noaris

О жизни и творчестве пародиста Александра Александровича Иванова - 10

* * *

Текущий 2026 год — год юбилеев. Одного — радостного, другого — печального. 90 лет назад — 9 декабря 1936 года — родился, а 30 лет назад — 13 июня 1996 года ушёл из жизни всесоюзный «Сан Саныч» — поэт, пародист, сатирик Александр Иванов. Нам, живущим, оставил он великое множество эпиграмм и пародий, и поныне вызывающих открытые улыбки и искренний радостный смех.

Добрая тебе память, поэт!

* * *

Татьяна Реброва ( h t t p s : / / l a i d i n e n . r u / b i o g r a f i j a - t a t j a n y — r e b r o v o j / ? y s c l i d = m j 8 h 5 3 b 4 z n 5 2 2 9 7 2 0 1 3 ). С Википедией как-то не задалось, хотя различных публикаций в сети предостаточно. Владимир Солоухин, к примеру, в своё время писал:

… её стихи… национальны в самом лучшем смысле этого слова, … не потому, что в стихах встречаются это уж как бы запетое словечко «Русь», рябины да берёзы, кони да сани, а потому что в них растворено нечто такое, что делает их русскими, только русскими и никакими больше.

Статья в № 38 «Литературной газеты» за 2014 год так и вообще начинается с фразы «Татьяна Реброва, бесспорно, один из самых заметных поэтов своего поколения».

А вот один из образцов творчества поэтессы:

Светят звёзды над родимым кровом.

Тучи рваные,

как дым,

быстры.

Будто бы на поле Куликовом

Наше войско разожгло костры.

Обтрепался мой подол холщовый.

Потускнело серебро серёг.

Их до свадьбы муж мой непутёвый

У себя за пазухой берёг.

Да откликнись, друг ты мой любезный!

То не у твоих ли впалых щёк

Освещён костром,

как адской бездной,

Беззащитный поздний василёк?!

Господи,

спаси их и помилуй!

Думает о пахоте отец,

Чуя,

как впотьмах с веселой силой

Роет землю жаркий жеребец.

И отцу, и милому — обоим

Песню колыбельную в ту ночь

хоть напоследок,

перед боем,

Спеть успела как жена и дочь.

А потом,

как только сшиблись рати,

Сразу — и вдова, и сирота.

Жаль,

что не оставил мне дитяти

Мой мужик в те горькие лета.

Выращу березу —

как затеплю

Перед ликом родины свечу.

И соседского мальца

за нашу землю

С недругами драться научу.

Для своей пародии «Безвозмездность» Александр Иванов в качестве эпиграфа разглядел как бы некую последовательность в суждениях поэтессы на тему трудностей женской судьбы:

Жаль, что не оставил мне дитяти

Мой мужик в те горькие лета.

. . . . . . . . . . .

Друг мой возлюбленный,

ты-то хоть вспомнишь,

Как я тебя безвозмездно любила!

(Татьяна Реброва)

Где оно, бабье нелёгкое счастье,

Знает о том только ночь да подушка.

Витязь явился ко мне в одночасье

И прошептал мне на белое ушко:

«Я не зову вас, любезная, замуж,

Но и скрывать свои чувства не стану-с.

Если меня вы полюбите,

я уж,

Как говорится,

в долгу не останусь…»

Я промолчала, но стала прекрасна.

Он – стал особенно нежен и кроток,

Тихо добавив: «Тревога напрасна,

Я не оставлю вам

деток-сироток…»

Поколебавшись, решила я: ладно!

Смело ему всё, что надо, вручила…

Друг мой,

тебя я любила бесплатно,

Но за стихи

гонорар получила!

Помните горничную Адель из оперетты «Летучая мышь»?

"…Я согласна за самое-самое маленькое жалование играть самые-самые большие роли. ...каждое утро я представляю себе, что я кого-нибудь представляю. То я - Дорина, то я - Джульетта. А сегодня утром я вытирала пыль как Орлеанская девственница!"

Примерно такие же симптомы разглядел Александр Иванов в другом стихотворении Татьяны Ребровой и поставил точный диагноз — «Многоликость» — в одноимённой пародии, вошедшей в сборник 1983 года «Плоды вдохновения»:

Ты думаешь – Джульетта?

Это я.

Я говорю.

Поверь, всё доказали

В той драме у Шекспира, где моя

Печаль была в начале той печали.

То Маргарита, думаешь, поёт?

То я пою.

(Татьяна Реброва)

Мне не понятна холодность твоя…

Во мне сошлись

все небыли и были.

Я – это я.

Но я – не только я.

Во мне живут

все те, кто раньше были.

Ведь это мною очарован мир,

Ведь это мне,

сыграв на фортепьяно,

Провинциальных барышень кумир

Сказал:

«Ужель та самая Татьяна?»

Да, это я.

Мы с ней слились в одно,

В одно лицо…

Но если б только это!

Ведь я ещё – Изольда и Манон,

Коробочка, Офелия, Джульетта.

Ту драму,

не Шекспира, а мою

Сыграть

не хватит целого театра.

Я – Маргарита.

Это я пою.

Ты не шути со мной.

Я – Клеопатра!

И сам Печорин,

отдавая честь,

Сказал мне: «Мадемуазель Реброва!

Я, видит бог, не знаю, кто вы есть,

Но пишете, голубушка,

не ново!»

А как вам такое определение (найденное в сети):

Татьяна Реброва писала, как колдовала, ведьмовала, пророчествовала… ворожбой, энергетикой стиха, чувственностью на грани истеризма… Много в её ранней поэзии языческих образов, древнего славянского отношения к природе, к миру, к творчеству. Не случайно, и себя звала – «китежанка»…

Возможно (хотя наверняка сказать трудно) побудительным мотивом для создания следующей пародии Александру Иванову послужили вот эти строки:

Не хочу, чтоб в душе вашей ужас

Полыхал перед миром, какой,

Смертным сердцем своим поднатужась,

Полюбила за смысл колдовской…

Точно известно лишь то, что в 1985 году на страницах «Литературной газеты», № 18 появилась пародия (без эпиграфа!) Александра Иванова «Голос из мрака»:

Изо всех своих сил поднатужась,

Я хочу,

запрягая коня,

Чтобы древний загадочный ужас

Обуял

всех, кто любит меня.

Китежанка,

раскольница,

пряха,

Я неведомо где родилась.

И, восставши из смутного праха,

Я из хляби

низвергнута в грязь.

Твердь земли,

обагрённая кровью,

Исказила отверстые рты.

Нищих я напоила любовью

И заштопала князю порты.

Глаз не пряча,

острожных, надменных,

Я душой пересилила мрак.

Схоронила я всех убиенных.

Труп коня

сволокла в буерак.

Ты ответствуй,

языческий боже,

Справедливо такое аль нет:

Жизнь влачить

мне приходится позже

На шестьсот приблизительно лет.

Видно,

некуда бабе деваться…

Мне советуют: «Угомонись,

Выдь, Татьянушка, из декораций,

Встань под душ,

оклемайся,

очнись!..»

* * *

Вячеслав Левыкин ( h t t p s : / / s t i h i . r u / a v t o r / s c h v a r z ) - московский поэт, автор восьми поэтических книг.

Как вы помните, «клиентов» своих Александр Иванов определял по весьма небольшому числу специфических проявлений в творчестве. Одним из таких проявлений была склонность к сетованиям на сложную судьбу поэта. В этом направлении и «отметился» Вячеслав Левыкин, написав в 1977 году такое вот стихотворение:

Чем талантливей поэт,

Тем ему труднее в жизни.

Должен помнить тьму и свет

Прошлых лет своей отчизны.

Должен сердцем и душой

Понимать призыв народа,

Не искать в глуши покой

И путей самоотвода.

Должен в гуще многих дел

Быть всегда до завершенья,

Оставлять в стихах пробел

Для другого поколенья.

Должен жить, как до него

Жили лучшие поэты:

На земле творить добро

И не ждать наград за это.

Конечно же душа поэта жаждала ответов на свои вопросы, не заметить этого пародист не мог, не откликнуться — тем более, и так появилась на свет пародия. Я лично не могу сказать о ней ничего больше кроме слова «появилась» и её названия — «Жизнь диктует»:

Чем талантливей поэт,

Тем ему труднее в жизни…

(Вячеслав Левыкин)

Отчего бывает так:

Нет награды за дерзанье…

Ведь из всех возможных благ

Предпочтет талант – признанье.

Он – талант. Ему дано.

Как нужна ему награда!

Оценить талант давно

По достоинству бы надо.

Чем талантливей поэт,

Тем и жить ему труднее –

Как мне трудно, мочи нет!..

Жизни, стало быть, виднее.

Конечно же, сетованиями не нелёгкую долю перечень проявлений не исчерпывался. Как человек и поэт весьма разносторонний, Вячеслав Левыкин проявил себя также и на ниве показательной «ностальгии» по деревенскому житью-бытью. Таким проявлением стало одно из наиболее известных его стихотворений — «В деревне»:

Оставив город и туманы,

В деревню к лету уезжал.

Теперь он спать ложился рано

И с солнцем утренним вставал.

Пил молоко, листал газеты,

Ловил в протоке окуней.

Он открывал земли секреты

И переливчатость теней.

Колеблясь, воздух растекался

Над полем и лесной тропой.

Он, как ребёнок, удивлялся

Опять безделице любой.

Любил смотреть, кепчонку сдвинув

И припадая ртом к ручью,

Как пеночка, листок откинув,

Легко выводит песнь свою.

Как муравьи снуют по древу

И как кукушка бьёт крылом

В однообразии напева

И помогает в такт хвостом.

Он возвращался в дом, из леса

Неся вязанку сушняка.

А бабушка месила тесто

Картофельного пирога.

На чай соседка приходила,

Ядрёна с виду и мила,

Плечом могучим поводила,

Глазами скифскими звала.

Он удивлялся новым мыслям,

Что раньше мог без дела жить

И два ведра на коромысле,

Не расплескав, не дотащить.

В грозу ночную просыпался,

Но свет боялся зажигать.

Он в город редко возвращался

И от него стал отвыкать…

Практически «Евгений Онегин» вперемешку с «Анной Снегиной».

Почему-то все доступные публикации этого стихотворения в сети датируют его 2013-м годом. Однако же намного более ранним — 1990-м годом – датируется пародия на это стихотворение, напечатанная в сборнике Александра Иванова «В тоске по идеалу» под названием «Получи на чай»:

На чай соседка приходила.

Ядрёна с виду и мила.

Плечом могучим поводила,

Глазами скифскими звала.

(Вячеслав Левыкин)

Худой, в коленках слабосильный,

Из города

во цвете лет

В деревню прибыл

инфантильный,

Закомплексованный поэт.

Вставал с рассветом, шёл долиной,

Под вечер навещал гумно.

Пил, обжигаясь, чай с малиной

И – наконец-то! – вот оно!

В момент поэта разбирает –

Соседка формами берёт,

Глазами скифскими играет

И в азиатчину зовёт.

Соседка смотрит с обожаньем,

А он же, зная хитрость баб,

Не делит форму с содержаньем,

Знать, в диалектике не слаб!

Она зовёт его, конечно,

А наш поэт – ни тпру, ни ну…

Он азиатчине извечной

Предпочитает ветчину.

* * *

Иван Лысцов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Л ы с ц о в , _ И в а н _ В а с и л ь е в и ч ) — советский и российский поэт, публицист. «Последний певец русской деревни». Святослав Рерих писал И. В. Лысцову: «Очень обрадовали Ваши стихи. В них я нашёл не только цветистую, самобытную образность языка, но и красивую мысль, порой очень глубокую…».

Иван Лысцов первым опубликовал статью об убийстве С. Есенина («Молодая гвардия», 1990). В последней своей книге «Убийство Есенина» он высказывал свою версию смерти поэта, документально утверждая, что тот не повесился, а был зверски убит.

Прошу оценить — отрывок из поэмы «Про́веды родины» (о названиях — чуть позже), напечатанный в сборнике стихов «Белые хлебы» (хлебы, ага) (издательство «Современник», 1986 год).

С душой раздумчивой, я ныне посетил

Страну…

(А.С. Пушкин)

… Вернулся на родину – веру обрёл.

И я припадаю к деревне

К избе, полонённой со всех со сторон

Хмелеющей маем сиренью.

Ах, нет у меня Айседоры Дункан,

Чтоб мне показать и Европу,

И хищной Америки злобный капкан,

Где вёл бы себя я не робко.

Свой век провожу я в объятьях своей

Страны, об ином не мечтая.

Но тайная родинка словно на ней,

Милей мне деревня родная.

Да, можно покинуть и детство и дом –

Но только не мать и Россию.

Прошла, отшумела своим чередом

Моя – в молоденчестве – сила.

Я жемчуги в море глубоком нашёл –

От взоров не смог утаить их.

К деревне родимой я лугом прошёл –

И выдали слёзы открытий. …

По воспоминаниям «очевидцев» соответствующая пародия была напечатана в одном из выпусков журнала «Юность» в разделе юмора и сатиры «Зеленый портфель» под названием «Исчо так исчо!»:

Ах, нет у меня Айседоры Дункан,

Чтоб с ней показаться в Европе…

(Иван Лысцов)

Есенина я бы лысцой обскакал

Да неча об ентом и думкать

Вить нет у меня Айседоры Дункан

Есть только знакомая Дунька.

Я пешью бродю с ей, надемши спинжак,

Игде буркотять бороданы

Покеда ухряснет размокший большак

Да тишее взбулькнут стаканы.

Она продавчиха в суседнем сельпе

Квохтуха, как ейная матерь.

Ан разве ж покажешься с ей в Европе,

Чтоб есть монпасье на Монматре?

Коверкаю слог, аж ноеет плечо,

И рифмой строфьё поясаю.

А дед мой, читательник, кликчет: "Исчо!"

Збруней старизну описая.

Исчо так исчо, не обмык я мельчать,

Мне известность нужно и почет.

Что я накостряю, редактор в печать

Нехай поскорей ухандочит.

Если заглянуть в книгу стихов Ивана Лысцова «Доля» - можно в самый конец, на страницы с содержанием — можно обнаружить немало интересного, читая названия стихов: «Зажина́ла матушка обкосьица…», «Пасея», «Киплой купой липушку…», «Ольну́ло летушко весну…», «- Почто, зарёй ули́тая…», «Заступил мне дорожицу ветер…», «Не такой-то я кроткий, доми́стый…», «Кологивый троелеток…», «Не сти́шеет волна при непогоде…», «Пройдусь-ка я по ра́менью…», «Бей, судьбина, нежалу́хой…», «Замолодили молодые…», «На луга, на поляны улогие…», «Не бесхлебься, Родина…», «- Ивушка, зеле́ешь ли?..», наконец, те самые, упоминаемые уже «Про́веды родины».

Для примера — одно из стихотворений из сборника, которое называется просто — «Россия»:

Ранили Россию не едино –

А она, как в первый день жива.

Небо над ней так же сине-сине,

Снег на ней белее Покрова.

Дышит ровно – девушкою росьей.

Не худое замышляет, нет:

Всем, кто хлеба белого попросит,

Кус последний отдаёт в обед.

Ёлочкой, что дорожит нарядом,

И зимой в иголочках, ярка,

Дорожит она и меньшим братом,

И сестрою старшей на века.

Сыновья её переженились,

Заимели собственных детей.

И, бывает, матери за милость

Почитают выбранку о ней.

Правильно, родимые. Браните.

Ибо ради вашего ж светла́

В ночь, когда вы все, бывало, спите,

А Россия часу не спала.

Полюшко для деток зажинала,

Отбивала молотом серпы́,

Комарьё от зыбки отгоняла,

Ворогов бивала, что снопы.

Будет мир семьи её единой

Шириться собою и юнеть.

Только вот могилушки родимой

Недругам её не углядеть!

Словно Солнце, ходит сердце сына

Из конца земли в иной конец.

Зорько-зорько видит вся Россия,

Где там на дозоре молодец…

Нарядившись в белые рубахи,

Идучи на ворога редут,

Потому и головы в отваге

За Россию соколы кладут.

Потому, ночей не досыпая,

Старятся-то наши матеря,

Чтобы никогда она – святая

Родина людей – не умерла!

В связи со всем вышесказанным считаю весьма примечательным, что напечатанной в журнале «Вопросы литературы» № 2 за 1971 год пародии «Долюшка» вместо эпиграфа предшествует фраза «Иван Лысцов. По страницам книги стихов «Доля»»:

Ворога вокруг пообъявились,

Знай, снуют, орясины,

твистя.

И откуль она,

скажи на милость,

Привзялась, такая напастя?

Что им стоит, супостатам ярым,

Походя наплюнуть в зеленя…

Я насустречь

вышел не задаром, –

Ольняного, не постичь меня!

Слово самоцветное сронили,

Встряли нам, певцам,

напоперёк.

Помыкнули нами, забранили…

Я ж их – хрясь! – дубиной.

И убёг.

Я сам-друг на страже.

Не забуду

За глухими в оба доглядать.

Не сыпая ночи, дрючить буду,

Чтобы не вылазили опять.

По различным косвенным признакам следует, что следующей рассматриваемой пародии вполне могла бы предшествовать подобная же фраза — «Иван Лысцов. По страницам книги стихов «Белые хлебы»». Но в этот раз пародисту приглянулось в качества эпиграфа отдельное четверостишие. Сама же пародия, опубликованная в № 51 «Литературной газеты» за 1982 год, называется «В это лето»:

Падают груши в саду августовском,

Глухо стучат о траву…

В тихой усадьбе, совсем по-толстовски

Я это лето живу.

(Иван Лысцов)

Творческим духом я нынче питаюсь,

Тихою радостью пьян.

В славной усадьбе, где я обретаюсь,

Множество ясных полян.

В теплых лучах золотится деревня,

Нежится речка и дол.

Добрая баба, как Софья Андревна,

Мне собирает на стол.

С рани землицу пашу я не сдуру,

Круп вытираю коню.

Скоро, видать, про Каренину Нюру

Рóман большой сочиню…

* * *

Роберт Рождественский ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Р о ж д е с т в е н с к и й , _ Р о б е р т _ И в а н о в и ч ) — кто же не знает этого имени?! Русский советский и российский поэт, переводчик. Лауреат Государственной премии СССР (1979) и премии Ленинского комсомола (1972), кавалер ордена Ленина (1984). И в то же время — один из ярких представителей эпохи «шестидесятников».

А сколько песен было написано на его стихи! Признаюсь, точно помнил только «За того парня» из «В бой идут одни «старики»», а довелось послушать сборник — через одну восклицал «Как!! И это — тоже он?!!» А какие исполнители!!! Песни из фильма «Неуловимые мстители», «Эхо любви» (Анна Герман), «Ах, эта свадьба», «Ноктюрн» (Муслим Магомаев), «Родина моя» (София Ротару), песни из фильма «Семнадцать мгновений весны» (Иосиф Кобзон), «Огромное небо», «Город детства» (Эдита Пьеха), «Позвони мне, позвони», «Притяжение Земли», «Сладка ягода», «Баллада о красках» - и многие-многие-многие другие… Скорее всего, в качестве шутки над такими «внимательными» вроде меня, Александр Иванов написал посвящение Роберту Рождественскому, впервые напечатанное в журнале «Аврора» № 12 1976 года:

Среди песенников ты –

первый,

Рядом некого с тобой

ставить.

Вспоминаю я твои

песни,

Что-то с памятью моей

стало…

Ещё ранее — в 1971 году, в № 18 журнала «Крокодил», появилось посвящение Роберту Рождественскому от имени дуэта «Александр Иванов и Александр Рейжевский»:

Ступеньки

лесенки

считая

головой.

Мы встали,

по-

тря-

сён-

ные

тобой!

О необычных формах творчества (в прямом и переносном смысле) можно говорить много, но лучше — смотреть. Мне лично в стихах Рождественского (особенно ранних) видятся рублёные многоступенчатые фразы Маяковского. И как видно, небезосновательно, если ещё раньше тем же дуэтом авторов была написана эпиграмма, посвящённая выходу книги стихов Рождественского «Необитаемые острова». Её, эпиграмму, можно найти в сборнике «…О двух концах» 1969 года:

Рождественский,

поэт московский,

Ответь за совесть –

не за страх:

Не обитал ли

Маяковский

На тех же самых

островах?

В 1978 году фирмой грамзаписи «Мелодия» был выпущен диск-миньон «Геннадий Хазанов. Дружеские шаржи». Одним из номеров, записанным на этом диске, является исполнение артистом эстрады произведения Александра Иванова «Роберт Рождественский пересказывает анекдот о дровах»:

Ночью в избу стучат.

Спрашивают:

– Хозяева, вам дрова не нужны?

Хозяева отвечают:

– Нет – не нужны.

…просыпаются утром – во дворе дров нет

(анекдот)

Это было, когда,

не помню,

Важно только, что это

было.

Что же это, если не

подлость?

Не отрыжка старого

быта?

Душу гнев разрывает

в клочья,

Это всё же уметь

надо –

Увели со двора

ночью,

Унесли у меня,

гады

… Не нужны, мол? – басят

хрипло,

Я спросонок сказал –

дудки!

А хозяйка и вовсе

дрыхла

Что ты с бабы возьмешь –

дура!

Во вселенной шарик наш

вертит,

Он с орбиты своей не

слазит

Неужели

в тридцатом веке

Тоже будут дрова

лямзить?

Я от мысли такой

горблюсь,

Но не лезть же с утра

в петлю.

Я поэт –

человек гордый.

Напишу-ка ещё

песню.

В сборник стихов Роберта Рождественского 1962 года «Необитаемые острова» вошло стихотворение без названия:

Пишите о главном,

пишите

о главном!

О главном!

На мелочь ни часа не тратьте...

Пусть кровь

запульсирует в слове багряном

и очень горячими

станут тетради.

Пишите о главном!

Решитесь.

Посмейте.

Прислушайтесь

к сердцу

и с трусостью

сладьте.

Пишите о гордом!

О жизни и смерти.

О зле.

О любви.

О победе и славе.

Не нам

немудрёное дело постигнуть -

быть гордостью баров,

богами гостиных,

где модному вздоху

спешат удивиться

жеманно повизгивающие девицы…

Не нам

пустячками обманывать время!

Не нам

красоваться в дарёных ливреях!

Подачками барскими

хвастать умильно...

Пишите о главном,

хозяева мира!

Пародист своеобразно откликнулся на этот призыв — в свой сборник 1968 года «Любовь и горчица» он включил пародиею под названием «Кто он?»:

Пишите о гордом!

О жизни и смерти.

О зле.

О любви.

О победе и славе…

(Роберт Рождественский)

Пишите!

Спешите!

Дышите!

Грешите!

Я ставлю

задачи,

А вы их

решите!

Меня

пародировать только не смейте,

А то я

обижусь

задолго

до смерти.

Я — спутник!

Я — песня!

Я — космос!

Я — робот!

И больше того,

я — Рождественский

Роберт!

В сборнике 1970 года «Смеясь и плача» пародист пригласил читателей представить, что могло бы получиться, если бы основой для стихотворения Роберта Рождественского стала известная… скороговорка «Ехал Грека через реку, / Видит Грека – в речке рак. / Сунул Грека руку в реку, / Рак за руку Греку цап!» А получилась у него, как несложно догадаться, пародия, но с моралью, как у басни — под названием «Грека XX века»:

Неужели ты

такая же,

как Грека?!

Грека ехал

в «кадиллаке» через реку.

Ехал Грека в Монте-Карло

из Ирака.

И увидел, сластолюбец,

в речке

рака!

Хлыщ интернациональный,

паралитик!

В Греции всё есть, но он –

политик!

Рака хвать

рукой

за раковую шейку,

Но затрясся вдруг,

внезапно

в ритме шейка!

Тело вздрогнуло,

забилось конвульсивно,

Завопил он

по-английски

очень сипло!

Секретарша завертела

птичьим задом,

Прыг в машину,

газанула –

и на Запад!

Тонет Грека,

тонут с ним

миллионов двести!

Тонет Грека –

пузыри

из всех

отверстий!

Хрящеватый нос

из желтого

стал сизым!

…Точно так погибнет и

капитализм!!

В 1974 году появилось стихотворение, которое в сети можно встретить в списке «10 главных стихотворений Роберта Рождественского» - «Ускользающий мотив».

Утро проползло по крышам,

все дома позолотив...

Первое,

что я услышал

при рожденье,

был мотив.

То ли древний,

то ли новый,

он в ушах моих крепчал

и какой-то долгой нотой

суть мою

обозначал.

Он меня за сердце тронул,

он неповторимым был.

Я его услышал.

Вздрогнул.

Засмеялся

и —

забыл!..

И теперь никак не вспомню.

И от этого грущу...

С той поры,

как ветра в поле,

я всю жизнь

мотив ищу.

На зимовье

стыну

лютом,

о́хаю на вираже.

И прислушиваюсь к людям,

к птицам,

к собственной душе.

К голосам зари багряным,

к гулу с четырех сторон.

Чувствую,

что где-то рядом,

где-то очень близко

он!..

Зябкий, будто небо в звездах,

неприступный, как редут.

Ускользающий,

как воздух.

Убегающий,

как ртуть.

Плеск оркестров.

Шорох санный.

Звон бокалов.

Звон реторт...

Вот он!

Вроде бы тот самый!

Вроде бы.

А все ж —

не тот!

Тот я сразу же узнаю.

За собою позову...

Вот живу и вспоминаю...

Может,

этим и живу.

Пародия на это стихотворение появилась почти сразу, в 1975 году на страницах сборника «Откуда что…». Не став усложнять, пародист назвал её просто — «Мотив»:

… Первое,

что я услышал

при рожденье,

был мотив.

То ли древний,

то ли новый,

он в ушах моих крепчал

и какой-то долгой нотой

суть мою обозначал…

(Роберт Рождественский)

Я родился,

я резвился,

постепенно шёл в зенит.

И во мне

мотив развился

и в ушах моих

звенит.

В голове он

кашу месит,

нет спасенья от него.

За себя пишу я

песни

и за парня

за того…

Свадьба пела и плясала,

в этом был особый смысл.

И перо мое писало,

обгоняя даже

мысль.

Впрочем,

может, я не гений

и впадаю в примитив,

для «Семнадцати мгновений…»

песню сделал.

На мотив,

мне знакомый каждой нотой,

чей –

не вспомню нипочём…

То ли древний,

то ли новый,

впрочем,

я тут ни при чём.

А мотив звучит

и просит

новых текстов и баллад.

Отчего же…

Я не против.

С удовольствием.

Я рад.

Композиторы не чают,

чтобы дольше он звучал…

И во мне

мотив крепчает.

Примитив бы

не крепчал.

Оказывается можно и среди произведений Роберта Рождественского найти такое, которое не найти в сети. Всё, что удалось наскрести — несколько «ступенек»-строк из стихотворения, напечатанного в сборнике стихов издания 1970 года «Всерьёз»:

Мог ногой

топнуть

и зажечь

солнце…

Но меня

дома

ждет

Лорен Софа.

В своей книге «Пегас – не роскошь» (1979 год) Александр Иванов поместил пародию, для которой указанные строки и послужили эпиграфом. А назвал он её «Я и Соня, или Более чем всерьёз»:

…А меня

дома

ждет

Лорен Соня.

Мне домой

топать –

что лететь

к солнцу.

А она

в слёзы,

скачет как мячик:

– Что ж ты так

поздно,

милый мой

мальчик? –

Я ей

спокойно:

– Да брось ты,

Соня…

Постели койку

и утри

сопли. –

А она плачет,

говорит:

– Робик!.. –

и –

долой платье,

и меня –

в лобик…

Задремал

утром,

так устал

за ночь…

Вдруг меня

будто

кто-то

хвать

за нос!

Рвут меня

когти,

крики:

– Встань,

соня!

Я тебе,

котик,

покажу

Соню!!

Вот так вот! И именитые — не неприкасаемые! Во всех смыслах.

* * *

Лариса Васильева ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / В а с и л ь е в а , _ Л а р и с а _ Н и к о л а е в н а _ ( п о э т е с с а ) ) — советская и российская поэтесса, прозаик и драматург, филолог. Автор более двадцати поэтических сборников.

Википедия: «Прожив более пяти лет в Великобритании вместе с мужем, корреспондентом газеты «Известия» Олегом Васильевым, написала серию очерков «Альбион и тайна времени»…, открывшие в писательнице одарённого прозаика.»

Первый сборник стихов поэтессы, который был опубликован в 1966 году, название своё получил от вошедшего в его состав одноимённого стихотворения — «Льняная луна»:

Соткана моя Луна

из зелёных веток хмеля,

из упругих ниток льна

да из русых прядей Леля.

Долго я Луну ткала,

огорчалась, волновалась,

нить за ниткою текла,

нить за ниткой обрывалась.

Подбежала я к окну,

и при всём честном народе

я повесила Луну

на огромном небосводе.

И стою, закрыв глаза:

обласкают ли,

осудят?

То ли вёдро?

То ль гроза?

Что же будет?

«- А будет — пародия! — сказал пародист, — И сразу, не мелочась — на весь сборник!». И слово своё сдержал — в 1969 году в «Литературной газете» № 10 читателям была представлена пародия «Полотняная луна»:

Выткана моя луна

из сурова полотна,

Я сидела, я глядела,

друга милого ждала.

Подождала и ушла.

Я хотя и Николавна,

но по духу Ярославна.

Приходи, погрею.

Накрою полушалком,

накормлю, побрею –

ничего не жалко!

У меня горит лучина,

и томит меня кручина,

и томит, и томит,

израсходован лимит…

Терем-терем-теремок,

прыг-скок, прыг-скок!

Кружевца да горницы,

петушки да горлицы…

Заплутала, братцы, я

в дебрях стилизации.

А подытоживающим стало напечатанное в 1969 году в сборнике «…О двух концах» посвящение «Ларисе Васильевой», которым соавторы Александр Иванов и Александр Рейжевский отметили выход сборника стихов «Льняная луна»:

Ничто не ново под луной…

В особенности под льняной.

Местонахождением следующей пародии Александра Иванова на стихи Ларисы Васильевой сеть указывает книгу «Пегас — не роскошь». Это — неправда. На каком основании эту пародию в числе других, тоже отсутствующих («Давай не говорить», «Слава», «Своё и моё», «Камские страдания», «В плену ассоциаций», «Каков вопрос…», «Тост (Белла Ахмадулина)», «Тост (Константин Ваншенкин)», «Обучение русскому», «Когда скошено и вылазит»), на двух десятках сайтов приписывают данной книге — неизвестно, но чего нет — того нет. Других сведений о данной пародии, позволяющих уточнить место её публикации в сети тоже нет. Да и то, что автор её именно Александр Иванов — нигде уточнить не выходит. И даже первоисточник — стихотворение, из которого были взяты строки для эпиграфа — не находится. Но — поверим. Итак, пародия под названием «Современная английская новелла» (все намёки — смотри выше):

Милому, хрупкому крошке

не посчастливилось тут –

Эрос на тоненькой ножке,

в Эроса вечно плюют…

Милый танцующий

мальчик,

Сызнова ты не у дел.

(Лариса Васильева)

В Лондоне на Пикадилли

я испытала экстаз.

Если вы там не ходили –

я побывала за вас.

Эрос на тоненькой ножке

вечно стоит не у дел.

Милому, хрупкому крошке

выпал печальный удел.

Мальчик мечтает о чуде,

мальчику холодно тут…

Мимо надменные люди

веры британской идут.

Каждый безжалостно брошен

в свой разлагающий быт…

В Лондоне Эрос заброшен,

в Англии Эрос забыт.

Тщетно взывает к участью,

слабых надежд не тая…

Всё бесполезно! Но, к счастью,

в Лондон приехала я.

Вся потрясенная, боком

к Эросу я подалась,

словно пронзенная током,

в Эроса взглядом впилась.

И поубавилась серость

сирых британских небес…

Мёртвый, заплёванный Эрос

мне подмигнул

и воскрес!

В отличие от предыдущего, следующее стихотворение Ларисы Васильевой в сети обнаруживается с лёгкостью — в основном на сайтах, посвящённых теме «Стихи о мужчинах». Причём — в самых разных смыслах этого слова — о чужих. Что как бы намекает…

Будь неверный, будь скупой,

Чушь пори,

Только будь самим собой,

Не хитри,

Чтобы знала я, кого

полюбить,

Жизнь, как свечку, для чего

загубить.

Проходимец? Ерунда,

Поборюсь.

Властолюбец? Не беда,

Покорюсь.

Сумасшедший? Да и я

Не в уме:

Вечно слышу соловья

По зиме.

Пошла навстречу стуку

В шальную темноту,

Протянутую руку

Схватила не лету.

Под взглядом загораясь

Не сдерживаю вдох,

Жила, не разбираясь,

Хорош ты или плох,

Обиды забывала,

Поплакавши едва,

Навек запоминала

Дешёвые слова.

Ты забывал заботы

У моего огня,

Всем кумушкам работы

Хватало от меня.

Пускай прошлась ухватом

По собственной судьбе,

Я так была богата,

Как не бывать тебе!

И с установлением авторства пародии на это стихотворение проблем нет — напечатана она была в 1968 году в сборнике (первом) пародий Александра Иванова «Любовь и горчица» под названием «Ворожба»:

Будь неверный, будь, скупой,

чушь пори...

(Лариса Васильева)

Постою на берегу,

подышу.

Бабу старую Ягу

попрошу:

— Ну-ка, бабка, положи

в суп курей,

погадай-поворожи

мне скорей... —

Задымилася труба,

суп запах.

Началася ворожба

на бобах.

Аллопатку полюбил

аллопат...

Куропатку полюбил

куропат...

Фрикадельку полюбил

фрикадель.

Только ты меня забыл,

русый Лель…

В исполнении Веры и Анатолия Оленичевых в сети можно прослушать песню на стихотворение Ларисы Васильевой «Кончаковна». В их исполнении — это уже целая песня-спектакль:

Действующие лица:

Кончак, Гзак - половецкие ханы

Кончаковна - дочь хана Кончака

Владимир - сын князя Игоря, попавший в плен вместе с отцом

Вороны не кричат, и галки приумолкли,

Сороки не стрекочут, лишь полозы ползут;

Не девица-душа в серебряной светёлке,

А чёрная змея, шутя, гнездится тут.

У Игоря есть сын, Владимиром зовётся,

Вдвоём с отцом в плену у хана Кончака.

Тревожно молодцу, как птица сердце бьётся,

Едва глаза змеи сверкнут издалека.

«Не бойся, подойди.. Какой ты белый-белый!

А неба синева - зачем в глазах твоих?

А хочешь, убежим? Ты, говорили, смелый!

У половцев седла хватает на двоих.

Я знаю, твой отец бежать из плена хочет,

Пойду-ка нашепчу я своему отцу,

Что в нынешнюю ночь, пока не крикнул кочет...», -

Смеётся и косой щекочет по лицу.

«Мне грустно у отца! Проклятые телеги!

Куда-то всё бежим, то - от врага, то - в бой...

Чу! Лебеди кричат... Ты слышишь? Теги-теги...

Я в терема хочу, возьми меня с собой!»

Шатёр полуоткрыт, у Кончака и Гзака

Слипаются глаза. Пора бы спать давно!

Гзак: "Слышишь? Невдали затявкала собака!

Враги бежать хотят, у них всё решено!"

И сразу сон пропал, и бросились по следу.

То не сорочий стрёк - копыт чеканный стук.

Соловушка запел о том, что быть рассвету,

А дятел путь к реке долбил, вонзаясь в сук.

Гзак: «Сокол ускользнёт! Поймаем соколёнка!

И стрелами в упор как зайца разнесём!»

Кончак хрипит: «Юнцу далась моя девчонка!

Её косою мы мальчишку оплетём!»

Хохочет хитрый Гзак: «Опутаешь косою -

Он дочку уведёт, поди, уже увёл!»

Вдали заря встаёт, багровой полосою,

И падает туман на просветлевший дол.

Родимая земля поёт под беглецами,

Встречает и зовёт, смеётся и гудит.

А дочка Кончака с пугливыми глазами,

Качается в седле, по сторонам глядит:

«Мне страшно, я боюсь! Верни меня в кибитку!

Я пошутила! Я - кочевница душой!

А вдруг ты привезёшь на горе иль на пытку?

Я не люблю тебя! Ты - белый! Ты - чужой!

Зачем же ты молчишь? Такой послушный, словно...

Я не нужна тебе... В глазах твоих темно...»

«Я силой не беру: не хочешь, Кончаковна -

Не надо. Значит, нам вдвоём не суждено».

«Два дня тебя люблю, а ты в ответ - ни слова!

Скажи: ты любишь ли? Что чувствуешь теперь?»

«Я не люблю слова, бесплодная полова.

Ты видишь всё сама. Тому, что видишь - верь».

«Зачем же мы стоим? Отец твой уж далече,

К нему идёт топла, встечают вас, поди.

Какой же ты болтун! Прельстительные речи

Завёл, уговорил… Ой! Под ноги гляди!»

Князь Владимир вернулся уже будучи женатым на дочери своего «тюремщика» — половецкого хана Кончака, и с маленьким сыном Изяславом.

Зачем тут приведён полный текст не такого уж и маленького стихотворения? Чтобы понятнее было, почему одна из пародий в сборнике 1975 года «Откуда что…» была названа «Речитатив»:

У Игоря есть сын, Владимиром зовётся.

Вдвоём с отцом в плену у хана Кончака.

(Лариса Васильева)

Князь Игорь как-то раз идти в поход собрался.

С врагами князь решил покончить навсегда.

Владимир, сын его, за папой увязался,

Затменье солнца вдруг случилося тогда.

Дружина в сече злой вся головы сложила.

Князья у Кончака в плену… Душа болит!

А Кончаковна глаз на Вову положила,

А он и сам не прочь, да папа не велит.

А в стане вражьем том собралась тьма народу.

Все половцы вокруг. И пляшут – будь здоров!

А Игорь знай поет: «О, дайте мне свободу!» –

И хан Кончак раскис и волю дать готов.

В Путивле на стене стенает Ярославна.

Глядь – едет беглый муж, и счастлива жена!

…А всё-таки не зря я слушала недавно

«Князь Игорь», оперу, соч. тов. Бородина.

Стараюсь не пропускать возможности подчеркнуть значимость той или иной пародии, её популярность среди читателей и зрителей. Следующее произведение в творчестве Александра Иванова — как раз из таких. Вот перечень только известных мне её публикаций — судите сами:

1977 год – альманах «День поэзии»

1979 год – сборник «Пегас – не роскошь»

1981 год – сборник «С Пушкиным на дружеской ноге»

1981 год – сборник «Эстрада, Вып. 2»

1983 год – сборник «Плоды вдохновения»

1986 год – Диск-гигант «Александр Иванов. Избранное у других (Литературные пародии)»

1987 год – сборник «Избранное у других»

2000 год – сборник «Ямбом по хорею»

2004 год – сборник «Красная Пашечка и другие»

2006 год – «Антология сатиры и юмора России XX века. Т.46. Александр Иванов»

О какой пародии идёт речь? Лариса Васильева однажды, по-видимому, не выдержала груза ответственности, давящего на хрупкие женские плечи русской поэтессы, и написала стихотворение, которое, во избежание неверных толкований и просто кривотолков, назвала «Посвящение Александру Иванову». Как это работает — я понять так и не смог, но — нет его в сети, нету… Остались, как и во всех подобных случаях, только строки, использованные в качестве эпиграфа к пародии:

…я оставляю это дело,

верней, безделицу – стихи.

Вот только пародист в убытке,

а он с меня не сводит глаз…

Ему моих творений слитки

Дороже золота подчас.

Но он утешится, неверный,

с другим, а может быть, с другой…

Ответ пародиста впервые прозвучал со страниц, как уже было указано, альманаха «День поэзии» за 1977 год и назвал его Александр Иванов соответственно — «Посвящение Ларисе Васильевой»:

Увы, сатиры нет без риска,

с годами множатся грехи…

Ужель Васильева Лариса

перестаёт писать стихи!..

Неужто буду я в убытке

и пробил мой последний час?..

И впрямь её творений слитки

дороже золота подчас.

Прощай, созданье дорогое,

мы были вместе столько лет!

С другим, тем более с другою

вовек я не утешусь.

Нет,

я жить могу и дальше смело,

мне не пристала роль скупца:

того, что ты создать успела,

с лихвой мне хватит

до конца!

Возможно, с той поры Лариса Васильева действительно забросила стихописание. Возможно… Пародии же Александра Иванова на её творчество выходить продолжали. В частности, в 1980 году в передаче «Вокруг смеха» № 9 пародист прочёл со сцены следующие строки из стихотворения Ларисы Васильевой:

… И стала я приметой века:

не волновалась, не ждала,

от женщины до человека

довольно легкий путь прошла.

А мой талантливый ребенок

был в непорочности зачат…

Естественно, после этих строк, сопровождавшихся смехом зрителей в зале и телезрителей по всей стране, прозвучала и пародия, названная автором «Примета века»:

Была я женщиной.

На блюде

мне был предложен бабий век.

Но захотелось выйти в люди,

И вот теперь я – человек!

Оригинальной быть решила,

и это удалось вполне,

ведь я не стряпала, не шила,

поскольку это не по мне.

Была допущена в печать я,

не поэтесса, не поэт!

И непорочного зачатья

познала редкостный секрет.

К несчастью, избежать пелёнок

до сей поры никто не смог.

Но мой особенный ребёнок

зато талантливый как бог.

И стала я приметой века,

везде и всюду на виду.

И вот теперь от человека

я к божьей матери иду…

Поэтов — а особенно поэтесс — порой на волне вдохновения заносит. Причём заносит в некую одним им понятную, а для окружающих — весьма странную образность. И это я ещё стараюсь выражаться помягче. Не верите? В 1990 году в сборнике Александра Иванова «В тоске по идеалу» была напечатана очередная пародия на стихи Ларисы Васильевой, в качестве эпиграфа предварённая следующими строками:

Ах, тишина – мгновенье передышки!

Он женщину, сгорая от любви,

ухватит за лохматые подмышки,

поднимет к небу, а другой – лови!

Моего образования и кругозора для того, чтобы хоть как-то прокомментировать такое — не хватает. Благо, всем этим был с лихвою наделен пародист, и он нашёл слова и выражения для достойного ответа. Как бы пеняя поэтессе на излишнюю экстравагантность образа, он свою пародию назвал «Роман с неэстетичным концом»:

Любимец женщин всех

без исключенья,

пленять сердца имел он

дивный дар.

Не мог он дня прожить

без увлеченья,

красавец, бог, поклонник

женских чар.

Она была – богиня,

совершенство,

в её очах мерцал

волшебный свет,

ее призывный взор сулил

блаженство…

Могли они не встретиться?

О нет!

Ее заметив, он

без передышки

пошёл на штурм

нездешней красоты,

но увидал

лохматые подмышки

и – не сдержал внезапной

тошноты…

* * *

Член Союза писателей СССР, заслуженный работник культуры РФ (1996), советская и российская поэтесса Дина Злобина ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / З л о б и н а , _ Д и н а _ Д м и т р и е в н а ). О ней писали и пишут — «Легенда нашей Пензенской земли», «Естественно и просто удается поэтессе выразить глубокую мысль о неразрывной связи человека с природой», «…безыскусная задушевная простота, с которой автор рассказывает о людях, о своих думах и переживаниях».

Внимание пародиста в своё время привлекло стихотворение Дины Злобиной «Метель», напечатанное в альманаха «День поэзии» за 1962 год:

В чистой комнате жарко, жарко мне,

А над морем -

метель, метель!

Медсестра, Катерина Марковна,

Кинь-ка снегу ко мне в постель!

Полотенце, старушка верная,

Самой синей волной смочи!

Это смерть за стеной,

наверное,

Подбирает свои ключи.

Подбирается злая ключница

К беспокойной душе моей.

Слышу, шепчешь ты:

- Матерь заступница,

Неразумную пожалей! -

Бога нет, Катерина Марковна,

Кто же верит в него теперь?

В чистой горенке

жарко, жарко мне,

Распахни попросторней дверь

В мир заснеженный, мир заманчивый, -

Там, где сопки сровнял буран,

Укрывается мой запальчивый,

Мой отчаянный капитан.

Не сбылось ли его пророчество:

«Головы тебе не сносить»?

Понимаешь ли -

·нынче хочется

Вдвое, втрое просторней жить.

Где там смерть моя канителится?

Разве смертная я?

Враньё!

Чай, над морем метель-метелица

Чернокрылое вороньё!

Непокрытая

выйду в сенцы я,

Все по стеночке, не спеша ...

Катеринушка, старушенция,

В море хочет моя душа!

Пусть колени дрожат от слабости,

Мне б на палубу поскорей!

Сколько нежности, сколько ярости

В голубой глубине морей!

Эх, зима, до чего же белая!

Чашку чайную об порог!

Дай мне руку, заря несмелая,

Чтоб в снегах не увяз сапог.

В 1963 году, открыв свежий номер «Литературной газеты» № 54 читатели могли прочесть в нём пародию на это стихотворение, названную Александром Ивановым «Тоска-печаль»:

…Медсестра, Катерина Марковна,

Кинь ка снегу ко мне в постель!

. . . . . . . . . . .

…Катеринушка, старушенция,

В море хочет моя душа!

(Дина Злобина)

Я подумала, братцы, давеча –

Надоела тоска-печаль.

Медсестра, Евдокия Саввична,

Будь любезна, ко мне причаль.

Выйти в плаванье не готова я,

Вместе станем мы на прикол.

Если ляпну чего… бедовое,

Сделай, душечка, мне укол.

Погоди, отколю коленце я,

Выйду в море, пуская дым.

Евдокиюшка, старушенция,

Будешь боцманом ты моим!

Откуда, из какого стихотворения Дины Злобиной были взяты пародистом следующие строки — сеть умалчивает:

Ты хороший, ждёшь веселья от меня –

Не дождёшься и уйдёшь ты зеленя.

Летом крепче скипидар по сосняку,

Мой недремлющий рассудок начеку.

… Исчерпалась сказка,

Ночи без греха.

Явная загадочность отражаемых в стихотворении событий дала пародисту повод представить всем нам полную версию того, как всё могло происходить в действительности… или просто — пошутить, создав пародию под названием «Мой хороший», напечатанную в № 6 журнала «Крокодил» за 1974 год:

Мой хороший ждал чего-то от меня.

Приходил ко мне весной средь бела дня,

Ел ватрушки, запивая молоком,

Заплетающимся молвил языком:

– Может, это… не пора ли нам… тово…

Ты, касаточка, не бойся ничего.

Бог, он добрый, не зачтет тебе грехи…

Я прочла ему последние стихи.

Уж старалась! Исчерпалася до дна.

А очнулась – как же так? – сижу одна…

Мой недремлющий рассудок подсказал:

Не иначе мой хороший убежал.

Сказка кончилась, потух в душе пожар.

Сел, должно быть, мой хороший в скипидар.

* * *

Виктор Сосно́ра ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С о с н о р а , _ В и к т о р _ А л е к с а н д р о в и ч ) — советский и российский поэт, прозаик и драматург. Из Википедии: «Оригинальная и сложная поэтика текстов Сосноры наследует, в частности, романтизму и футуризму».

В предисловии к сборнику «И повсюду космос. Избранные стихотворения и поэмы» (2024) сказано ещё больше: «Прямой продолжатель традиций русского литературного авангарда и безусловный классик, творческое наследие которого еще предстоит осмыслить. … его творчество не подчинялось ни стимулам, ни ограничениям, это был художник, отличающийся какой-то первозданной, космической внутренней свободой».

Поэт-футурист Николай Асеев: «Сосно́ру как поэта не сразу прочувствуешь, — как всякого поэта, не имеющего привычного стандарта поэтичности. Но зато, услышав те интонации, которые он находит для своих строк, заинтересуешься непохожестью их на ранее читанное и слышанное».

Кто мы такие, чтобы спорить? В том же сборнике можно прочесть стихотворение Виктора Сосно́ры «Городской лес. Осеннее»:

Комариные укусы

дождика на лавках.

Ходят листья, словно гуси

на огромных красных лапах.

Над булыжником плакат:

- Осторожно, листопад!

И трамваи - набок,

набок!

Эх, по рельсам - по канатам!

Осторожничать не надо,

все идет, как надо!

Развороченная гильза

лист.

Но ныне - присно

без излишнего трагизма

умирают листья.

Умирая, протоплазма

объявляет праздник!

Горожанин, как пила -

загружен полностью:

трикотажные дела,

булочные промыслы...

Но не понимает лес

трикотажность, булочность -

празднует,

наперерез

беспробудной будничности!

Явное влияние романтизма и футуризма, вы не находите?! А в начале шестидесятых годов прошлого века, по-видимому, существовала и несколько иная редакция данного стихотворения. Почему я так думаю? В качестве эпиграфа к своей пародии Александр Иванов использует строки, напоминающие, но достаточно сильно отличные от приведённых выше. И смысла не доверять пародисту нет никакого, ибо пародия его была напечатана сначала в № 108 «Литературной газеты» за 1963 год — под названием «Три кота – трикотаж», а затем и в книге «Любовь и горчица» (1968 год) – под названием «Беспробудничность»:

Но шумят галошами

разные философы.

Недовес! – Перевес!

Трикотажность! – Булочность!

Я иду наперерез

беспробудной будничности.

(Виктор Сосно́ра)

Беспробудный афоризм –

килограмм заумности.

Викторизм – сосноризм

вам не фунт изюмности!

Три кота – трикотаж!

И другие сложности,

получается, что аж

я сижу в галошности.

Принимайте аспирин –

Голова раздуется,

викторин – соснорин

не рекомендуется!

Дальнейшее повествование может развеять зарождающуюся скуку тех, кому в предыдущем стихотворении недоствало того самого футуризма. В 1977 году в ленинградском отделении издательства «Советский писатель» была издана книга стихов Виктора Сосно́ры «Кристалл», а в неё вошло произведение «Письма тебе (Вариации)», из пяти частей (пронумерованных!) состоящее.

Вот как начинается, к примеру, вторая часть:

Зелень цветная, блеск бледнокожих,

лебедь Египта,

мёд молока — тёплое тело,

нежные ноги,

чёлка на лбу — инок и конь! —

волосы власти! …

кисти твои не расплести —

так расплескались,

губы твои не целовать —

замкнуты знаком,

не обнимать хладных колен —

окольцевали,

и на спине спящей твоей

нет мне ладони.

В ней же далее можно найти и такое:

… снова смеюсь и сам про себя

песенку вою:

«Но

он

сел

лес

пил

лип

сок...»

Ну, а третья часть достойна, мне кажется, того, чтобы привести её здесь полностью:

Я говорю: ничего без тебя

мне нету.

Я говорю, а ты не услышь

мой шёпот,

может, последний в светлом лесу

вопль волчий,

все-таки мало, милая, нам

ласк леса.

Волк запрятался в лист, во тьму, —

знак смерти.

Рыбы ревут немо. В вода́х

всхлип, всплески.

Жаворонок задохнулся и не

спас сердце.

Храбрая будь, хороший мой пёс,

мой? чей ли?

Заперли в дом, двери на цепь, —

лай, что ли?!

В окна бинокль, а телефон —

хор Хама.

Все на коленях — в клятвах, в слезах!

О, овны!

Ты им не верь, ведь всё равно

цель — цепью!

Ты так тиха. Шею твою —

в ошейник!

Лишь в полуснах-кошмарах твоих

бред бунта.

Будь же для всех бледной бедой,

бей болью,

грешная будь, нелающий мой,

мой майский!

Я ли не мудр: знаю язык:

карк врана,

я ли не храбр: перебегу

ход рака...

Всё я солгал. В этом лесу

пусть плохо,

но не узнай, и вспоминать

не надо.

Есть особенности авторского стиля? Есть. А значит: пародию — в студию! И она не заставила себя долго ждать (да и грех было упускать такую возможность!). В сборнике 1979 года «Пегас – не роскошь» можно прочесть пародию под названием… ну, конечно же — «Крик рака»:

Я ли не мудр: знаю язык –

карк врана,

я ли не храбр: перебегу

ход рака…

(Виктор Сосно́ра)

Я начинаю. Не чих (чу?):

чин чином.

То торс перса (Аттила, лей!)

грех Греки?

Не Гамаюна потомок юн:

крем в реку,

как Козлоногу в узле узд? –

злоб зуды.

Ироник муки, кумиров кум –

крик рака.

Не свист стыдобы, не трут утр,

карк крика.

Не кукареку в реке (кровь!),

корм Греке…

Неси к носу, а Вы – косой,

Вам – кваса.

Добряк в дерби – бродягам брод:

суть всуе,

и брадобрею гибрид бедр –

бром с бренди.

У Вас зразы (и я созрел!)

Псом в Сопот.

А языкается заплетык –

нак тадо.

Вот, вот же оно — то самое послевкусие от прочтения стихов Сосно́ры: «языкается заплетык»! И действительно, это — «... не фунт изюмности!», это — понимать надо!

* * *

Олег Дмитриев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Д м и т р и е в , _ О л е г _ М и х а й л о в и ч ) - русский советский поэт и переводчик. В сети можно встретить мнение — неплохой. «Уважаемый в профессиональной среде и малозаметный в читательской Дмитриев умудрился выдать столько мастеровитого шлака, что за ним едва не затерялись шедевры. ... не все стихи были равноценны, но попадались очень даже приличные» - не знаю, насколько точны эти характеристики, но они «живые», не отлакированные.

В № 24 журнала «Смена» за 1963 год можно прочесть пародию Александра Иванова на такие строки Олега Дмитриева:

Я только пожимал плечами,

Да помню, я махал рукой,

Когда мне все вокруг кричали,

Что я плохой! Плохой! Плохой!

. . . . . . . . . . .

…Но я, поверьте, стану лучше,

Раз этого хотите вы.

Не исключаю, что, ссылаясь на бессмертную строку М. Ю. Лермонтова «Нет, я не Байрон, я другой…», Александр Иванов свою пародию назвал «Я – другой»:

Я только пожимал плечами,

Махал руками и ногой.

Когда мне все вокруг кричали,

Что я не Байрон, я – другой.

Для удивленья есть причина,

А для хулы причины нет.

Я – представительный мужчина

И выдающийся поэт.

Британский бард! Спокойно спите.

Я, житель города Москвы,

В себе уверен, как в пиите,

Раз этого хотите вы…

Следующая пародия на стихи Олега Дмитриева была включена в сборник пародий 1968 года «Любовь и горчица». Эпиграф к ней приложен не был, что нам с вами должно уже говорить о многом. Название пародии было дано — «Хозяин»:

Кто не видел, как Олежка пишет,

Тот, ишак, не скажет: «Во дает!»

Человек сидит, ушами слышит,

Буркалами двигает. Поёт!

Сапоги гармошкой. Ох и бравый!

Улыбнётся — по лицу круги.

Каждый день встаёт он только с правой,

С незатекшей, творческой ноги.

Грудь его не мальчика — мужчины

Тянет воздух, что твои меха.

Человек идёт и без причины

Выдаёт громовое: «Ха-ха!»

Кумполом вращает, носом машет.

Думаете, клюкнул? Это шиш!

Он вам и попышет, и попашет,

И попишет. Воздух вышел... пшшш!..

Поэты, воспевающие деревенское житьё-бытьё в противовес городским унылым будням, привлекали внимание пародиста регулярно — по-видимому, искусственностью, высосанностью из пальца выносимых на всеобщее обозрение «проблем». Дал повод обратить на себя внимание в связи с этим и Олег Дмитриев, в одном из своих стихотворений написавший:

Деревня!

Мой советчик и целитель,

Лечи мою печаль, мою хандру!

Прими и утоли мои печали…

. . . . . . . . . .

Прими с моей обидою слепою,

Уставшего от лжи и ерунды.

С таким эпиграфом в 1969 году в № 33 журнала «Крокодил» была помещена пародия под названием «В деревню! К тетке! В глушь!» (мы помним — крылатое выражение из комедии «Горе от ума» А. С. Грибоедова):

Деревня,

Дом, в котором я родился,

Пойми, я за нутро своё боюсь.

Ведь в городе я так наерундился,

Что сам, наверно, не разъерундюсь.

Мне неуютно в городе и душно,

Ещё немного – и наступит шок.

А там – лафа! – приходишь на конюшню

И целый день вдыхаешь запашок.

Довольно горя я на свете мыкал,

Довольно бремя оскорблений нёс:

Мне в городе давно никто не «тыкал»,

А тут на «ты» любой бродячий пёс!

Вот крест на пузе, счастья я не видел.

Пишу стихи, как козам корм ложу.

Меня проклятый город так обидел!

Вот только чем – ума не приложу.

В продолжение деревенской темы у Олега Дмитриева пришлась ко двору и пародия Роберта Рождественского на Евгения Евтушенко. Чем уж поэт в очередной раз был опечален — неизвестно, но пародия «В пути» в книге Александра Иванова «Не своим голосом» 1972 года присутствует:

Мужик сидел в телеге, как в кровати.

Как леший али ворон на суку.

Издалека кричу:

– Здорово, батя! –

Тому, что на телеге, мужику.

Мужик, однако, поглядел сердито,

Узнал меня, впадая в дикий раж.

И заорал надсадное:

– Иди ты!.. –

Я прослезился и пошёл… в тираж.

Ну и чего не хватает для полного комплекта? Верно — «панибратства» с классиками, с «великими». Олег Дмитриев не подвёл и тут, «на голубом глазу» выдав следующие строки:

До того великолепен сад,

До того величественны дали,

Будто здесь всего лишь час назад

Александр Сергеича видали!

Не растекаясь мысью по древу, кратко, как тост (как выстрел, как команда): 1975 год, сборник пародий «Откуда что…», пародия под названием… «Михалыч»:

Я иду, поэт Олег Михалыч,

Весь в наградах, важен, знаменит.

А навстречу Гавриил Романыч

По дорожке мелко семенит!

А за ним – Крылов Иван Андреич

Вышел и почтительно глядит.

Тут, конечно, Александр Сергеич:

«Не побрезгуй нами», – говорит.

Отчего ж? Могу. Остановились.

Речь неторопливую ведём.

Вдруг Сергей Владимыч появились

С Константин Михалычем вдвоём.

Подошли они и ну стараться –

Мне хвалу возносят в унисон.

…Просто не хотелось просыпаться,

До того великолепен сон!

* * *

Не удаляясь далеко, перейдём сразу к однофамильцу предыдущего поэта. Николай Дмитриев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Д м и т р и е в , _ Н и к о л а й _ Ф ё д о р о в и ч _ ( п о э т ) ) — советский и российский поэт. Автор девяти прижизненных стихотворных книг и трёх посмертных, а также публикаций в литературных альманахах, антологиях, журналах.

Как мне видится, в Википедии (должны быть) представлены наиболее важные, значительные вехи биографии и творчества. И они там таки представлены.

«Член Союза писателей СССР с 1977 г.» - ну, ничего удивительного вроде бы, получил поэт признание. Стоп! А что там ранее было? «… родился 25 января 1953 г.» - то есть «настоящим» поэтом стал в 24 года. Уже интересно!

«С мая 1977 по ноябрь 1978 г. служил в Советской Армии…», «В 1978 г. от Союза писателей СССР поэту была предоставлена отдельная двухкомнатная квартира в г. Балашихе Московской области». Похоже, нечастое это было событие (поэту?! квартиру?!), раз о нём — отдельное упоминание, как о заслуге…

А вот что можно почерпнуть о нём на сайте «Архивы Московской области» ( h t t p s : / / a r c h . m o s r e g . r u / n e w s / 2 6 0 2 2 7 8 2 1 1 ? y s c l i d = m j j v u x v i 1 a 6 6 2 6 3 7 7 8 1 ), на котором 22 января 2025 года (ко дню рождения поэта) появилась статья «Лица Подмосковья. «Великий рузский» поэт Николай Дмитриев». Знакомство с поэтом Николаем Старшиновым, работавшим в издательстве «Молодая гвардия» редактором альманаха «Поэзия». Он поддержал молодого человека, назвав его «самым талантливым автором 80-х годов», а также помог выпустить первую книгу. «Я – от мира сего» стала «Лучшим сборником стихов года». Автор получил в 1975 году одноименную премию (премия «Лучшая книга года. Поэзия» издательства «Молодая гвардия») и в 1977 году был принят в Союз писателей, став в 24 года самым молодым его членом. После выхода второй книги поэта «О самом-самом» (1978 год) Николай Дмитриев стал Лауреатом конкурса имени Островского. И вот, в конце того же года, молодому человеку предоставляется та самая квартира Балашихе. А ещё за эти же два сборника в 1981 году он был удостоен премии Ленинского комсомола.

А теперь — вопрос: вы много знаете о столь именитом со столь младых лет поэте советской эпохи? От себя скажу — теперь да, но только теперь.

Ну, довольно о необычном. 1976 годом датируется в сети безымянное стихотворение Николая Дмитриева:

«Пиши о главном», – говорят.

Пишу о главном.

Пишу который год подряд

О снеге плавном.

О жёлтых окнах наших сёл,

О следе санном,

Считая так, что это всё –

О самом-самом.

Пишу о близких, дорогих

Вечерней темью,

Не почитая судьбы их

За мелкотемье.

Иду тропинкою своей

По всей планете.

И где больней, там и главней

Всего на свете.

В 1982 году на страницах журнала «Крокодил» № 35 появилась пародия Александра Иванова на это стихотворение под названием «И что главное…»:

Пиши о главном, говорят.

Пишу о главном.

Пишу который год подряд

О снеге плавном.

(Николай Дмитриев)

Писал о главном Пастернак

Размером славным.

Мне тоже выдан этот знак –

Пишу о главном.

Снега застыли на земле.

Зима в зените.

«Свеча горела на столе…»

Ах, извините!

Пишу который год подряд

Стихом державным.

Пиши о главном, говорят.

Пишу о главном.

Снег будет до весны лежать.

Как это славно!

…А главное – не подражать

Уж слишком явно.

Ну, в общем, в самой пародии «о главном» сказано всё — ни отнять, ни прибавить.

Ещё одна странность. При всём количестве и разнообразии сайтов, представляющих творчество Николая Дмитриева, ни на одном из них не нашлось места стихотворению, строки из которых стали эпиграфом к следующей пародии. Строки, надо сказать, весьма нетривиальные по смыслу и содержанию:

Я – добрый бог. Без чванства божьего

И всем понятен до конца.

И ты люби меня, хорошая,

Как человека и творца…

А вы говорите — Булгаков со своим романом о Сатане! Тут дела похлеще будут! Случайно ли, нет ли, только в результатах поиска по этим строкам постоянно выдаётся ссылка на духовное песнопение «Благодарю Тебя, Спаситель!», в особенности на куплет:

Господь и Бог мой, я не знаю,

За что Ты любишь так меня,

Я о грехах своих рыдаю,

Ведь я грешу до сего дня.

Хвала, что Ты открыл мне очи,

С житейской вывел суеты.

Благодарю за дни и ночи,

Благодарю, что Бог мне Ты.

… и припев:

Благодарю Тебе,

за то, что Ты мне дал,

За всё в моей судьбе,

благодарю Тебе.

Ну, в советские времена вряд ли кто обращал внимание на подобные коллизии со сходством (хотя…), а вот в качестве повода для шутки стихи вполне могли сгодиться, и на страницах № 52 «Литературнойгазеты» за 1984 год появилась пародия-«прозрение» Александра Иванова, названная соответственно остроте момента — «Божья благодать»:

Спасибо доброму издателю,

я доказать хорошей смог,

Что я – родимый брат создателю

А это значит, – тоже бог!

Она сначала мне не верила,

Смеялась, голову склоня,

Пока однажды не проверила,

И нынче верует в меня.

Ведь вот когда без чванства божьего

Стихи я миру подарил,

Воскликнула моя хорошая:

«О боже, что ты натворил?!.»

И, знаете, считаю, что пародист-современник обошёлся с поэтом ещё мягко, практически по-дружески. С 2011 года на просторах сети стало можно отыскать пародию на те же строки автора, подписывающегося «Владимир Зайцев Ив», и вот уж он-то автора щадить не стал — оцените:

Христос терпел и нам советовал

Терпеньем божьим запастись.

И я терпел, писал, не сетовал,

И смог над миром вознестись.

Теперь я Бог. Без чванства божьего,

И всеми понят и любим.

И для тебя моя, хорошая,

Как воздух я необходим.

Судьбой дано и мной подписано

Веленье высшее. В нём суть:

«Люби меня, как Бога, искренне,

Но как поэта — позабудь»!

В сборнике стихов Николая Дмитриева «Тьма живая» издательства, опять же, «Молодая гвардия» (1983 год) можно прочесть следующее стихотворение об одном современном ему поэте (весьма узнаваемом, кстати, не находите?):

Говорю как старый почитатель,

Но ушедший в мир других страстей:

Мы в него влюблялись по цитатам

Из больших ругательных статей.

Как умел он каяться красиво!

Тысячные толпы усмирял.

Своё имя к имени «Россия»,

Сам себя пугаясь, примерял.

И, в пророках шествуя когда-то,

Хоть куда-то звать хотел толпу,

После улыбался виновато

С челочкой, приклеенной ко лбу.

Снова то дорогой, то дорожкой

Поспешал на новую зарю.

...Но жила в нём боль не впонарошку,

Почему о нём и говорю.

Он к великим не причислен ликам,

Он старался долго, да устал.

Но бывает холодно с великим:

Подойдёшь — и ткнёшься в пьедестал.

С ним же проще — мы его просили —

Он своё не прятал бытиё,

И, не став поводырем России,

Стал давно кровинкою её.

Чего здесь больше — наивных восхвалений юности, завистливого брюзжания зрелости?.. Ответ на этот вопрос и попытался дать Александр Иванов на страницах «Литературной газеты» № 24 за 1987 год в пародии, названной им «Чёлочка»:

…Мы в него влюблялись по цитатам

Из больших ругательных статей.

Как умел он каяться красиво!

Тысячные толпы усмирял.

Своё имя к имени «Россия»,

Сам себя пугаясь, примерял!

…После улыбался виновато

С чёлочкой, приклеенной ко лбу.

(Николай Дмитриев)

Я хожу который день убитый,

Проклиная горькую судьбу…

Есть поэт ужасно знаменитый

С чёлочкой, приклеенной ко лбу.

Сколько б я ни охал и ни эхал,

Далеко меня он превзошёл.

Всю-то он вселенную проехал,

Все-то он подмостки обошёл.

Ни о чём я в жизни не жалею.

Но вот что-то гложет, спасу нет…

Чёлочку, допустим, я приклею.

Стану ль знаменит, как тот поэт?..

Уж сколько раз твердили миру — а вот не заглядывался бы ты, поэт… на сторону!

* * *

Илья Фоняков ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ф о н я к о в , _ И л ь я _ О л е г о в и ч ) — советский, российский поэт, журналист, переводчик, литературный критик. Опубликовал свыше двадцати поэтических сборников. Переводил поэзию с английского, вьетнамского, шведского языков, с языков народов СССР (алтайского, киргизского, латышского и др.). Составил антологию «Поэты, которых не было». Словом, в его творческой биографии много примечательного.

В 1962 году в антологию «День поэзии» вошло стихотворение Ильи Фонякова «Доброта»:

Свет разбрасывая по бумагам,

Лампа крохотная горит.

Меря комнату шаг за шагом,

Человек

со мной

говорит.

Злой, небритый – из каждой щёлки

Лезет рыжая борода.

Раздувает сердито щёки

И ругается –

Доброта.

Как ругается?

Так ругается,

Как ругаться – не полагается,

Как беседовать – не к лицу

Положительному лицу…

Он ругает,

одно, простое

позволяя предполагать:

Значит, всё ж я чего-то стою,

Если стоит

меня

ругать!

…Жил я, вроде бы, так, как нужно,

был доволен собой вполне.

Благодушное равнодушье

Очень много прощало мне.

По головке, бывало, гладили…

В равной мере,

печаль гоня,

Неприятели и приятели

Убаюкивали меня…

Впрочем – стоит ли их касаться?

Не имею другой мечты,

Лишь

достойным бы оказаться

Той

Безжалостной доброты.

Опасения поэта пародист попытался «развеять» в журнале «Смена» № 1 за 1964 год в своей коротенькой пародии «Талант и поклонник»:

Как ругается?

Так ругается,

Как ругаться – не полагается,

Как беседовать – не к лицу

Положительному лицу…

(Илья Фоняков)

Друг мой лучший ко мне врывается,

Я читаю свои стихи.

Он пугается,

Терпит,

Мается

И ругается,

Так ругается,

Что гореть ему за грехи!..

Вот какие, друзья, стихи!

А вот вторую пародию на стихотворение Ильи Фонякова наверняка слышал каждый, кому хоть немного интересны пародии Александра Иванова. Стихотворение, на которое была написана пародия, впервые было опубликовано в альманахе «День поэзии» за 1966 год. Название его — не что иное, как тот самый «хлебушка кусок» для пародиста — звучит следующим образом: «Уход Льва Толстого из Ясной Поляны (1910 год)». Внемлите, братие:

Парк пел и плакал на ветру

До полшестого.

Хватились в доме поутру:

Нет Льва Толстого.

Вот кабинет - стоит пустой:

Стол, кресло, полка.

Куда ж девался Лев Толстой?

Ведь не иголка

В стогах столетия!

Не граф

Простой, безликий,

Не раб, не царь, не доктор прав -

Толстой.

Великий.

Ведь как-никак на целый мир -

Шум, потрясенье.

Ведь как-никак - «Война и мир»

И «Воскресенье».

…Припоминали: с давних пор

За ним водилось -

Страдал, ворчал.

Но до сих пор

Всё обходилось.

Тревога сердца и ума

Всегда в итоге

Ложилась мудростью в тома.

Тома.

И только.

Всё, чем он дышит и живёт,

В тома вмещалось.

Литература что ни год

Обогащалась.

О книги, хлеб сердец, вы - здесь,

Тома-ковриги.

А он ушел. А он - не весь

Вместился в книги.

Ну? Как вам стихотворение?! Я имею ввиду, ну, хотя бы вот это вот «как-никак»?! Про Льва Толстого!!! И вот в 1979 году пародия не только была включена в книгу пародий «Пегас – не роскошь», но и прочитана автором со сцены в 4 выпуске передачи «Вокруг смеха». Название пародия получила такое: «Уход Фонякова из дома рано утром по своим делам»:

Парк пел и плакал на ветру

До полшестого.

Хватились в доме поутру:

Нет Льва Толстого.

Вот кабинет стоит пустой –

Стол, кресло, полка…

Куда ж девался Лев Толстой?

Ведь не иголка…

. . . . . . . . . . .

Ведь как-никак на целый мир

Шум, потрясенье.

Ведь как-никак – «Война и мир»

И «Воскресенье»…

(Илья Фоняков)

Парк пел и плакал на ветру,

Выл бестолково.

Хватились в доме поутру:

Нет Фонякова!

В саду следы от башмаков…

Стол, кресло, полка.

Куда ж девался Фоняков?

Ведь не иголка.

Вон приготовлена еда

И стынет кофе.

Неужто сгинул навсегда,

Как на Голгофе?!

Все в панике, кричат: «Эге!» –

Ворон пугают.

Ведь как-никак спецкор «ЛГ»,

Стихи слагает!

Неужто вышел просто так

И не вернётся?

Ведь он писатель как-никак,

Он издаётся!

Ушёл, быть может, как Толстой,

Судьбу почуяв?

Ведь как-никак не Островой,

Не Феликс Чуев!

И только дворник дед Егор

Стоит смеётся:

– Да просто вышел он во двор,

Сейчас вернётся…

Бывают в жизни минуты нежданной радости. Такое случилось со мной, когда на просторах сети посчастливилось обнаружить первоисточник для ещё одной пародии Александра Иванова — стихотворение Ильи Фонякова «В одном знакомом доме»:

В этом доме всё – на бога,

На соплях и на фу-фу:

Шкаф подпёр, натужась, боком

Кривобокую софу.

Быт стоит полуодетый.

Чуть осмотришься кругом –

Там подклеено газетой,

Там – подвязано шнурком.

В этом доме всё немножко

На авось, нашармачка:

Нож без ручки, стол без ножки,

Дверь в уборной – без крючка.

(Впрочем, зря себя не мучай,

Что там попусту дрожать?

Можно дверь, на крайний случай,

И рукой попридержать!)

На стене висит картина

(Пышной раме нет цены!) –

Гвоздь, как червь, наполовину

Вылез, чёрный, из стены.

На картине – речка вьётся,

Мальчик в дудочку свистит.

Может, к вечеру сорвётся,

Может век перевисит.

И, распластанный в полёте,

Свищет ветер над жильем…

– Так вот, люди, и живете?

– Так вот, люди, и живем.

Само по себе стихотворение имеет юмористическую, комическую направленность, поэтому, казалось бы — ну чего же ещё? Ан нет, ситуация, ярко обрисованная в стихотворении, фантазией пародиста была перенесена в другие начальные условия, да так удачно, что в сборник 1988 года «Слово – не дело» попала уже в виде готовой пародии под названием «Жуткий случай»:

… В этом доме всё немножко

На авось, нашармачка:

Нож без ручки, стол без ножки,

Дверь в уборной без крючка.

(Впрочем, зря себя не мучай,

Что там попусту дрожать?

Можно дверь, на крайний случай,

И рукой попридержать!) …

(Илья Фоняков)

Был однажды за границей,

Скажем так, один поэт.

И – с любым могло случиться –

Забежал он в туалет.

Всё культурно, без заминки;

Дальше дело было так:

Он захлопнул дверь кабинки,

А открыть – не знает, как.

«Провокация… Ой, мама!..

Ищут, гады, дурачка…»

Ведь на дверце этой самой

Ни задвижки, ни крючка.

Словом, выхода не видно,

А вокруг-то не друзья…

Знать на помощь – несолидно,

Дверь ломать – никак нельзя.

Как же выйти на свободу?

Впору тут сойти с ума…

Он спустил с досады воду

И – открылась дверь сама!

Вот такой был жуткий случай

В мире ханжества и лжи…

Нет, у нас намного лучше –

Сам сиди, сам дверь держи!

* * *

Игорь Григорьев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Г р и г о р ь е в , _ И г о р ь _ Н и к о л а е в и ч _ ( п о э т ) ) — русский поэт и переводчик. Вот так коротко. Поначалу. Потом - «Пяти лет от роду Игорь Григорьев написал своё первое стихотворение», в годы Войны — партизан-подпольщик, «четырежды тяжело ранен, дважды контужен», 22 изданных при жизни поэтических сборника, «…кропотливо работает над уже изданными произведениями, вновь и вновь внося поправки в готовый текст…»

«Его поэзия своеобразна по языку и стилю, включающему в себя и современный, живой разговорный язык, и традиции устного народно-поэтического творчества, и русскую литературную классику».

Вот о чём хотелось бы. А в качестве примера — несколько стихотворений Игоря Григорьева:

«В первую тишь» (1945)

(Из сборника «Горькие яблоки», 1966)

Замри у спалённой опушки,

Ничуть не боясь, подыши.

Грохочет!.. — Да это ж лягушки

Крадётся!.. — Так то ж камыши.

Взывают нещадные трубы!..—

Не рвись: гомонят журавли.

Над лесом багровые клубы!..—

Заря доспевает вдали.

Стенанья, протяжные, вдовьи!..

Ведь это неясыть поёт...

И полнится синею кровью

Раскиданный паводком лёд.

И месяц линём неторопким

Полощется в мутном пруду.

И станешь ты тихим и робким,

Зачем-то с собой не в ладу.

Зачем-то к земле равнодушной

Прижмёшься холодной щекой,

Как в детстве сгоревшем, послушный,

Вздохнёшь, что совсем не такой.

Ах, как мы отвыкли от вёсен!

Ах, как мы без них не могли!..

Копейки сиреневых блёсен

На рыжую глину легли.

Восход, желтоперая птица,

Смеется за чёрным бугром...

И весело вдруг загрустится,

И горькое вспомнишь добром.

«В снегопад» (1963)

(Из сборника «Жажда», 1977)

Фёдору Абрамову

Вы видели кукушку на снегу?

Вы слышали раскатистую птаху,

Как будто голову кладущую на плаху,

Когда другие птицы ни гугу?

Когда апрель с морозом заодно:

Притих, забыл свое предназначенье.

И стонет, тонет голубое пенье,

Ложась на зимнее зияющее дно.

Так не бывало: валит снегопад,

И огневеет ломкий клич кукушки —

Как будто разгорается набат

На голой, обессоченной макушке.

И, немо вопия, взметнул старюка клён

Кривые руки к серому восходу:

«Даруй, апрель, зеленую погоду!»

Но глух апрель — куржою убелён.

И снег лежит. Не хочет плакать снег.

Хохочет снег: «Сожги меня попробуй

Прохоложу — не запоешь вовек!» —

И кроет землю белою хворобой.

Да, не до песен тёплому комку

В тисках у холодюги-великана,

Но твоему горящему «ку-ку»

Уже поверил юный лес, Весняна.

Веди, буди от ледяного сна —

Земля должна, земля еще задышит.

Зови, бедуй: тебя поймет весна

И солнце огнепёрое услышит.

«Весёлое» (1949)

(Из сборника «Родимые дали», 1960)

Полине Захаровне Савиной

Дорогая кума,

Тётка добрая!

Давай выпьем вина,

Закусим воблою!

Погляди: в небеси

Поварёшками

Две Медведицы синь

Плещут в плошки нам;

Ловит месяц-карась

Мошку звездную.

На оле́шнике бязь,

Бязь морозная.

В эту ночь только петь,

Только пить чаи!

Отпирай-ка подклеть,

Мёд, кума, не таи!

«Омуты» (1962)

(Из сборника «Зори да вёрсты», 1962)

Ивану Шевцову

Молкнет,

Хоронится ночью

Живность дневная окрест.

Воплю лешажьему волчью —

Рупором выстывший лес.

В заводи,

Чёрной, как дёготь,

Грузно полощется сом.

Воду сгущенную трогать

Боязно ма́льцу веслом.

Яростно

В тонкое днище

Ломятся лапы коряг,

Мокрой глухой бородищей

Шапку

Сшибает бредняк.

В уши пугливую небыль

Сеет сторожкий камыш.

Омут

От звездного неба

Только рукой отличишь.

Сердце толкается

Гулко,

Зябким жарком

Обдаёт,

Качкая дедова «тулка»

Часто осечки даёт.

Рявкает ночь от дуплета...

Щелкнул

Взведённый курок...

Пусть не убыстришь

Рассвета —

Вспугивай тьму, паренёк!

«У вороньего камня» (1962)

(Из сборника «Зори да вёрсты», 1962)

«Тут неглыбко:

Выбредай на берег.

Моторист,

Побереги бензин...»

Как рогатые чудные звери,

Над туманом

Маковки ольшин.

Теплые такие завитушки

Облепили вешнюю лозу,

Будто бы пушистые зверюшки

Заробели ночевать внизу.

Одурманен

Брагою смолистой,

Я всё пью,

А та хмельна, остра...

Явственно,

Как рыболов плечистый,

Давнее садится у костра.

Вижу крестоносцев

В тяжких латах,

Лапотные рати псковичей,

Братьев-новгородцев бородатых,

Гульбище

Разгневанных мечей!..

И под шёпот сосен на курганах,

Жаркими глазами загрустя,

Рулевой запел о партизанах,

Выдюживших

Семь веков спустя.

И не распознать,

Где явь, где небыль:

Как с далекой далью —

Близость-близь,

Как с водой зыбучей —

Крыша-небо,

Сказка-складка с песнею слились.

Хлюпает

С грустинкой задушевной

Смирная вечерняя волна.

По лугу русалочьей царевной

Косыньки рассыпала луна.

Бьют лещи,

В затоне кряквы крячут,

Над огнём

Мелькает козодой...

И сулит нам

На заре удачу

Теплый низовик береговой.

Все предыдущие стихотворение найдены на сайте «Сайт памяти поэта и воина Игоря Николаевича ГРИГОРЬЕВА» ( h t t p s : / / i g o r - g r i g o r i e v . r u / i n d e x . h t m l ). А вот следующее помогли разыскать сайт «Стихи.ру» и… книга «Словарь эпитетов Игоря Григорьева» автора А. П. Бесперстых. И то — пришлось стихотворение в изначальный вид собирать по частям.

Частый дождь с утра зарядит

И неделю не проходит.

Не выдерживает дядя:

– Чтоб ей, чёртовской погоде!

Чтоб те пусто, окаянной!

Без отдышки так и цедит.

(ВАРИАНТ:

Бабка просит-богорадит:

-Боже, скоро ль распогодит?

Дед бранится: - Окаянный!

Без отдышки лупит-цедит.)

Не большак – кисель овсяный.

До потёмков не доедем.

Целый день ревут машины,

Надрываются моторы.

Лужи, тучи, луговины...

Есть колёса, нет опоры.

Пусто,сумеречно, зябко.

Нескончаема дорога.

Жаль дорогу, осень, бабку...

Если б солнышка немного!

Спросите, чего это я ТАК заморочился? А без этого непонятно дальнейшее. Моей первой реакцией вообще было «А чё, так можно было что ли!?» Представляете масштаб творческой личности - без целого личного «Словаря эпитетов …» не обошлось!

Ну и что же дальше? Пародия, конечно же. И для того, чтобы понятнее было — на что именно — предварена она обширным да к тому же сборным эпиграфом. Без которого — непонятно вообще. А с которым — понятно. В общем, в далёком уже 1964 году в журнале «Смена» № 7 появилась пародия. К которой мы так долго подбирались, и, наконец, подобрались, и которая называлась «Стихотворный бредняк»:

Ведь это неясыть поёт…

. . . . . . . . . . .

И, немо взопия, взметнул старюка клён…

. . . . . . . . . . .

…Но тот молчит, куржою убелён,

. . . . . . . . . . .

На оле́шнике бязь…

. . . . . . . . . . .

…Шапку

Сшибает бредняк.

. . . . . . . . . . .

– Тут неглыбко:

Выбредай на берег!

. . . . . . . . . . .

Чтоб те пусто, окаянной!

(Игорь Григорьев)

Скрозь елань, где елозит куржа,

Выхожу с ендалой на тропень.

А неясыть, обрыдло визжа,

Шкандыбает, туды её в пень!

Анадысь, надорвав горлопань,

Я намедни бежу в многоперь,

На рожон, где нога не ступань.

…Но неглыбко в стихах и таперь.

На оле́шнике бязь. Ан пупырь

Врастопырь у дубов раскоряк.

Вопия, контрапупит упырь

Ентот мой стихотворный бредняк!..

Шли годы… Так и хочется продолжить — «Смеркалось…» — но это уже было. Поэт свой поэтический «почерк» не менял. Не менял своих «пристрастий» и пародист. И вот однажды их пути-дорожки снова пересеклись — в этот раз на почве написанного Игорем Григорьевым в 1982 году стихотворения «С посохом», которое позже вошло в сборник его стихов 1995 года «Боль»:

Я чегой-то сник в печали,

Призавянул, приугас:

На возлюбленные дали

Сколько дней не пялю глаз.

Сколько ночек-звездопадок

Не скитаюсь по земле.

А ведь я ли был не падок

Жечь костры в кромешной мгле.

А ведь я ли, вспомяните,

Был до зорек не охоч:

Не жалея сна и прыти

Бёг за утром через ночь.

Был на «ты» с дремучим лесом,

С крутовьюжьем и грозой.

Вдруг, спознавшись с модным стрессом,

Стал, ей-богу, сам не свой.

Только плакаться не буду —

Прозябать заздорово́:

Возвернусь к родному чуду,

К сладкой горести его.

Будь хоть что, не будет хуже:

Посох в руки — и айда!

В колеях мутнеют лужи.

Здравствуй, водушка-вода!

Лист помре — скосила осень

Ноябриною косой,

Лысый луг травы не просит:

Усыпленье и покой.

Небо немо и широ́ко,

Ветру зябкости не жаль...

Приюти меня, дорога,

Вразуми, зараспечаль!

Напечатанная в 1984 году в «Литературной газете» № 29 и прочитанная в том же году со сцены в передаче «Вокруг смеха» № 23 пародия получила название «Когда всё сникло»:

Я чегой-то сник в печали,

Призавянул, приугас,

На возлюбленные дали

Сколько дней не пялю глаз!..

. . . . . . . . . . .

…Вдруг, спознавшись с модным стрессом,

Стал, ей-Богу, сам не свой…

(Игорь Григорьев)

Сам не знаю, в чём причина –

Я чегой-то весь зачах.

Извела печаль-кручина,

Зелена тоска в очах.

Растерял слова-припевки,

Призавянул, приугас,

И возлюбленные девки

На меня не пялят глаз.

За окном бушует лето ж,

Наливается дюшес…

На печи лежу, как ветошь –

Придавил заморский стресс.

В наступившем пессимизме

Не давлю навозных мух,

Чтой-то сникло в организме,

Одолел тлетворный дух.

Не мычит в лугах скотина,

Дохнут в тине караси,

Исполать тебе, детина,

Елки-палки, гой-еси.

Не скребу пером бумагу,

Не хлебаю лаптем щи,

Потерял себя беднягу,

А теперь – ищи-свищи.

Вот такое, братцы, горе –

Забрала печаль в полон!

Видно я, хоть и Григорьев,

Да, кажись, не Аполлон…

* * *

Семён Кирсанов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / К и р с а н о в , _ С е м ё н _ И с а а к о в и ч ) — русский советский поэт, прозаик и журналист, военный корреспондент, ученик Владимира Маяковского, в молодости — один из последних футуристов. Регулярно критиковался за излишний формализм — придание бо́льшего значения форме произведения, нежели его содержанию и контексту написания. Как это выглядит в живописи можно увидеть на картинах Шагала и Малевича, а вот — стихи Кирсанова:

«Ад»

Иду

в аду.

Дороги —

в берлоги,

топи, ущелья

мзды, отмщенья.

Врыты в трясины

по шеи в терцинах,

губы резинно раздвинув,

одни умирают от жажды,

кровью опившись однажды.

Ужасны порезы, раны, увечья,

в трещинах жижица человечья.

Кричат, окалечась, увечные тени:

уймите, зажмите нам кровотеченье,

мы тонем, вопим, в ущельях теснимся,

к вам, на земле, мы приходим и снимся.

Выше, спирально тела их, стеная, несутся,

моля передышки, напрасно, нет, не спасутся.

Огненный ветер любовников кружит и вертит,

по двое слипшись, тщетно они просят о смерти.

За ними! Бросаюсь к их болью пронзенному кругу,

надеясь свою среди них дорогую заметить подругу.

Мелькнула. Она ли? Одна ли? Ее ли полузакрытые веки?

И с кем она, мучась, сплелась и, любя, слепилась навеки?

Франческа? Она? Да Римини? Теперь я узнал: обманула!

К другому, тоскуя, она поцелуем болящим прильнула.

Я вспомнил: он был моим другом, надежным слугою,

он шлейф с кружевами, как паж, носил за тобою.

Я вижу: мы двое в постели, а тайно он между.

Убить? Мы в аду. Оставьте у входа надежду!

О, пытки моей беспощадная ежедневность!

Слежу, осужденный на вечную ревность.

Ревную, лететь обреченный вплотную,

вдыхать их духи, внимать поцелую.

Безжалостный к грешнику ветер

за ними волчком меня вертит

и тащит к их темному ложу,

и трет меня об их кожу,

прикосновенья — ожоги!

Нет обратной дороги

в кружащемся рое.

Ревнуй! Эти двое

наказаны тоже.

Больно, боже!

Мука, мука!

Где ход

назад?

Вот

ад.

«Бой быков»

Владимиру Маяковскому

Бой быков!

Бой!

Прошибайте

проходы

головой!

Сквозь плакаты,

билеты

номера —

веера,

эполеты,

веера!..

Бой быков!

Бой!

. . . . . . . . . . .

Это:

— Ура!

— Браво!!

— Герой!!!

— Слава ему!

— Роза ему!

А бык

даже крикнуть не может:

ой!

Он

давится хриплым:

— Ммм-уу…

Я шею

хотел отдать

ярму,

ворочать

мышщ

шатуны,

чтоб жить

на прелом

его корму…

Мммм…

нет

у меня

во рту

слюны,

чтоб

плюнуть

в глаза

ему!..

А следующее стихотворение я здесь могу привести только в «графической» форме:

Семён Кирсанов составил компанию двум, уже упоминавшимся поэтам — Леониду Мартынову и Белле Ахмадулиной — в микроподборке пародий «Химики и лирики», которая была впервые опубликована в № 2 журнала «Смена» за 1965 год. Пародия Александра Иванова на его стихи получила название «Из цикла «Следы на воде»»:

Что подарить тебе,

любимая моя?

Дарю стихи:

Ха,

И,

эМ,

и Я.

Пойми меня душой.

Прошу,

но только

не ори:

эН,

Е,

Дэ,

У,

эР,

И…

Мелковато, как по мне, и — запредельно формалистично. Хотя… возможно, в этом и был замысел?..

* * *

Одна из моих любимых и часто используемых поговорок — «Странные люди — эти люди!» Да-да, помню-помню, это — цитата, из фильма «По семейным обстоятельствам», произносит её персонаж, которого сыграл Лев Дуров, и вообще звучит она немного не так… Не суть. Согласитесь — что да, то да — странные. А к поэтам (не всем, но многим) это относится в особенности. Многие из подобных нам уже встречались — а вот ещё один. Встречайте — русский поэт Виктор Урин ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / У р и н , _ В и к т о р _ А р к а д ь е в и ч ).

Что о нем? Его сборник стихов «Весна победителей» был подвергнут критике за — внимание! — всё тот же формализм. Поэт совершил путешествие из Москвы во Владивосток и обратно на автомашине и издал об этом интересную книгу репортажей и стихов*.

* По видимому именно это дало повод Александру Иванову написать следующую эпиграмму, вошедшую в сборник 1975 года «Откуда что…»:

Виктору Урину

Автолюбитель, признанный давно,

Бесспорно, многоопытный водитель.

Он победитель километров, но

В поэзии, увы, не победитель…

Дальше: привёз в Москву орла и ходил с ним по улицам. За разведение у себя в квартире костра получил 15 суток ареста. Без комментариев...

В предисловии к одной из его книг сказано:

Главным достоинством стихов Виктора Урина всегда была и есть актуальность, злободневность в высоком смысле этого слова. Сам он, по своему характеру, человек неукротимой энергии и неуёмной непоседливости.

В 1974 году — исключён из Союза писателей СССР. Подал заявление в ОВИР с просьбой о выезде на постоянное место жительство в Сенегал. Разрешение (поддержанное, кстати, перед самим Брежневым президентом Сенегала, большим другом поэта) было выдано. Вскоре, в 1977 году, Виктор Урин переехал… в США.

И это всё — из Википедии! Знать, никак было не пройти мимо, не утаить, не затушевать.

Так, ну а что у нас там с «злободневностью» «неукротимой энергией» и «неуёмной непоседливостью»? Да всё в порядке, судя по количеству пародий только от одного Александра Иванова. Первая из них, не имеющая эпиграфа, была напечатана в 1965 году в журнале «Смена» № 15 под названием — держитесь крепче! — «Поющий кирпич»:

Я, прораб весеннего литфронта,

Не могу остаться в стороне.

Получил я лиру из ремонта

И пошёл звенеть по всей стране.

В пляс пошли химические колбы,

Синтетическое волокно.

Мне-то всё равно, что в лоб, что по лбу,

Я их зарифмую всё равно.

Зарифмую мусор и щебёнку,

Блоки с силикатным кирпичом,

Химию (поющую) с девчонкой,

Арматуру с чем-нибудь ещё.

Лирики, какой не знали в мире,

Для тебя, из самого нутра,

Накропаю восемь на четыре,

В общей сумме тридцать два ведра!

По-видимому, автомобильное в жизни Виктора Урина неразрывно переплелось с поэтическим. Во всяком случае, так можно судить по строкам, ставшим эпиграфом для следующей пародии. Напечатана она была в 1970 году в сборнике «Смеясь и плача». Первоисточника в сети обнаружить не удалось, а пародия называется «Моя эстрада»:

Моя эстрада – это автострада,

где я как сумасшедший газовал,

где я летел

с прицельностью снаряда

туда, где жизнь кричала мне:

«Аврал!»

(Виктор Урин)

Нет выше наслаждения, чем это,

когда, стихами горло полоща,

влетаешь на эстраду, как ракета,

а говоря по-древнему, праща.

Мне не забыть, как я стоял,

нахмурен,

на сцене ЖЭКа.

ЖЭК у нас – ого!

И публика, (моя жена, и шурин,

и наш водопроводчик Запендюрин)

восторженно шептала:

«Это Урин,

Викто́р. Он тёзка самого Гюго!»

Передо мной ничто ни бас, ни тенор.

Я этим занимаюсь с юных лет.

Болтают, мол,

Он не поэт, а кенарь.

Так знайте:

Я не кенарь,

Я – поэт!

О, а вот и гражданскую лирику подвезли! «…актуальность, злободневность в высоком смысле этого слова» - вот это она самая и есть. Как там было у Михаила Афанасьевича — «… сличите с теми звучными стихами, которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе... "Взвейтесь!" да "развейтесь!"...» Сличите-сличите:

…Хочу, мой родной

край,

чтоб вечно ты бодр

был.

В бореньях, в краю

бурь

я слышу твой шаг,

брат,

гони же свою

хмурь,

чтоб не был твой враг

рад.

«Весенний марш» – именно так была названа пародия на это (не находимое в сети) стихотворение, опубликованная в 1971 году в «Литературной газете» № 22:

Смывает волна

прах,

в работу спешу –

бух!

Шагает весна –

ах!

Весной я пишу –

ух!

Давай же, твори,

будь!

Скорей разгоняй

муть.

В бореньях тори

путь,

весеннюю дай

суть!

Сожми же кулак,

друг,

когда пред тобой

враг,

а ты его – шмяк! –

вдруг,

чтоб враг головой –

бряк!

Дави из врага

фарш,

сломи же его

дух,

печатай, нога,

марш,

чтоб враг от него

вспух!

Весна, не зевай,

дуй!

Да здравствует глав-

строй!

Паши. Убирай.

Куй.

Вспахав и убрав,

пой!

Как истинный поэт, Виктор Урин не мог в своём творчестве пройти мимо темы любви. И не только любви гражданина к своей Родине, но и к более интимной её ипостаси — любви мужчины к женщине. И отражал — как мог, на всю глубину своих способностей. А вот мимо этого отражения уже не мог пройти пародист. Да и посудите сами — как можно было пройти мимо вот такого:

Глаза твои, как почки, просыпалися.

И руки твои ветками цвели,

И сердце подымалось, вроде паруса

И можно было плыть на край земли…

Моё воображение пасует. А вот пародист в очередной раз не обманул ожиданий — тема бесконечных сравнений в поэтических любовных признаниях была им подхвачена, углублена и расширена до размеров пародии «Баллада о сизом голубе», напечатанной в сборнике «Откуда что…» 1975 года:

Как сизый голубь, бился я над строчками,

Стремяся осознать себя и век.

А ты влекла меня глазами–почками,

И сердце трепыхалось, будто хек.

Ресницы загибались, словно пестики,

И можно было плыть на край земли…

И щечки были бархатны, как персики,

И губы, точно клюквочки, цвели.

Внесла в меня ты дезорганизацию

И вдаль манила парусами ног.

И плел в экстазе я импровизацию,

Которую публиковать не мог.

Увидев в этом нечто ненормальное,

Я высказал решительный протест –

Ударился в тематику глобальную,

Поставив на интиме этом крест!

Ну, собственно, пора заканчивать с этим и нам.

* * *

Отличился сетевой «Московский Комсомолец», да не абы когда, а в первый же месяц юбилейного для мэтра года. Цитирую по публикации «Пародия на самого себя: почему мы до сих пор часто вспоминаем Александра Иванова» ( h t t p s : / / w w w . m k . r u / c u l t u r e / 2 0 2 6 / 0 1 / 0 8 / p a r o d i y a - n a - s a m o g o - s e b y a - p o c h e m u - m y - d o - s i k h - p o r - c h a s t o - v s p o m i n a e m - a l e k s a n d r a - i v a n o v a . h t m l ? y s c l i d = m l 7 p m i t h t r 5 9 8 1 5 3 2 6 5 ):

…Так сложилось, что на момент смерти Брежнева на телевидении не осталось ни одной юмористической программы. Связываться с юмором тогда было опасно: ведь кремлевские старцы хоть и любили сами пошутить, к шуткам молодежи относились настороженно.

Выпустить сатириков на экраны решились лишь после смерти следующего коммунистического вождя — Юрия Андропова в 1983 году. Первые юмористы не заставили себя ждать. Дружной командой они прорвались в эфир с 16-й полосы “Литературной газеты”. Теперь Жванецкого, Карцева и Ильченко, а также Горина, Арканова, Инина знал не только узкий круг любителей странички юмора под название “Уголок 13 стульев”, но и весь Союз. Особенно фортуна улыбнулась поэту-пародисту Александру Иванову. Из скромного литератора, зарабатывающего газетными публикациями на хлеб насущный, он превратился в знаменитого Сан Саныча, узнаваемого и любимого всеми.

Что можно понять из приведённого отрывка? Обращаю внимание — «…на момент смерти Брежнева» — то есть10 ноября 1982 года — в стране, по мнению авторов публикации, не было юмора на телевидении. Вообще! Возможно, это намёк на то, что 4 октября 1980 года состоялся последний эфир всенародно любимой юмористической передачи «Кабачок «13 стульев»»? Возможно…

Дальше — больше: «…после смерти следующего коммунистического вождя — Юрия Андропова в 1983 году». Но позвольте: дата смерти Юрия Владимировича Андропова — 9 февраля 1984 года! Что ж так неаккуратненько-то?

Ещё дальше — ещё больше: «…с16-й полосы “Литературной газеты”. Теперь Жванецкого, Карцева и Ильченко, а также Горина, Арканова, Инина знал не только узкий круг любителей странички юмора под названием “Уголок 13 стульев”…» Минуточку! Википедию — в студию: отдел сатиры и юмора «Литературной газеты» действительно с 1967 года печатается на 16-й странице издания, но называется — барабанная дробь! — «Клуб 12 стульев» или сокращённо «Клуб „ДС“»!

Ну и как же без вишенки на торте?! Помните — «…на момент смерти Брежнева на телевидении не осталось ни одной юмористической программы»? А помните, когда умер «дорогой Леонид Ильич»? А ещё помните — «Выпустить сатириков на экраны решились лишь после смерти следующего коммунистического вождя — Юрия Андропова в 1983 году» (ну, хорошо-хорошо, мы выяснили — в 1984)? Фанфары: 15 сентября 1978 года (!) состоялся первый телевизионный эфир первого выпуска юмористической (!!!) передачи «Вокруг смеха», бессменному ведущему которой, поэту-пародисту Александру Александровичу Иванову и посвящена, судя по всему, цитируемая публикация. Чтоб расставить все точки над «i» — выпуск 38, последний с участием Александра Иванова, вышел в эфир 1 апреля 1991 года.

Остаётся лишь вспомнить неоригинальный, но, к сожалению, актуальный вопрос: «Что бы это значило?»

Автором приведённой публикации указана ОльгаТерешкова, хотя следует отметить, что это не её собственная придумка: я лично смог обнаружить в сети ( h t t p : / / i v a n o v - p o r t a l . r u / a l e x a n d e r _ i v a n o v / b i o g r a f 2 . h t m l ) вот такой текст:

… На днях (09.12.2003 г.) Александру Иванову - всенародному Сан Санычу из «Вокруг смеха» - могло бы исполниться всего 67 лет…

Так сложилось, что на момент смерти Брежнева на телевидении не осталось ни одной юмористической программы. Кроме разве что заседаний Политбюро. Связываться с юмором тогда было невыгодно: вмиг запишут в оппозиционеры. Выпустить сатириков на экраны решились лишь после смерти следующего коммунистического вождя - в 1983 году. Первые юмористы не заставили себя ждать. Дружной командой они прорвались в эфир с 16-й полосы «Литературной газеты». Теперь Жванецкого, Карцева и Ильченко, а также Горина, Арканова, Инина знал не только узкий круг любителей «Уголка 13 стульев», но и весь Союз. Особенно фортуна улыбнулась поэту-пародисту Александру Иванову. Из скромного литератора, зарабатывающего газетными публикациями на хлеб насущный, он превратился в знаменитого Сан Саныча, узнаваемого и любимого всеми.

Характерен заголовок вот этого вот — «Смерть на дне стакана». Ещё более характерной оказалась данная в конце ссылка на первоисточник публикации, и вы будете смеяться (или нет!), но это — всё тот же «Московский Комсомолец» (хотя ссылка и нерабочая, но — подписанная!)

Как говорится — приплыли…

А всё-таки хочется закончить как-нибудь лирично, душевно, по-человечески.

Добрая тебе память, поэт!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге