

Первая из них была напечатана в 1968 году в сборнике «Любовь и горчица» под названием «Работёнка»:

Утром

подымаюсь

спозаранку

Лёгкий, как бельё.

Заедаю свежую баранку

Дыркой от неё.

А позднее через дырку эту

Плюс через окно

Вижу, как и свойственно поэту,

Детское кино…

На носу сверкает капля пота.

Это ничего.

Печь стихи – хорошая работа!

Было б из чего…

Вторая пародия посвящена тем (достаточно многочисленным) стихотворениям Алексея Зауриха, в которых поэтически раскрываются его трудовые будни в должности почтальона. Опубликована она была в 1972 году в сборнике «Не своим голосом», а называлась — «Сердце, полное бумаг»:

Работа на почте.

Рассвет.

Этажи.

Я нёс пробуждение в сонные души.

И, словно цветные – в окне – витражи,

Горели мои

вдохновенные уши.

Мне мало платили,

но я не хотел

Работы другой,

заявляю железно.

Я так восхитительно-крупно потел,

Себя ощутив

молодым и полезным.

В одном переулке,

в заветном окне,

Девчонка знакомая мне улыбалась,

Мечтая всю ночь напролет обо мне…

Недаром же мне

постоянно

икалось!

Меня уважали,

кормили треской,

На кухню пускали,

поили бульоном…

А ныне сижу,

напевая с тоской:

«Когда я на почте служил…

почтальоном!»

* * *

Игорь Кобзев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / К о б з е в , _ И г о р ь _ И в а н о в и ч _ ( п о э т ) ) — русский советский поэт, литературный критик, публицист и общественный деятель, фронтовик.

По воспоминаниям литератора Бенедикта Сарнова (Б. Сарнов, «Зачем считать дольники у Игоря Кобзева?», журнал «Вопросы литературы» № 3 2003 года):

… В Литературном институте, где я учился, ниже всех наших институтских поэтов котировался именно он — наш комсомольский вожак, Игорь Кобзев. На верхней же ступени этой нашей внутриинститутской поэтической иерархии стоял /Наум/ Мандель (будущий Коржавин). Борис Слуцкий в связи с этим предложил тогда такую формулу измерения поэтической силы: «Один мандель = сто кобзей».

Кобзев прошёл длинный «путь» — от «Всё, что Счастьем зовётся, / Всё, чем век наш украшен, — / Знаю, вызвали к жизни / Руки Партии нашей…» до «Велесовой книги» и идеи «посягательства христианской религии на «русскую душу», уничтожения языческих духовных ценностей с целью порабощения «русичей» и ослабления их воли к сопротивлению захватчикам».

Вот это вам ничего не напоминает — «Мне бы жизнь твою как киноплёнку, / Прокрутить лет на восемь назад. / Чтоб была ты тонкою девчонкой, / Чистой-чистой как весенний сад» ? Это Кобзев. Припев песни, правда, сочинения другого автора.

У Александра Иванова Игорь Кобзев стоял на особом счету. Во первых, трудно припомнить имя, более часто упоминаемое им (в качестве, очевидно, некоего «эталона» для сравнения) в пародиях и посвящениях другим поэтам:

Приснилось мне,

Что я один поэт,

Ни Кобзева,

Ни Лермонтова нет…

(«Подражание Николаю Доризо» (Николаю Доризо))

… Что-то игорекобзево, эдуардоасадово.

Что-то евгениальное, что-то под Эф туше!

(«Поэза тринадцатая» (Игорю Северянину))

… В России читатель культурен,

Читатель у нас с головой.

Он чует, где Чуев, где Урин,

Где Кобзев, а где Островой…

(«Стихи о поэтах» (Брониславу Кежуну))

Покамест Пушкин есть и Блок,

литература нас врачует.

Литература нам не впрок,

покамест Кобзев есть и Чуев…

(«Покамест я…» (Станиславу Куняеву))

… Пускай не Дудин.

Он большой поэт

и, говорят, бывает в Эрмитаже.

Но неужели я не Кобзев даже?

Ведь дальше никого уже и нет!..

(«О ранних и поздних стихах» (Олегу Шестинскому))

… Но туча уплыла вослед за тучею,

И снова чист и ярок горизонт.

Вот облака поменьше, но бегучие –

Поделков, Чуев, Кобзев, Доризо…

(«Парад бессмертных» (Игорю Ляпину) - один из вариантов)

Всё едино? Нет, не всё едино:

Хорь не корь. Конец не середина.

Семга не сапог. Балет не драма.

Кобзев не Кобзон. Валет не дама…

(«Ода всякой всячине» (Новелле Матвеевой))

Во-вторых некоторые его (Игоря Кобзева) «фирменные» приёмы сами просятся в пародию. Судите сами:

Что ты ждешь у моря, северянка?

Что ты зря глядишь в морскую даль?

Холодней полярного сиянья

Плещется в глазах твоих печаль.

(«У моря»)

Все струны стиснула печаль,

Не ждать от них веселой речи,

Уносят гусли мысли вдаль,

К далеким дням счастливой встречи…

(«Лесная сказка»)

… Не в силах сердце девичье

Томиться взаперти.

Оно трепещет, бедное,

Гнетет его печаль.

Оно, как птица пленная,

Из клетки рвется в даль…

(«Опять сады кудрявятся…»)

Не надо ныть «о серых буднях»

И ублажать свою печаль,

А надо просто взять этюдник –

И ехать в степи, в синь и в даль…

(«Художнику»)

Ещё больше намёков на эти самые приёмы содержится в сборнике 1968 года «Любовь и горчица» — в пародии под названием «Письмо тебе»:

Мне, признаться, не даёт покоя

Свежий образ – «голубая даль».

Даль, которая моей рукою

Чудненько рифмуется с «печаль».

…Днём и ночью ты танцуешь твисты

С риском поскользнуться и упасть.

Твисты любят империалисты,

Как посмела

Ты так низко пасть?!

Для чего меня ты ожидала

В агитпункте, справа за углом?

Для чего ты диамат сдавала,

Начерталку и металлолом?!

Кто тебя возьмет – такую! – в жены?

Кто тебя полюбит насовсем?

Кто-нибудь, возможно, из пижонов,

Но никак не член

ВЛКСМ!..

С любовной лирикой Игоря Кобзева — ещё интереснее. В № 44 газеты «Литературная Россия» за 1965 год впервые была опубликована пародия Александра Иванова «Московский нарцисс»:

Вовеки не поймут меня мещане…

Под сердцем перлы лирики храня,

Та женщина

С красивыми плечами

Влюбилась опрометчиво в меня.

Фиалково смеявшиеся губы…

Жасминово сиявшая нога…

Вполне запломбиро́ванные зубы

Сверкали, как… ну как их? –

Жемчуга!

Я с ней сидел.

Благоухало лето.

На языке вертелось слово «тэк-с».

Я затирал подошвою штиблета

Под лавку подтекающий подтекст.

Мещанам не понять таких страданий!

Им не добраться до таких вершин.

…Но почему я понял с опозданьем,

Насколько романтичен крепдешин!

Ещё одна пародия на стихи Игоря Кобзева впервые прозвучала на выпущеной в 1974 году пластинке-гиганте «Клуб 12 стульев» «Литературной газеты»», но здесь я возьму на себя смелость ОЧЕНЬ длинно процитировать выступление самого́ мэтра на творческом вечере в МИЭТе, записанное неизвестными энтузиастами в 1980 году и широко распространённое в сети:

… Меня пугает обилие стихотворной продукции, которая сейчас разливается. Я не говорю о том, что издаётся, печатается — Бог знает сколько! Когда я прихожу в журнал «Юность» — а я там иногда печатаюсь — я захожу в отдел поэзии, где у меня работают друзья, и спрашиваю: «Ну, сколько в этом месяце?» Они только устало машут руками. Отдел поэзии журнала «Юность» в среднем в месяц получает до 150 килограмм стихов… Полтора центнера стихов в месяц! Я иногда просматриваю эту продукцию. Самое интересное, что это можно печатать. Это грамотно, пристойно, … там и солнышко есть, там и гражданские какие-то мотивы, и Родина, понимаете, «синь — Россия» — всё нормально, всё хорошо! Но это — стихотворчество. Опасность в этом есть какая — в этом обилии, в этом разливанном море стихотворной продукции может утонуть крупица истинной поэзии, тем более, что граница между стихотворчеством и поэзией, в общем, довольно расплывчата. Вот такие интересные вещи происходят. Всеобщая грамотность обернулась одной из своих отрицательных сторон.

И вот сейчас я предлагаю вашему вниманию пародию на одного такого стихотворца, причём, стихотворца не талантливого, а воинствующего такого... но профессионал, ничего не сделаешь, 30 лет пишет по крайней мере… И что самое плохое — что этот поэт пользуется известной популярностью и любовью, особенно в старших классах любят его. Сам видел его стихи переписанные в тетрадочки. Это Игорь Кобзев. Это примерно такой поэт асадовского, плана. Пишет он такую же ерунду, как и его более старший товарищ. … О чём пишут Эдуард Асадов, и Игорь Кобзев, и некоторые их последователи? Они призывают молодёжь быть порядочной. … Девушка должна быть скромной, не позволять молодому человеку ничего лишнего до того, как их отношения будут зарегистрированы и скреплены. Призывают не обижать животных, не бросать их на произвол судьбы. … О том, что женщин нельзя обижать, замахиваться на них руками, бить их по голове… В общем, по существу возразить нечего. Поэтому их и издают — считается, что человек-то призывает к хорошему! Не распутничать, не изменять в браке и так далее, и так далее. А вот опасность здесь, довольно откровенная, состоит в том, что человек — юный особенно, юный читатель, неокрепшая душа — проникшись пафосом этой так называемой поэзии асадовско-кобзевской и приняв её за настоящую — а это примитивно, это пошло, это на убогом художественном, если можно говорить о вообще художественном, уровне сделано — и человек, проникнувшись этой псевдо-поэзией, может уже никогда на протяжении всей своей короткой человеческой жизни не оценить, и не понять, и не подойти к Пушкину. Потому что Асадов и Пушкин — это, знаете, как гений и злодейство — две вещи несовместные. … То есть, Пушкин для этого человека может остаться закрытым поэтом, а человек, в котором нет Пушкина, смею вас уверить, это — калека. Я и сам к Пушкину не сразу подошёл. Хотя я читал его с детства и в юности... мне Пушкина заслонял Лермонтов. Тоже гениальный, великий, замечательный поэт, но с годами всё стало на своё место. Пушкин занял своё первое единственное и неповторимое место.

Ну, вернёмся, ладно, … Давайте всё-таки — Кобзев. Тем более, что он человек воинствующий. Он человек, так сказать, со шпагой в руке и он пытается ещё навязать свои морально-этические шоры. Хотя против морали кто может возражать? Лет 30 тому назад Игорь Кобзев писал обращаясь к девушке:

Я бы даже птицей обернулся,

Я бы пел звонче́й, чем соловьи!

Не целуйся, слышишь, не целуйся!

Не целуйся, слышишь, без любви!

Прошли годы, призыв видимо не был услышан, потому что жизнь многообразнее намного, чем все эти рекомендации зарифмованные, и поэт начал уже накаляться немножко, злиться, и он решил воевать, воевать, воевать на этом фронте до последней капли крови. Он решил унизить и обидеть мужчин современных за то, что мы какие-то не такие, и написал удивительные стихи. Удивительно главным образом в них только то, как это можно было напечатать в книге. Вот где тут был редактор —это мне непонятно совершенно?! Вот отрывок:

Ну так чем же мужчину проверить:

Юбкой? Брюками? Краской ТЭЖЭ?

Или тем лишь, что ходите в двери,

Где написано «эМ», а не «Же»!..

Наконец, прошли ещё годы, поэт совсем ослаб, изнемог, так сказать, в неравной борьбе. И у него вырвалось поразительное признание, тоже уму непостижимо, как это можно себе позволить. Он воскликнул ещё в одном стихотворении, явно имею в виду себя:

Ах, если б я любил людей поменьше.

Мне не было б так в жизни тяжело.

Смотри, какой человеколюбивый! Вот за всё за это — сразу, оптом — была написана пародия под названием «Мужчина на проверке»:

Все мои беды из-за альтруизма,

Из-за наивной веры в красоту.

Я подорвал две трети организма,

Воюя против зла за доброту.

Девчонка без любви поцеловалась

И глазками кокетливо косит.

Я видел это! Сердце оборвалось

И с той поры на ниточке висит.

Не оборвите ниточку, злодеи!

Я хоть и рыцарь, но не юн уже…

Не опошляйте голубой идеи

О чистой дружбе между «эМ» и «Же»!

Люблю людей.

Люблю мужчин и женщин,

Детей и стариков, и даже тёщ.

Ах, если б я любил людей поменьше,

Я не был бы так бледен, зол и тощ...

Я в брюки не засовываю руки,

Рукам я с детства воли не даю.

Я на мужчинах уважаю брюки,

На девушках лишь юбки признаю.

Я телом и душою чист, поверьте,

Держусь лишь на моральном багаже.

Я бyду в «М» ходить до самой смерти,

Хотя меня и посылают в «Ж»...

Конец цитаты. Лучше классика — не скажешь!

* * *

Борис Куликов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / К у л и к о в , _ Б о р и с _ Н и к о л а е в и ч ) — русский советский поэт и прозаик.

В антологию «День поэзии» 1963 года вошло его безымянное стихотворение:

Кулак мудрее смысла здравого?

А я скажу -

Кулак дурак.

И виноватого

И правого,

Не разбирая, бьет кулак.

Кулак сильнее смысла здравого?

А я скажу -

Кулак слабак.

Не телом,

А душою слабого

Лишь может одолеть кулак.

Но жизнь кулак не отменила

И подсказала мне сама:

Быть за союз

Ума исилы

И против —

Силы без ума.

«Добро должно быть с кулаками…» - сказал, как отрезал, кто-то другой. Не стал многословить и пародист, включив в сборник 1968 года «Любовь и горчица» краткую пародию «Кулаки и дураки»:

Но жизнь кулак не отменила

И подсказала мне сама:

Быть за союз

Ума и силы

И против —

Силы без ума.

(Борис Куликов)

Мои стихи — вот это сила!

Меня, поэзию мою

Недавно

Критика побила,

А завтра

Я её побью!

Я — мудрый лирик с кулаками.

Но подскажи мне,

Жизнь, сама:

Что надо делать

С дураками,

Поскольку —

Горе без ума!

С четверостишием, послужившим эпиграфом к следующей пародии Александра Иванова — целая детективная история. В солидном и уважаемом издании «Литературная Россия» 27.05.2021 был опубликован материал «Ни славы нет, ни денег нет (Неизвестное письмо Рубцова на фотографии Бориса Примерова)» автора Владимира Борисенко (г. Минск, республика Беларусь). Вот его начало:

… Недавно в своём богатом литературном архиве нашёл состарившийся бледно-голубой пузатенький конверт. В нём – три фотографии рано ушедшего из жизни любимого мною поэта Бориса Примерова.

… На оборотной стороне одной из трёх упомянутых выше фотографий Примерова – письмо Николая Рубцова … :

«Дорогой Борис! … написал много новых стихов. Одно из них:

Живу в обшарпанной квартире,

Ни славы нет,

Ни денег нет,

Зато, быть может, в целом мире

Лишь я – единственный поэт.

Посвятил Б. Примерову

Целую, Борис. Пиши. …».

В чём тут детектив, спросите вы? Да в том, что ещё в 1983 году в журнале «Юность» № 6 была напечатана пародия Александра Иванова «Догадка», предварённая следующим эпиграфом:

Живу в обшарпанной квартире.

Ни денег нет, ни славы нет.

Зато, быть может, в целом мире

Лишь я – единственный поэт.

(Борис Куликов)

Смех — смехом, ладно, мол, спутал пародист, с кем не бывает, но… Пародию эту он также читал в передаче «Вокруг смеха», 1984 год, № 23, а затем включил в сборник 1989 года«Реплики в сборе». А после смерти мэтра она же была напечатана в сборниках «Ямбом по хорею» (2000) и «Красная Пашечка и другие» (2004). Кстати, пора уж нам её прочесть:

Я одарённый был ребёнок,

Подрос, окреп, но, как назло,

Несчастлив я,

и мне с пелёнок

Ужасно в жизни не везло.

Болел то свинкою,

то гриппом,

Мог в одночасье помереть.

Я так обтерхан и задрипан,

Что страшно на меня смотреть!

Живу в обшарпанном жилище,

Скрипят полы,

в стене – дыра.

Уж я не говорю о пище –

Ем из помойного ведра.

Со славой вообще проруха,

А славы так хотелось мне!

Талант мой и величье духа

Пока известны

лишь жене…

Зато, быть может, в целом мире

Лишь я – единственный поэт!

А если нет, тогда сатире

Дарю догадку,

как сюжет.

Согласно воспоминаниям поэта Кирилла Ковальджи в ответ на его претензию — якобы при цитировании строк в эпиграфе пародии Александр Иванов допустил ошибку — пародист хлёстко отрезал: «— Я — никогда не ошибаюсь!»

И, знаете, ему я верю.

* * *

Михаил Луконин ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Л у к о н и н , _ М и х а и л _ К у з ь м и ч ) — русский советский поэт, журналист, военный корреспондент. За своё творчество удостаивался Сталинской премии второй степени (1949) и Государственной премии СССР (1973), однако Вольфганг Казак в своём «Лексиконе русской литературы XX века» находит необходимым написать следующее:

Временами стихи Луконина напоминают о В. В. Маяковском из-за графической разбивки строк. Его любовная лирика иногда обнаруживает поэтическую силу, но ей не хватает ритма. Даже в сталинские времена хвалили скорее замыслы произведений Луконина, чем их исполнение; позднее советские критики писали об его беспомощности, недостатке концентрации и искусственной усложнённости.

И — как иллюстрация этих слов — пародия Александра Иванова, опубликованная в 1968 году в сборнике «Любовь и горчица». Опубликована без эпиграфа — иллюстрация всё же — и названа «Разговор по душам»:

Так было.

Где,

не помню.

Кто,

не знаю.

— Приду, — я говорил. —

Я слышу вас

и всё

В порядке.

Помни!

Как же так,

родная?!..

— Я не могу!

— Моги!

Под ложечкой

сосёт…

— Алло!

— Целую!

— Ваньку не валяй!

Люблю!

— Кого?

— Тебя!

— Куда же вы пропали?

Без вас я —

ноль!

С тобою — два нуля!!

— Вы,

дядя,

явно

не туда

попали!

В напечатанном в 1957 году сборнике «Стихи 1956 года» (все его прямые наследники и потомки получили статус альманаха и название «День поэзии») было опубликовано стихотворение Михаила Луконина «В новогоднюю ночь»:

Вы представляете,

у меня уже старость была —

отсталость,

забывчивость,

чопорность

и усталость,

Она морщины на сердце плела,

моя почтенная

скоропостижная старость.

Мне начинало нравиться даже,

я даже гордился тайком:

уже не ругают,

кормят протертою кашкой…

Был и красивым и умным я стариком?

Нет, не скажу.

Был обыкновеннейшим старикашкой…

Просили не волноваться, отдохновеньем маня,

подчеркнуто вежливо, бережно уважали.

И под руки поддерживали меня,

когда в президиум

церемонно сажали.

Я начал подумывать,

что старость

удобней, чем то,

что молодостью зовут

и что связано с болью

неизвестности,

с поисками,

с сильно потертым пальто,

с непризнанием,

с неразделенной любовью.

Я сначала блаженствовал,

но потом неожиданно стал замечать,

что завистников у меня не осталось,

хотя бы для виду.

А враги мои почему-то стали молчать.

В эту минуту

я почувствовал

неслыханную обиду.

Я мягкие руки отстранил в этот миг,

встал

и ушел из президиума,

задыхаясь от жажды,

и пошел, и пошел.

И в сердце внезапно возник

тот самый огонь,

что полыхал не однажды.

Враги мои и завистники увязались со мной.

Деньги перевелись. И пальто прохудилось.

Я снова не знаю, как надо писать.

И в гостиной одной

уже принимать меня отказались!

Скажите на милость!

Я распрямился, почувствовал силу плеча,

хрустнул руками, спружинил спиной

и – помчался,

не разбирая дороги,

ничего не боясь,

над собой хохоча.

Так и иду я теперь,

спотыкаясь от счастья.

Мне совсем неизвестно,

что сделаю я,

что найду.

Ничего еще нет у меня,

кроме жажды полета.

Предчувствую радости и предвижу беду,

в сердце растет откровенное новое что-то.

Чувствую, как молодею,

худею лицом,

злею, ревнивею и, словно ветер, крепчаю.

Жизнь свою

переворачиваю

обратным концом

по направлению к юности,

понимаете? —

прямо к началу!

На это невероятное по своей мощи признание Александр Иванов откликнулся в 1975 году пародией, напечатанной в сборнике «Откуда что…» под названием «Возрождение»:

Чувствую, как молодею,

худею лицом,

злею, ревнивею и, словно ветер, крепчаю.

Жизнь свою

переворачиваю

обратным концом…

(Михаил Луконин)

Вы представляете,

что-то со мной происходит,

друзья,

встаю,

одеяло отпихиваю,

и мороз пробирает по коже,

к зеркалу тыркаюсь: вроде бы я,

а, обратно, как будто не я,

вроде бы вьюноша,

на меня отдаленно похожий!

Чувствую, как молодею,

смеюсь, заливаюсь,

пускаю слезу,

злею, юнею,

влюблею, ревнивею,

встаю с петухами,

вновь, как и раньше, эти… ну как их?.. пальцы

сосу и грызу

и говорить начинаю,

извиняюсь за выражение,

стихами.

Иду с просветленным,

как после хорошей бани,

лицом,

музу встречаю

и млею,

как жених, увидавший невесту…

Жизнь свою

переворачиваю

обратным концом

и тем же самым концом

по тому же самому месту!..

Обратили внимание на последнюю строку? А ведь это старорусская пословица, приведённая, правда, в усечённом варианте. А в полном — пословица начинается словами «Как ударишь, так и получишь – …»

В общем, даже при простом рассмотрении внешнего вида стихотворений Михаила Луконина, становятся очевидны истоки эпиграммы, которую в сборник 1969 года «…О двух концах» включили соавторы Александр Иванов и Александр Рейжевский:

Когда б одна его строка

На чью-то голову упала,

Поэту бы наверняка

За это здорово попало.

* * *

Новелла Матвеева ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / М а т в е е в а , _ Н о в е л л а _ Н и к о л а е в н а ) — советская и российская поэтесса, прозаик, переводчица, бард, драматург, литературовед. Работала, судя по Википедии, много и плодотворно. Александр Иванов даже упомянул её имя, наряду с прочими, в пародии «Стихи о поэтах» на произведения поэта Бронислава Кежуна:

…Идёт богатырь Маяковский,

Изданий Есенина ждут.

Ошанин идёт, Матусовский,

Новеллу Матвееву чтут. …

Вполне можно принять за положительную оценку результатов работы. Наверное. Но вот как-то раз в журнале «Смена» № 5 за 1964 год, внимание пародиста привлекло следующее восьмистишие без названия:

Остановлюсь в конце земной дороги,

Зажгу огонь на голом берегу

И, вспомнив неоконченные строки.

Все эти строки бережно сожгу.

Не отравляй большую бочку — вечность —

И ложкой недопетого, певец;

В законченном созданье — бесконечность.

В созданье неоконченном — конец.

Кстати, на сайте epizodyspace.ru эти стихи помещены в раздел «Песни космического века». Александр Иванов ответил на эти высказанные вслух мысли в сборнике 1968 года «Любовь и горчица» пародией под названием «Разумный поступок»:

Не жди конца. Кто знает, мало ль, много ль

Осталось дней. Здоровье береги.

Добудь огонь и, как великий Гоголь,

Ты тоже свою рукопись сожги.

И, облегчив дорожные котомки,

Иди навстречу радостной судьбе.

Поступок твой оценят лишь потомки

И благодарность вынесут тебе.

В общем, «Не писал стихов — и не пиши…» в другой редакции.

Другое стихотворение Новеллы Матвеевой краткостью предыдущего не отличается, хотя так же, как и предыдущее, является песней и даже имеет собственное название — «Окно»:

Окно открыто в сад весенний и дневной.

Блеск подоконника разглажен тишиной.

Толчками, точками — в окно влетают пчёлы…

В нём гибко сцеплены жасмин, горошек, мак…

От пламенности дня в глазах весёлый мрак —

Секунда слабости весёлой.

До красных кирпичей дотронулся вьюнок,

Как тонкое жабо до грубых красных щёк.

В тени камней стены еще дымится влага…

Окно не высоко, и есть упор для ног,

А там — прогретый путь и долгий день для шага.

Как странно между тем, что птицы не поют!

Слышны лишь редкие отрывистые фразы…

Многозначительный таинственный уют.

Лишь сыплется труха, где птицы гнезда вьют,

И тушью полночи свой полдень пишут вязы.

На запертый сарай в заброшенном углу

Роняет бузина отравленные розы…

Там, на кирпичном (или каменном) полу

Сарая — призраки, настроивши пилу,

Танцуют, дёргая друг друга за полу…

Но в жарком блеске дня смешны мне их угрозы!

…Повсюду лёгкий скрип, шуршанье и возня:

Тень птицы на траве — живая закорючка…

Из прутьев свежести, из тайны и огня

Дневные тени птиц плетут корзину Дня.

Тень птицы трудится, не глядя на меня…

Что ей поручено? Дно, стенка или ручка?

Где я? В каком конце их сети золотой?

В каком углу весны? В каком краю корзинки?

…Мне дятел бросил кисть из тушечницы хвои…

И странно воспарил над общей пестротой

Воздушною чертой бумажный змей тропинки.

Всё, всёмне нравится! Шуршанье по верхам,

В траве — ломти́коры, лесных жуков коврижки,

Перемещенье птиц, как в лавке опахал.

И низкий свет кустов, где вспархиваний вспышки.

Смешались весело понятья в голове…

Не хочется гадать и думать над вещами.

Плывут виденья дня по светлой мураве,

Над ними бабочки — где по три, где по две…

А в чаще Ночь и День меняются плащами.

Первая редакция этого стихотворения была написана в 1957 году, а первая публикация его окончательной редакции состоялась в июньском номере «Литературной газеты» 1972 года. Ну а в 1975 году, в сборник «Откуда что…» Александром Ивановым была включена пародия на него под названием «Окно в мир»:

Повсюду – лёгкий скрип, шуршанье и возня…

Тень птицы на траве – живая закорючка…

. . . . . . . . . . .

Всё, всё мне нравится! Мерцанье по верхам,

В траве – ломти коры, лесных жуков коврижки…

. . . . . . . . . . .

Блуждают призраки по утренней траве,

Над ними – бабочки; где по три, где по две…

(Новелла Матвеева. «Окно»)

Мне всё ласкает взор – стрекозки и жучки,

Букашки с рожками, козявки, червячки,

Сошлись в душе моей комарики и мошки,

Живут во мне своей интимной жизнью блошки…

Вот резво выбежал

из щёлки таракан,

Он лапками сучит, смешны его усишки.

Он среди всех один как грозный великан,

Тот, о котором я прочла в какой-то книжке.

Вот розовенький весь змеится червячок,

На изумрудной ветке тонко пикнет птичка,

Тюк – нету червячка. Казалось, пустячок,

А всё имеет смысл. Всё тонко, поэтично!

Всё, всё мне нравится! Всё радует до слёз.

Листочек съела тля, листочек бедный чахнет…

Солидный муравей пыхтит как паровоз…

Серьёзный черный жук залез (пардон!) в навоз,

Я не люблю навоз – он очень дурно пахнет…

Коровка божья спит на птичьем гуане,

Две точки черные как кляксы на спине…

Вся гамма чувств во мне – боль, радость, укоризна…

Нет, что ни говори, вполне подвластны мне

Все тайны сюсюреализма…

Следующая пародия Александра Иванова эпиграфом не предварена, поэтому «первоисточник» для неё определить нелегко. Однако по содержанию на эту роль достаточно неплохо могло бы подойти безымянное стихотворение (и опять же — песня) Новеллы Матвеевой, которое впервые появилось в книге её стихов «Избранное», изданной в 1986 году:

Я не с листа писала на листок,

Я не из книги в книгу заносила,

Но знаю: книга — жизненный исток.

Пресс Гутенберга — жизненная сила.

Я на рембовском «Пьяном корабле»

В цитатный порт ни разу не являлась.

Но я «литературностью» Рабле,

Я «книжностью» Эразма вдохновлялась.

«Оторваны» мои учителя

От «гущи жизни» — как никто на свете!

Гомера ворошат чего-то для,

За тогу римлян держатся, как дети…

Смешно сказать! Им слышится из книг

Такой же — человеческий! — язык.

Возвышенно написано, философски… Пародия же, о которой идёт речь, появилась в 1989 году в сборнике «Осколки диалектики» под названием «Листок» с подзаголовком — «Сонет»:

Давайте поглядим на фиговый листок.

Он неуместен здесь, как вьюга в Верхней Вольте.

Ведь то, что за листком, по существу, – исток,

Коль в это вдуматься! Зачем он тут, позвольте?

Казалось бы, к чему скрывают естество,

И верно ль полагать его сугубо личным?

Не хочется себе представить существо,

Способное считать всё это неприличным.

Как смею думать я, завидовать грешно.

Ваятелю совсем завидовать смешно.

Сие мотай на ус и ты, художник-график.

Что говорить, коль мир условностей жесток,

И, глядя сквозь очки на фиговый листок,

Не столь наивен будь, не спрашивай: а на фиг?

А в 1972 году Новелла Матвеева написала ещё более экстравагантное (или — одиозное?) стихотворение, которое получило первоначально ещё более экстра… — ну, вы поняли! — название «Трюизмы». Не поленился. Заглянул в Википедию:

Трюи́зм (также труизм (фр. truisme, от англ. true «верный, правильный») — общеизвестная, избитая истина, банальность. Трюизмом называют что-то самоочевидное большинству людей, что упоминается лишь как напоминание либо как риторическое или литературное высказывание.

Публикация этого стихотворения случилась в альманахе «Поэзия» 1978 года, но уже под названием — нет, не «Банальности», как можно было подумать — «Ода различиям» (!):

Всё едино? Нет, не всё едино,

Пламя, например, отнюдь не льдина.

Плут о благе ближних не радетель.

А насилие — не добродетель.

Всё едино? Нет, не всё едино:

Ум — не глупость. Край — не середина.

Столб фонарный веселей простого.

Пушкин одарённее Хвостова.

Всё едино? Нет, не всё едино:

Детский самокат не гильотина.

Есть Большой, есть Маленький, есть Средний

Человек. (И Средний — есть последний!)

Всё едино? Нет, не всё едино

(И «Майн Кампф» — не шутка Насреддина);

Малый да Большой — едины станут,

Среднего — и тросом не притянут!

Всё едино? Нет, не всё едино:

Волк не голубь. Жаба не сардина.

О единстве бухенвальдской печи

С Красотой — не может быть и речи.

Всё едино? Нет, не всё едино!

Нет, не всё сжевать должна скотина;

Разобраться прежде должен гений

В некоторой разнице явлений.

Всё едино? Нет, не всё едино;

В рощах нет повторного листочка!

Потому что если «всё едино»,

Значит — «всё дозволено». И точка.

Пародия на это стихотворение — с попыткой ещё более глобальных обобщений — была опубликована в сборнике 1989 года «Реплики в сборе» под названием «Ода всякой всячине»:

Всё едино? Нет, не всё едино:

Пламя, например, отнюдь не льдина…

. . . . . . . . . . .

Всё едино? Нет, не всё едино:

Детский самокат не гильотина…

. . . . . . . . . . .

Всё едино? Нет, не всё едино.

Волк не голубь. Жаба не сардина…

(Новелла Матвеева)

Всё едино? Нет, не всё едино:

Хорь не корь. Конец не середина.

Сёмга не сапог. Балет не драма.

Кобзев не Кобзон. Валет не дама.

Всё едино? Нет, не всё едино:

Соль не соло. Утка не Ундина.

Хвост не хобот. Басня не новелла.

И Новелла, например, не Белла.

Всё едино? Нет, не всё едино:

Бутерброд с икрой не Буратино.

Где-то я об этом говорила:

Сок не сук. Горилка не горилла.

Всё едино? Нет, не всё едино.

И ночной сосуд не концертино.

Кот не повар. Чепчик не чернила.

Что и с чем ещё я не сравнила?

Всё едино? Нет, не всё едино.

Мне сказали: что за чертовщина?

Шпроты в масле не ребёнок в люльке,

Быть поэтом – не играть в бирюльки…

Итоговую же оценку творчества поэтессы пародист дал в эпиграмме «Новелле Матвеевой», напечатанной впервые в журнале «Юность» № 12 за 1970 год:

Мы у сказок все во власти.

Долго будут сниться мне

Невсамделишние страсти

В невзаправдашней стране.

* * *

А как вам такое имя, встречающееся среди «клиентуры» Александра Иванова — Сергей Михалков! А что — поэт, как говорится, не из последних, придирки к тому, что пародист «копается» в творениях малоизвестных и почти совсем неизвестных поэтов, отметаются «на раз»! Кто не знает дядю Стёпу… то есть, Сергея Михалкова ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / М и х а л к о в , _ С е р г е й _ В л а д и м и р о в и ч ) — советского и российского писателя, поэта, драматурга, публициста, баснописца, переводчика, сценариста, общественного деятеля, военного корреспондента, участника Великой Отечественной войны, соавтора (наряду с Эль-Регистаном) текста государственного гимна СССР и автором текста гимна современной России?!

Наибольшую известность Михалкову принесли его произведения для детей. Одним из них является стихотворение «Как старик корову продавал», которое входило в книгу поэта «Для больших и маленьких» (1944):

На рынке корову старик продавал,

Никто за корову цены не давал.

Хоть многим была коровёнка нужна,

Но, видно, не нравилась людям она.

— Хозяин, продашь нам корову свою?

— Продам. Я с утра с ней на рынке стою!

— Не много ли просишь, старик, за неё?

— Да где наживаться! Вернуть бы своё!

— Уж больно твоя коровёнка худа!

— Болеет, проклятая. Прямо беда!

— А много ль корова даёт молока?

— Да мы молока не видали пока…

Весь день на базаре старик торговал,

Никто за корову цены не давал.

Один паренёк пожалел старика:

— Папаша, рука у тебя нелегка!

Я возле коровы твоей постою,

Авось продадим мы скотину твою.

Идёт покупатель с тугим кошельком,

И вот уж торгуется он с пареньком;

— Корову продашь?

— Покупай, коль богат.

Корова, гляди, не корова, а клад!

— Да так ли! Уж выглядит больно худой!

— Не очень жирна, но хороший удой.

— А много ль корова даёт молока?

— Не выдоишь за день — устанет рука.

Старик посмотрел на корову свою:

— Зачем я, Бурёнка, тебя продаю?

Корову свою не продам никому —

Такая скотина нужна самому!

Своей пародии-шутке, вошедшей в сборник 1968 года «Любовь и горчица», Александр Иванов дал название «Поэт и козёл»:

На рынке корову старик продавал.

Никто за корову цены не давал.

. . . . . . . . . . .

– А много ль корова даёт молока?

– Да мы молока не видали пока…

(Сергей Михалков)

Поэт на базаре козла продавал.

Козёл, паразит, молока не давал.

Доил он козла – аж устала рука.

Козёл всё равно не давал молока.

Поэту козла надоело доить.

Хотел он сначала его удавить.

А после решил: загоню дурака

И в магазине куплю молока!

Ещё одна пародия на стихи Сергея Михалкова была написана Александром Ивановым уже в постперестроечные времена. Новая жизнь, новые ценности, новые стихи… Отголоски тогдашних околополитических баталий и внутренней горечи по безвозвратно ушедшей эпохе явственно ощущаются в строках из стихотворения поэта:

… И справа, и слева, и прямо,

И рядом, и там вдалеке –

Реклама. Реклама. Реклама.

И вся на чужом языке.

Видимо, политические взгляды поэта и пародиста не совпали, поскольку на эти строки Александр Иванов откликнулся следующей пародией, опубликованной в одном из последних прижизненных сборников «Пародии и эпиграммы» (1995) под названием «Драма, или я хочу домой»:

Разыграна жуткая драма,

Повеситься впору, запить.

Реклама. Реклама. Реклама.

Всё можно свободно купить.

Везде магазины, базары,

И это доступно, и то.

Товары. Товары. Товары.

Такого не помнит никто.

А как было раньше прекрасно,

Допущенных ждал лимузин.

А дальше всё просто и ясно:

Пожалуйте в спецмагазин.

Продумано всё шито-крыто,

Приятно душе и уму.

Для номенклатуры – корыто,

Низы – на подножном корму.

Добром поминаешь игривость

Идеологических клизм…

Вот это была справедливость,

Вот это был социализм!

К цековскому старому дому

Уже не придётся спешить.

Всё ныне доступно любому…

Ей-Богу, не хочется жить.

С прижизненного пьедестала

Пришлось, к сожаленью, слезать.

Опоры надёжной не стало

И некому … лизать.

Тоскуют, привыкши к веригам,

И функционер, и поэт.

Вы нас позовите, мы мигом,

Но нет покупателей, нет…

Ну и эпиграммы — куда ж в данном случае без них?! Ещё в сборнике 1969 года «…О двух концах» эпиграммой на Сергея Михалкова отметился «творческий тандем» Александр Иванов — Александр Рейжевский:

Наблюдается ясно

В жанрах метаморфоза:

Что ни пьеса – то басня,

Что ни басня – то проза.

Наиболее же известной (к тому же прочитанной в 1982 году со сцены в передаче «Вокруг смеха» № 14) является эпиграмма Александра Иванова «Сергею Михалкову» из сборника 1978 года «Красная Пашечка»:

Шёл трамвай десятый номер

По Бульварному кольцу.

Мимо ехал на машине

Сам писатель Михалков.

* * *

Вот на этом пока и разрешите… — нет, не закончить, а ненадолго прерваться. Наследие мэтра содержит ещё многие страницы, способные порадовать любителей и ценителей, поэтому — не прощаюсь, до новых встреч!