О жизни

Сгущаются страхи

Он проснулся рано, перевернулся с левого бока на спину и немного приоткрыл глаза. Комната была окутана плотным мраком – серые занавески не пропускали свет внутрь.

Он высунул руки из под одеяла и провёл ими по лицу: от лба к подбородку – этим действием он надеялся дать себе понять, что пора просыпаться и приходить в бодрое сознание. Веки лениво раскрылись, обнажая карие глаза сгущающейся тьме. Всё вокруг было знакомое, но резкое и чужое.

Ладонь невольно потянулась к мобильнику, лежавшему на тумбе слева. «07:17» – гласили цифры на экране блокировки. Открыв главный экран, он вдруг ощутил усиление биения собственного сердца. Оно рвалось сквозь рёбра наружу и противно согревало грудь. Вверху высветилось уведомление – кто-то написал ему. «Неужели она наконец ответила?..» – сонно подумал он про себя. Не теряя больше ни секунды, пальцы открыли мессенджер. Сердце забилось сильнее. Где-то в душе появилась надежда, смешанная со страхом и волнением. Он... увидел не то, что хотел. Далеко не то. Вместо долгожданного сообщения от любимой девушки его воспаленному взору предстало упоминание в учебном чате. «Да сдам я проект, сдам... Дайте хоть в воскресенье отдохнуть от всего» – лениво проскальзывали мысли в рассерженном, расстроенном, ревнивом парне.

Переписка с ней заканчивалась на его сообщениях в час сегодняшней ночи. Он отчаянно пытался додолбиться до неё, высказывая свои чувства и предлагая решения сложившихся проблем. Но она игнорировала: уже как вторую неделю.

Иногда, вечером, к часам так шести, она появлялась в сети на десять-двадцать минут, нехотя что-то писала ему (спрашивала о его самочувствии, которое её давно не интересовало по-настоящему; об его учёбе; о том, как у него дела в принципе), после чего с концами пропадала до завтрашнего утра (в лучшем случае). Ей было всё равно до его чувств и переживаний. Она не отвечала на его сообщения, которые он писал ей целыми пачками, выкладывая свою душу и изливаясь. Её интересовало что-то другое... но только не он.

Естественно, в душе он понимал, что всё вот-вот кончится – это лишь вопрос времени. Но одновременно с этим надежда в его сердце, что всё встанет на круги своя, как и было чуть ранее, что всё наладится, не угасала.

Сегодня утром она заходила в сеть и, вероятно, кому-то отвечала. Кому-то, но не ему. «Даже не удосужилась прочесть...» – резало его изнутри.

Он выключил мобильник и отбросил его в сторону.

Ему стало больно,противно и весьма неприятно. «Почему?.. Что я сделал не так?.. Я ведь ухаживал за ней, заботился, был с ней мягок и обходителен. Ласкал её взор, слух... Касания, слова – всё ведь было. Я же доставлял ей счастье... улыбку... радость... Я всегда переступал через себя в ссорах, менялся ради неё. Мы говорили... Не понимаю, чего ей не хватает... Что я сделал не так? Может, я что-то не додал ей? Или я перестарался... Я ведь люблю её и выражаю эту любовь. Я не понимаю... В чем проблема ответить? Да хотя бы написать «Доброе утро» или «У меня всё в порядке, еду на смену». Что в этом такого сложного?»

Через силу он поднялся с кровати и сел, подперев руками свисающую голову.

«Почему она не пишет? С кем она? Где она? В чем смысл меня мучить?»

Мысли разрывали его, уничтожали, плавили, сжигали. Ему неистово хотелось вырвать сердце из груди, лишить себя возможности чувствовать или думать. Он не хотел знать её, но с трепетом ждал сообщения или звонка.

Просидев около семи минут, парень встал и направился на кухню, чтобы выпить стакан воды. Мысли в голове не утихали, наоборот, с каждым мгновением их становилось всё больше... Они собирались в кучи, роились, строились в ряды, образовывали масштабные колонии... Они давили на него, призывали со всем покончить.

Но он не мог этого сделать. Он боялся потерять её, ибо был одинок. Она была для него единственным любимым человеком, с которым можно было поговорить, провести время, с которым он, кажется, был счастлив. Но было ли это счастье?.. Сейчас он уже не мог ответить на этот вопрос, хотя раньше ответил бы незамедлительно.

Он боялся покончить с собой, ибо над ним властвовал страх смерти. Нет, не самой смерти, а её мига... Этой последней секунды, когда в последний раз смотришь куда-то, на что-то и чувствуешь, как силы тебя покидают, как ты засыпаешь и проваливаешься в бездну, в бесконечность... Он боялся этой роковой секунды до странного и окутывающего ужаса. Ему было страшно осознавать, что смерть дойдёт и до него, и что он будет испытывать всё это на себе, что он будет видеть это собственными глазами и что он, наконец, куда-то провалится... неизвестно куда... Это пугало его до дрожи в кистях и мурашек по всему телу. Ему не было страшно умирать – ему было страшно осознавать, что он испытает и запечатлит это от первого лица.

Одновременно со всем предыдущим он ужасно боялся одиночества. Это чувство приносило ему мучающую моральную боль и страдания. Он ненавидел его каждой фиброй своей души. Но сейчас он был погружён в одиночество. Это пожирало его рассудок час за часом, потому что оно не проходило, а лишь нарастало.

Стакан с силой опустился на стол. Парень зажмурил глаза и глубоко вздохнул. К его двадцати годам он снимает однушку на окраине города, учится на четвёртом курсе и пятый год состоит в достаточно неплохих отношениях. «Неплохих отношениях... Чёрта с два! Я не отступлюсь. Да, мне плохо. Ну и что? Переживу, справлюсь. Мы столько всего пережили вместе, а значит, и это обязательно переживем. Выкарабкаемся. Всё непременно наладится...» – послышался медленный выдох.

Одиночество пожирало его. Часы показывали «11:34», а он так и не попытался употребить хотя бы какую-то пищу: всё его утро состояло из неполного стакана воды и десяти минут горячего душа. Остальное время он бесцельно провёл в кровати, постоянно дергая телефон в надежде увидеть заветное уведомление.

Час от часу он вспоминал вчерашний вечер: как бродил до двенадцати ночи по пустым, заснеженным улицам; как, не вынимая рук из карманов, сквозь ночную тьму шёл к железнодорожному мосту; как стоял на том высоком мосту над железнодорожными путями в ожидании всё новых и новых составов; как думал спрыгнуть под один из надвигающихся поездов...

Всю свою вчерашнюю прогулку он провёл рука об руку с одиночеством и страхом остаться совершенно одним. Он ходил по бульварам, оживлённым улицам, около проезжей части. Всюду ему встречались радостные и улыбающиеся люди, то говорившие по телефону, то идующие, взявшись за руки... Его гложила зависть, боль и несправедливость.

Прошло полгода с того момента, как его девушка уехала за три тысячи километров от него. До конца она так и не объяснила: для чего поступила таким образом. То ли, чтобы заработать денег, то ли из-за учёбы... Он не понимал этой путаницы и никак не мог выяснить истинных причин её начала. Девушка всякий раз отказывалась говорить на тему своего отъезда, когда он старался хоть немного прояснить для себя ситуацию.

Эти мысли и сейчас донимали его, но вот снова вспомнилась ночная прогулка... Он много думал... Разные вещи приходили ему в голову, пугали до дрожи и уходили в никуда. Он ощущал все свои страхи разом, что выводило его из себя и делало слабым. Став безразличным к десяти часам вечера, он опустился на лавку около пустующей детской площадки рядом с аллеей. Всё, чего ему хотелось в тот момент, – уснуть на лавочке, проспать до утра, замёрзнуть и не проснуться. И он действительно попытался воплотить эту ужасающую идею в реальности, но не вышло. Начав погружаться в сон, он неожиданно почувствовал вибрацию в правом кармане. Как позже выяснилось, его состоянием решила поинтересоваться давняя подруга, с которой он проговорил до двенадцати часов, после чего с уже едва приподнятым настроением поплелся домой, дрожа по пути и переминаясь с ноги на ногу.

В груди что-то зажглось. Он вспомнил ту девушку, с которой общался ночью. Он вспомнил её голос, лицо, пальцы, кисти... Она была достаточно симпатичной (если быть точнее, то «самой симпатичной из всех» – как думал он про себя по вечерам), харизматичной и весёлой. Ему нравились черты её лица, ему нравилось её стройное и нежное тело, её руки, ноги... В последнее время ему в голову приходила мысль, что было бы прекрасно, если бы они с ней были вместе. Это была бы сказка... И не было бы боли и страданий, одиночество и страха умереть. Были бы только они... и радость, и счастье, и бесконечная улыбка...

Он уже не мог больше найти себе места. Всё внутри смешалось: страхи, одиночество, боль, страдания, счастье, надежда, желание, новая любовь, старая любовь, ненависть. Всё давило, не переставая ни на секунду.

До ладони по кровати дошла вибрация.

Она.

Звонит.

«Решила вместо сообщений подарить голос? Странно. Не похоже на неё...»

Подумав и помедлив, он взял трубку.

– Алло? Нам нужно поговорить, – серьёзно и решительно донеслось с обратного конца провода.

– Говори наконец-то, – грустно отозвался парень.

– Я видела твои сообщения. Прочитала. Послушай, я не хочу тебя больше мучить. Давай просто расстанемся и всё. Так будет лучше.

Её слова ударили ему в голову, как молот о наковальню, оставив пробоину. Вот он – миг конца, обратный отсчёт завершён. Сердце замедлило темп. Душу кто-то взял в тиски и начал стягивать её, захватывая по пути все внутренности, к паху.

– Подожди, подожди... Не руби с горяча. Давай попробуем найти решение проблем, спокойно во всём разберёмся...

– Я не хочу, – перебила она его так же остро, как и говорила в принципе. – Я ничего не хочу. Не решать проблемы, не создавать новые. Я просто устала. Выгорела. Давай разойдёмся.

Он не мог поверить своим ушам. Он не мог поверить в происходящее. Ему хотелось остановить это, вернуть всё назад, но сердце не билось, оно замёрзло. Он больше не ощущал боли, разочарования, ненависти. Он чувствовал лишь свободу... как будто с души упал тяжелейший груз.

– Не будешь жалеть? – наконец выговорил он после недлительной паузы.

– Не знаю.

– А надо бы...

– Надо бы...

– Объясни мне простую суть: ты так усердно жаловалась мне, что все твои отношения были ужасными, что ты хочешь обычного счастья, нормальной любви, но сейчас, когда я даю тебе всё то, чего тебе так не хватало в жизни, ты причиняешь мне в ответ уйму боли, отказываешься от того, что тебе так нужно, и отвергаешь меня. Почему? Ответь, почему?! Что я не так делаю, скажи мне? – он был на грани сорваться. Внутри горечь с болью окончательно сменились чувством власти и бесконтрольной свободы, как слова, так и принципа.

– Дело не в тебе, дело во мне.

– А! дело в тебе! Вот оно что!

– Да, дело во мне...

– Хорошо, – на его лица расплылась язвительная улыбка, – ты уверена в своём решении?

– Уверена.

– Ты хочешь этого?

– Хочу.

– У тебя остались хоть какие-то чувства ко мне?

– Нет.

– Больше меня не любишь?

– Не люблю.

– А хоть любила?

– Любила. Когда-то.

«Когда-то» – это слово разорвало его. Снова он ощутил себя на дне бездны. Над ним была толща воды, которая давила с неистовой силой. Улыбка стала острее, отчаяннее. Он ощутил злобу. Ту злобу, которую люди используют, будучи уже на краю. Ту злобу, которая присуще либо психопатам, либо морально умершим.

– Что ж... Прощай, – сквозь зубы выдавили губы.

– Прощай, – отозвалось с абсолютным безразличием.

Она бросила трубку, окончательно завершив очередной этап в их жизнях.

Он медленно положил телефон и встал. Пошёл в ванную, улыбаясь как-то сумасшедши и смотря по сторонам резко и остро. Умылся. Взглянул на себя в зеркало. Улыбнулся шире. Ещё шире. Засмеялся, но быстро прекратил.

Выйдя из ванной, он направился на кухню. Сел за стол около окна и взял кухонный нож, лежавший в тридцати сантиметрах от него на подоконнике. Он осмотрел лезвие и приставил его к запястью.

Резать? А зачем? Кому это надо?

Не резать? А зачем? Кому он теперь нужен?

Но ведь он и не был нужен кому-либо уже продолжительное время.

Торец ножа прильнул к зеленоватым венам. Он стал водить им вперёд-назад, предварительно закрыв глаза. Ему представлялось, что он играет на скрипке: мастерски и завораживающе. Душа молчала. Как и сердце.

Рывок, переброс, занавес! Лезвие ласкает гладкое, тощее запястье.

Он остановился. Задумался. Вспомнил её лицо... Не той, которая сама не знает, чего хочет от этой жизни, а той, которая вчера мило поинтересовалась его самочувствием.

Нож приземлился на стол, оставив руку нетронутой и целой. Парень взглянул окно. Его накрыла тоска и вина. Вина перед той, которой он, кажется, нужен и не безразличен.

«Может быть, не всё так ужасно... Зачем я буду делать это с собой, если я всё равно был ей не нужен? Зачем это делать, если и так было ясно, что подобный исход неизбежен? Я ведь рад, что она больше не моя... Я ведь спокоен, и всё закончилось... Я не хочу быть виноватым перед единственным человеком, которому я нужен. Я не хочу...»

После этого короткого вброса мыслей он ещё долго сидел на кухне, сопротивлялся своему мнению, своим мыслям. Ему всё казалось, что он придумывает и что он на самом деле никому такой не сдался, что он совершенно один в этом мире. Он испытывал разные чувства, которые то дарили ему надежду, то доставляли боль и уныние. Но в конце концов, он собрался и... написал ей. Той самой, которая в последующем доказала ему все его раздумия, отговорила от самоубийства, спасла от моральной смерти. Она вернула ему себя. Она переделала его в лучшую в сторону, убрав всë то ужасное и отвратительное, чем наделила его та, не знающая в жизни смысла и цели. Она сделала его человеком.

Если бы было можно передать его радость такому исходу событий, это было бы замечательно... Но, к сожалению, подобное попросту не представляется возможным. Одно, конечно, можно сказать наверняка: он действительно счастлив, счастлив рядом с ней и счастлив исключительно искренне и по-настоящему. Они счастливы вместе – и это прекрасно.

Быт

Прохладный мартовский вечер окутал все дороги и улицы. В одном из многочисленных домов на съемной однушке молодая, стройная студентка с распущенными волосами в длинной белой футболке и коротких чёрных носочках неторопливо готовила себе ужин, напевая под нос мелодию, засевшую в голове уже как вторые сутки.

Стены кухни были обклеены жёлтыми обоями, покрытыми грязными коричневатыми ляпками и мазками в самых разных местах. Старая лампа, обдающая всё тусклым бело-желтым светом, неподвижно свисала над центром комнаты, угрожая в любую минуту сорваться со ржавого крепления и рухнуть на стол. Грязная газовая плита изредко потрескивала, иногда создавая внутри приятное ощущение, но нередко пугая неожиданностью.

Окно было приоткрыто. Снаружи в квартиру заходил свежий воздух. Он создавал ощущение свободы и совершенства.

Нежданно с пронзающим рёвом по дороге промчался мотоциклист. Это заставило девушку дернуться и невольно посмотреть вверх, на лампу, которая начала неприятно трещать, моргая промежутками.

На запястье брызнуло раскаленное масло. Вскричав от испуга, девушка дёрнулась второй раз, оторвав пальцы от засаленной ручки сковороды. Лампа на потолке заморгала чуть интенсивнее. Она даже пошаталась из стороны в сторону, как показалось студентке на некоторое мгновение.

Недолго думая, девушка подставила обоженное место под струю холодной воды, вырвавшуюся из постсоветского стального крана с устрашающим напором.

Глаза оглянулись на приоткрытое окно. За ним как будто находилось что-то... огромное, чёрное, манящее, зазывающее... Оно стояло неподвижно, всматриваясь в суть, в самые скрытые частички души. Это настораживало и пугало. По нежной спинке пробежалась полоса мурашек, а взгляд окончательно застыл на неизвестном силуэте, появившимся из ниоткуда. Девушка смотрела прямо, не отрываясь. Она перестала ощущать поток воды, жжение, испуг. В ней остался лишь страх неизведанного и необъятное спокойствие. Одновременно с этим всё вокруг давило: грязные жёлтые обои, шатающаяся и мигающая лампа, которая и без того освещает просто отвратительно, ржавеющее пламя газа. Она отчётливо слышала своё сердцебиение, усиливающееся с каждой новой секундой. Сердце торопилось, рвалось наружу... Девушка чувствовала, как кровь разливалась по её телу: сначала в виски от самой груди через шею, потом через позвоночник к бёдрам, а оттуда в колени и к кончикам пальцев. Она представляла свой желудок, мучающийся третий или четвёртый час от пустоты в самом себе. Ей казалось, что он вот-вот сожмется в плотный, маленький комок и вырвется наружу через пищевод. Или, может быть, её прямо сейчас стошнит и она очистит себя от этого странного напряжения, от этой непонятной тяжести где-то между грудью, желудком и кишечником.

«Тра-та-тах!» – проревел выхлоп очередного раздражающего мотоцикла. Девушка вдруг резко пришла в себя, вновь испугавшись. У неё подхватило дыхание, сердце стало биться ещё быстрее. Но это помогло избавиться от ноющей пустоты в середине туловища.

Она выключила кран, аккуратно протерла замерзшую руку и решила во что бы то не стало приготовить себе еду, которую судорожно продолжал просить изнемогающий желудок.

Лампа тем временем перестала мигать. Свет, излучаемый ею, кажется, стал даже чуть ярче. Стены перестали сдавливать воображение. Но несмотря на все эти плюсы, студентка решила всё же лишний раз не заглядывать сегодня вечером в манящее окно. Внутри неё спрятался небольшой детский страх неизвестного. И она действительно страшилась того придуманного, что, как ей казалось, прямо сейчас очень настойчиво наблюдало за каждым её движением.

Маленькая история маленького мальчика

В третьем классе начальной школы жизнь ребёнка полна беззаботных мечтаний и трепетного отношения к собственному «я». Всё это порой часто переходит границы разумного, когда дети стараются выделиться из основной массы и показаться в глазах сверстников более "крутыми" и "мощными".

Как раз такая ситуация и произошла с мальчиком Ваней. Конечно, эта «ситуация» не началась и не закончилась в один день. Её истоком был уже неведомый никому случай в начале нового учебного года, а концом... конец тоже вряд ли кто-либо припомнит. «Ситуация», как можно было догадаться, длилась не сутки, не неделю и не две, и не месяц... Она длилась на протяжении всего учебного года, но завершилась на позитивной ноте, которую, естественно, по законам жанра и человеческой памяти, никто не помнит.

Ваня был умным и способным мальчиком, подающим крепкие надежды и тянущимся к людям и дружбе с ними. Он не любил драки и предпочитал решить проблему словом и умом, нежели расквасить чью-то физиономию о кафельную плитку на школьном полу. Конечно, черты его личности сыграли с ним злую шутку.

Всё началось внезапно... Ссора с одним одноклассником из-за ерунды, затем обида, недопонимание. Далее это плавно переросло в отказ от общения с Ваней уже другого друга, а затем и третьего. В конце концов, сплотившись в бригаду, против мальчика выступила добрая половина класса (около восьми-девяти человек). Сначала Ваня сопротивлялся: он делал вид, что всё в порядке, что скоро они опомнятся и помирятся с ним, что всё это надолго не затянется. Пару раз он даже пытался пойти на контакт примирения, но в ответ получил лишь моральное унижение. Это расстраивало Ваню, но он продолжал держаться и основательно верил, что всему плохому рано или поздно придёт конец. «Просто надо пережить эту чёрную полосу и всё наладится» – думал он по вечерам, глядя в потолок при свете тусклой настольной лампы.

Пик агрессии пришёлся в один из весенних дней. Тогда всё с самого утра пошло отвратительно... Ванин бывший лучший друг подставил ему подножку. Мальчик повалился на правый бок и начал всхлипывать, в то время как несколько его одноклассников стали пинаться ногами. Вырвашись из круга, Ваня выбежал в коридор, облокотился о стену и зарыдал. Его горькие слезы лицезрели многие смеющиеся дети, но ему было всё равно. «Пусть, пусть смотрят, они ведь только этого и хотят» – резво металось в голове мальчика из стороны в сторону. Он рыдал так, как только мог, прикрывая лицо правой рукой. Но это было только начало. Не успев успокоиться, Ваня почувствлвал на своих плечах чьи-то руки. Это его однакласники пришли за ним! Они взяли мальчика за плечи и запястья, поставили лицом к стене и начали отписывать знатные пендели, путая их с пинками и задорно гогоча от происходящего.

Издевательства продолжались до самого звонка. Заплаканный Ваня тихо вошёл в класс и сел на своё место. Впереди был ещё целый учебный день и мальчик понятия не имел что может ждать его там...

Он никому ничего не сказал: ни классной руководительнице, ни родителям, ни бабушке с дедушкой. Он никому ничего не сказал. Он предпочёл всё оставить в себе, потому что боялся, что будет ещё хуже. И боялся не зря. Родители всё же узнали об избиении своего сына. Это случилось в тот же день и случилось совершенно случайно, хотя важности особой не имеет. Отец по приезде домой стал расспрашивать у мальчика о случившемся. Ваня был изумлен, что его папа, не зная всей ситуации до конца, очень много прифантазировал к ней. Из-за этого мальчик всё отрицал и практически ни с чем не соглашался. Будучи уверенным в своих словах, отец Вани в итоге не выдержал. Он стал бить ребёнка, попутно покрывая его озверевшим криком и трёхслойным матом. Он бил его, не щадя и не думая о последствиях. Ваня терпел и продолжал не соглашаться какое-то время, но всё равно сдался. Ему стало ясно, что единственным выходом из сложившейся ситуации является признание в том, чего не было на самом деле.

Мальчик со всем согласился. Он показал на себе всю версию своего отца и раскаялся в собственных отрицаниях, ссылаясь на страх или что-то около того.

Ване было больно: и физически, и морально. Но он ни о чем не думал. Ему попросту не хотелось думать. Или же он не мог... Единственное, что он чувствовал, – несправедливость где-то в центре сердца или живота. Эта несправедливость и неясная горечь напевали ему прелестную мелодию. Она ему очень нравилась... Он готов был слушать её целую вечность, но, к сожалению, уже на следующее утро она благополучно забылась. Она забылась точно так же, как отец забыл, что злился: теперь он улыбался Ване и шутил с ним. Она забылась точно так же, как Ванины "друзья" забыли о том, что делали с ним. Она забылась абсолютно, и вместе с ней забылась и вся «ситуация» – она забылась для всех. Но только не для Вани. Он помнит всё, что с ним было, и будет помнить это всегда. Он скрыл всё внутри себя и продолжит скрывать, но уже далеко не одну эту историю.

Диалоги

– Маша! – громко огласил мужской голос. – Маша!

– Я здесь! В кровати... – сонно ответила девушка.

– Маша, вставай! Быстрее, быстрее, Маша!

– Да что произошло? Что ты весь на нервах? Который час... Четыре утра?! Ты с ума сошёл?

– Маша, вставай, пожалуйста. Пошли.

– Что случилось? Пока ты не объяснишь, я не...

– Маме плохо. Вставай, пожалуйста. Мне страшно одному.

– Маме... Что с ней?

– Не знаю... Позвонили из клиники, сказали, что мне нужно приехать. Я ведь у неё один, кто из родственников остался. Одевайся скорее, прошу.

– Не торопи меня. Сейчас... извини...

– Я разбудил, да, знаю... Всё хорошо. Прости. Просто мне страшно одному... ехать... Вдруг что случится?

– Не накручивай, успокойся. Ты не видел мою кофту?

– Кажется, была на кухне...

– На кухне? Хорошо...

– Я сам схожу, одевайся.

– Так ты говоришь, ей стало плохо?!

– Я додумываю... Меня попросили приехать. Срочно приехать. Наверное, что-то случилось... Держи свою кофту.

– Ага, спасибо. Ты только не волнуйся.

– Пойдём уже быстрее.

– Да, ещё секунду... Спускайся пока что, заводи машину.

– Я только со смены. Отпросился. Парни прикроют. Машину не глушил.

– Хорошо, поняла. Но ты бы всё равно спустился, посидел пару минут, пока я оденусь.

– Не хочу, Маш. Давай ты просто быстро накинешь вещи, и мы вместе спустимся и поедем?

– Да, да, да, хорошо, милый. Ты только не надумывай себе ничего, пожалуйста. Всё хорошо, вот увидишь.

– Не знаю... Я хочу верить. Очень сильно хочу. Но я столько всего прокрутил в голове, пока ехал за тобой. Это ужас...

– Выходи в подъезд, я буду через минуту.

– Маш, возьми телефон, пожалуйста, не удобно за рулём.

– Да, конечно... Алло? Нет. Супруга. Едем. Да. Уже рядом. Что там случилось? Плохо?.. А прогнозы есть? Мы подъезжаем. Хорошо. Спасибо.

– Что там? Что сказали?

– Так, только сейчас успокойся, ты за рулём...

– Маш, что тебе сказали?!

– У твоей мамы ухудшилось состояние, её повезли в операционную. Сейчас проводят срочную операцию. Врачи делают всё возможное...

– Твою ж налево...

– Саша, не волнуйся. У нас хорошие врачи.

– Знаю я этих хороших... Отца моего в могилу свели, теперь ещё и мать загубят. Идиоты!

– Саша! Я с тобой. Нужно успокоиться, слышишь?

– Слышу...

– Вот, давай. Ты за рулём. Не нервничай. Я рядом.

– Девушка! Девушка, извините...

– Вы Половицкий Александр?

– Да, я. Я.

– Ваша мама сейчас находится на срочной операции. Около пятидесяти минут назад ей стало плохо. Но вы не волнуйтесь, дышите. У нас прекрасный медперсонал, высококвалифицированный хирург. С вашей мамой всё будет в порядке. Присядьте лучше вон там, отдохните.

– С... спасибо.

– А вы супруга, верно?

– Да...

– Можно вас на пару слов? Отойдём?

– Я... не знала, как сказать об этом вашему мужу, но вам попробую. Дело в том, что шансов благополучного исхода операции практически нет.

– Вы хотите сказать, что она умрёт прямо на операционном столе?

– Да. Извините. Вероятность очень большая, но... шанс, что всё пройдёт хорошо, всё же есть.

– Ощущение такое, что его нет совсем.

– Нет-нет, есть. Без этого никак. Просто готовьтесь к худшему. Но не переставайте верить.

– С вами не перестанешь, конечно...

– Господи, Маша, что за ужас... Я боюсь, как маленький мальчик.

– Всё хорошо. В этом нет ничего такого. Это объяснимо.

– Объяснимо... Только бы всё наладилось... Скажи, всё ведь будет в порядке?

– А... Да... Всё будет в порядке...

– Ты действительно так считаешь?

– Ну естественно, Сашенька.

– И веришь?

– Верю. Возьми меня за руку. Нам нужно успокоиться. Вместе.

– Как же здесь успокоиться...

– Я понимаю, милый мой, тяжело и сложно, но надо постараться. Это сейчас нужно твоей маме. Ей ведь будет куда легче, если ты будешь спокоен и в здравом уме.

– Ты права. Да...

– Какие у тебя мокрые ладони... Давай вытру?

– Ну...

– Вот так... Всё, иди сюда. Ложись на плечико. И дыши. Глубоко дыши.

– Спасибо... Нянчишься со мной, как с маленьким.

– Я твоя жена или нет?

– Моя. Жена.

– Ну вот и всё. Лежи, дыши и не выëживайся.

– Сколько там?..

– Десять почти.

– Маш, мне что-то уже в край плохо...

– Ну что ты?..

– А что? Пять часов... Пять часов идёт операция! Пять! Часов! Что там можно делать всё это время? Что-то явно случилось...

– Выбрось это из головы.

– Как?

– Спокойно возьми и выбрось. Пробуй.

– Пробовал уже...

– Ещё пробуй. Пробуй, пока не получится. Иначе никак.

– Никак... Я так устал... Когда же всё кончится...

– Скоро кончится, обязательно.

– Только бы всё было в порядке...

– Седьмой час пошёл... Маш, я пройдусь, ты не против?

– Пройдись, конечно. Я буду тут.

– Спасибо...

– Давай-давай.

– Мгм... Доктор! Слава Богу!

– Тише.

– Извините... Что с моей мамой? Что с ней? Где она? Как прошла операция?

– Ну не молчите, прошу, мой муж изнемогает.

– Что я могу вам сказать? Во время операции возникли осложнения, но ситуацию удалось стабилизировать. Обнадеживать вас не собираюсь. Ничего хорошего сказать не могу. Состояние вашей матери стабильно критическое.

– Есть хоть какие-то шансы, что она выкарабкается?

– Вы ведь взрослый мужчина и должны прекрасно понимать, что шанс есть, но он чертовски мал. Я повторюсь: я не хочу вас обнадеживать.

– А если сказать, ничего не утаивая?

– Шансы на выздоровление практически нулевые. Должно произойти чудо, чтобы всё наладилось. Мы будем делать всё, что в наших силах, но я не могу обещать вам положительного результата. Крепитесь. Готовьтесь к худшему.

– Сволочь!..

– Саша, отпусти его! Саша! Успокойся!

– Делать всё возможное ты собрался?!

– Саша!

– Уберите свои руки!

– Делать всё возможное!

– Саша, хватит! Помогите! Кто-нибудь, разнимите их!

– Прекратите этот самосуд!

– Закрой рот! Отца моего загубил, теперь ещё и мать?..

– Идиот!

– Спасибо, что разняли их...

– Вам самому лечиться нужно!

– Да пошёл ты!..

– Саша, хватит! Остынь!

– Остыть?!

– Да, Саша! Остыть.

– Да отпусти же ты наконец мои плечи. Я спокоен, всё. Спокоен.

– Спасибо вам ещё раз. Извините.

– Маш...

– Хватит, пожалуйста. Иди подыши свежим воздухом. Я жду тебя здесь.

– Извини меня...

– Я же сказала тебе: хватит.

– Я просто в отчаянии... Я не знаю, что делать.

– Я понимаю. Испытываю сейчас то же самое, что и ты.

– Что мне делать, Маш? Что нам делать?

– Верить, Сашенька. Видишь, как получается в жизни: не всегда всё выходит решить силой или средствами. Иногда остаётся только и делать, что ждать, надеяться и верить. И сейчас нужно верить. Как бы тяжело это не было, как бы жизнь не валила с ног, нужно верить. Верить во что бы то ни стало. Верить, Саш. Я верю, что всё будет в порядке, – я надеюсь на это. И ты верь, хороший мой. Верь и жди. Я рядом. Мы справимся.

– ...Что бы я делал один?

– Не думай об этом. Думай о хорошем. Исключительно о хорошем.

Вам ничего не поможет!

– Дедушка, дедушка, – вскричал радостный мальчик, забегая внутрь деревенского дома в грязных сапогах, – посмотри, что я нашёл!

– Что там у тебя, Митюш? – отозвался седой мужчина из кухни.

– А вот, смотри! – мальчик подбежал к деду с широкой улыбкой на лице, которая, как показалась дедушке, освещала весь земной свет, и протянул замызганную в грязи руку.

– Ну-ка, ну-ка, – не торопясь произнёс дедушка, аккуратно усаживаясь на стул позади себя.

Митя раскрыл зажатые в кулачок пальцы, и серым глазам деда предстало маленькое зелёное тельце – это был совсем крошечный кузнечик. В длину он был чуть больше сантиметра, а лапки его и вовсе были коротенькие и тонкие.

– Сам поймал? – с улыбкой наконец спросил дедушка.

– Сам! Мы с ребятами играли недалеко от леса, в траве. А я смотрю, что-то прыг, прыг. И начал ловить! Их там так много, дедушка, ты бы видел! Я, как поймал одного, сразу к тебе – очень хотелось, чтобы ты полюбовался на него.

– Спасибо... – задумчиво издал дедушка. – Иди гуляй дальше... Через несколько часов возвращайся. Пообедаешь.

– Хорошо, дедуль! – вновь с улыбкой закричал радостный мальчик.

Митя положил кузнечика на кухонный стол и, не долго думая, побежал в коридор. Там он поспешно накинул на голову свою любимую серую фуражку, доставшуюся ему от почившего отца, и с треском половиц выбежал на палящее солнце.

Дед остался на кухне. Он сидел в том же положении, лишь изредка двигая морщинистыми пальцами, и рассматривал уже мёртвое тельце кузнеца.

«Бедный... И пожить-то толком не успел, а стал предметом детской забавы. Ну, детям простить можно. На то они и дети ведь... Подумать только: каких-то шестьдесят лет назад я был точно таким же, как Митюша... А шестьдесят семь лет назад чуть больше этого кузнеца. За что же время так быстро идёт? Кто его торопит?» – томно размышлял про себя Валерий Игнатьевич. Эти мысли заводили его в глубокую и сильную тоску. Тоску по прошедшему времени и заканчивающейся жизни, тоску по покойному сыну, тоску по лёгкости бытия. Ему даже начало казаться, что всё хорошее раз и навсегда кончилось. «Ну, нет... не могло оно кончиться. Разве этот кузнечик – он не что-то хорошее в этой жизни? А Митя? Хорошее не может закончиться...» – заключал он для себя.

Валерий Игнатьевич был тёплым и отзывчивым человеком. Всю свою жизнь он прожил в деревне, в родительском доме. Всю свою жизнь он посвятил колхозу и его развитию: он водил трактора, имел решающий голос на собраниях колхозников... Без своего дела он не видел смысла существовать. Но сейчас, после появления внука и смерти родного сына, всё отошло на второй план, и изменить этого Валерий Игнатьевич был не в силах.

За свою жизнь в шестьдесят семь лет ему довелось пережить многие вещи. Он был мужчиной, мастером на все руки. Люди любили общаться с ним, а он любил общаться с ними. У него было много друзей и товарищей, готовых в случае чего выручить или помочь советом. Но сейчас на его жизненном пути появилась преграда, перечеркивающая все пройденные этапы и все нажитые привилегии. Валерий Игнатьевич боялся не справиться на этот раз, поэтому был готов использовать любую возможность и любой шанс.

Митя вернулся домой чуть позже, чем собирался. В этом была виновата обычная детская наивность и стандартное желание игры со сверстниками.

Тихо открыв недавно смазанную дверь, мальчик стал заходить внутри, как вдруг неожиданно для себя дёрнулся. Вздрогнуть его заставил резкий и странный звук – он исходил откуда-то из кухни. Митя аккуратно сделал пару шагов и снова услышал этот пугающий львиный рёв.

Мальчик замер. Прислушался. На весь дом снова раздался прежний рык. А затем ещё раз.

Собрав волю в кулак, Митя начал решительно продвигаться в сторону кухни. Исходящий звук напоминал что-то человеческое, и, возможно, это действительно был человек... Но как же он рычал! Или он кашлял? Скорее это было что-то среднее между двумя этими понятиями.

Шаг, затем другой, после третий... Митя медленно, но верно приближался ко входу в кухню.

И вот он совсем рядом... Остаются считанные сантиметры. Осторожно, особо не высовываясь, мальчик просунул свою голову в дверной проём, чтобы одним глазом увидеть: кто или что издаёт этот звук.

Каково же было его изумление, когда вместо всех ужасающих придумок в своей голове, он увидел на кухне любимого дедушку. Тот стоял в самом дальнем углу, упрямо уткнувшись лицом в окно. В одной из рук, поднятой на уровне груди, он держал стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью, напоминающей обыкновенную воду. Другое рукой он держался за обод железного вёдра, стоявшего на подоконнике.

Дедушка поднёс стакан к губам, отпил немного и закряхтел. Сначала он будто бы давился этим маленьким глотком. После его потянуло вперёд неведомым спазмом и он сильно закашлялся, широко раскрывая рот. Затем он начал издавать протяжные стоны и как бы выталкивать что-то из себя. В конце, несколько раз смачно сплюнув в ведро что-то на подобие слюны, дедушка резво сделал ещё глоток, но уже чуть больше.

Эта сцена продолжалась до тех пор, пока стакан в морщинистой руке Валерия Игнатьевича не опустел.

Поставив стакан на стол слева от себя и опустив ведро на пол, дедушка повернулся к Мите и мягко спросил:

– Ты пришёл обедать, Митюш?

– Да, дедуль... – робко ответил мальчик, остолбеневший от увиденного.

– Ну, проходи, садись. Сейчас разогрею тебе тарелку борща. У бабушки нашей вкусный борщ, аппетитный, наваристый. Да?

– Да... – с той же робостью отозвался Митя.

Мальчик прошёл внутрь комнаты и уселся на выдвинутый стул.

– Дедушка, – с опаской начал Митя, – а что ты пил такое?

– Пил? Ну... Керосин.

– А зачем ты его пил?

– Это мне надо. Для здоровья. Врач прописал.

– А, врач... – задумчиво произнёс чуть успокоившийся мальчик.

На самом же деле, как это можно было понять, никакие врачи никакого керосина Валерию Игнатьевичу не назначали. Он сказал это лишь для того, чтобы успокоить и не пугать своего внука. И внук ему поверил.

Валерию Игнатьевичу не так давно поставили страшный диагноз: рак кишечника. Он пробовал лечиться самыми разными методами, но все попытки оказывались тщетны. Болезнь прогрессировала быстро, а лечение не то, что не помогало, а порой и, наоборот, только усугубляло ситуацию.

От отчаяния Валерий Игнатьевич был готов на всё. Смерть сына сильно ударила по нему, и он не хотел умирать в след за ним, оставляя внука, жену и сноху без мужчины в доме.

Как-то раз хорошие друзья посоветовали Валерию пить стакан керосина с определённым интервалом во времени. Они утверждали, что рак – грибковое заболевание, а соответственно, таким способом его можно вылечить.

О стакане керосина раз в сутки или в двое суток мужчина никому не сказал. Он пил его каждый раз в таком месте, где его никто бы не увидел. Это была его мужская тайна, на которую он поставил всё, что у него было.

Валерий Игнатьевич всерьёз верил, что этот способ поможет ему излечиться. Иногда он представлял, как скажет родным, что его рак побеждён, что он снова абсолютно здоров. Но тем не менее каждый стакан маслянистой жидкости был для него настоящей мукой. Он жил от конца приёма керосина внутрь, до его начала. И так по кругу.

Страшные вещи могут творить люди, прибывающие в отчаянии и жаждующие жить. Страшные вещи порой могут предложить нам люди, которые не желают нам никакого зла.

Дедушка поставил перед Митей полную тарелку борща, взял с пола ведро и вышел на улицу. Этот обед показался Мите самым вкусным за всю его маленькую жизнь. С чем это было связано – он никогда не поймёт.

***

Прошло пятнадцать лет с того момента, как маленький Митя увидел своего дедушку, судорожно пьющего отвратный керосин и харкающегося из-за этого в старое ведро. Мальчик, выросший хорошим и отзывчивым человеком, часто вспоминал его с улыбкой на лице и слезами на глазах.

Валерий Игнатьевич умер практически через месяц после самого вкусного обеда в Митиной жизни. Он боролся до самого конца и даже не допускал мысли сдаваться. Каждый день он уверенно откладывал смерть на потом, веря в лечение, которое ему посоветовали. Естественно, параллельно с распитием керосина, мужчина проходил и научное лечение, но оно не помогало ему ни капли. Не помогало точно так же, как и противная маслянистая жидкость.

Пока Валерий откладывал смерть, та приближалась к нему всё быстрее и быстрее. Когда он умирал, то решился попросить Митю быть хорошим на своём жизненном пути. Он просил его быть человеком, несмотря на всех остальных вокруг и на всё, что происходит в нашем неспокойном мире.

Только спустя годы Митюша понял, что приём керосина был серьёзной и очень грубой ошибкой. Конечно, он не предполагал, что кто-то посоветовал дедушка пить керосин специально, в корыстных целях. Просто этот кто-то был уверен в какой-то псевдонауке и действительно хотел помочь, но, к сожалению, ошибся.

Каждый раз, когда Митя вспоминал своего дедушку, он рассуждал: «А можно было ли спасти его? Или продлить его жизнь? Хотя бы на чуть-чуть продлить его жизнь...» Эти размышления всегда заканчивались раскаяниями. Митя всерьёз был уверен, что именно он виноват в смерти Валерия Игнатьевича, ведь он тогда поверил ему...

«А стоило лишь раз или два сказать: «Дедушка, не пей керосин!»

Переизбыток сознания

«Почему мне так плохо? Что не так? Что?.. Я не могу понять... Почему я ревную? Там ведь даже не к чему ревновать, господи... Я доверяю ей, я в ней уверен. Да! Но ревную... Да, сейчас не могу дотронуться до неё, но ведь это не навсегда. Ещё немного потерпеть и мы будем вместе. И она у подруги. У подруги, черт возьми. Что же я так ревную... Идиот... Самый настоящий идиот... Ну, может, что-то было откровенное в её образе и в словах... но она же у своей лучшей подруги... Да что же я так ревную! Как уснуть?! Я хочу спать... Завтра много дел.

Я верю и доверяю ей. Я знаю её. Да, не общались практически весь день, но что с того? Она была занята. И я знаю, что она была занята. Но нет... ревную, переживаю. Второе ещё ладно: как без этого? Но первое... От чего же я так ревную...

Ненавижу чувство тошноты. Может, выпить таблетку? Нет, не хочу. Пройдёт. Это нервное. Сейчас успокоюсь, усну и всё пройдёт.

Почему же я так ревную... Меня за мою ревность никогда никто не любил... Вроде бы основанно, но оснований в то же время нет. Глупая, тупая, никчёмная ревность! Какой же я идиот... И ведь сам понимаю, что ощущаю глупые чувства, от которых нужно избавляться, ибо я знаю, что они ей не нравятся... да как будто мне нравятся... Но от чего-то же я ревную? У кого-то сейчас есть возможность дотронуться до неё, а у меня такого нет... Я знаю, всегда помню и верю, что скоро всё поменяется, что мы скоро будем вместе. Я стремлюсь к этому. Осталось совсем чуть-чуть: пару месяцев. Но мне так хочется коснуться её уже сейчас... Неужели я ревную из-за этого?

Чертово расстояние. Нужно преодолеть его и ревность сойдёт на нет. Тогда уже те все, у кого возможность есть прямо сейчас, будут ревновать её. И ревновать страшно!»

«Сколько времени?.. Час с лишним ночи... Я лёг... Во сколько? В пол одиннадцатого. Да. И не заснул. Ни разу. Есть ли смысл дальше продолжать пытаться погрузиться в сон? Не знаю... Зато вроде бы ревновать перестал. Интересно... Как это работает?»

«Я нужен. Меня не оставят. Я нужен. Нужен! Меня любят. Любят по-настоящему. Я знаю, что меня любят. Я знаю это.

Ненавижу слезы. Уйдите! Уйдите! Ну не надо...

Я знаю, что я нужен. Я знаю. Меня не оставят просто так, меня не бросят. Нет. Нет. Нет... Я нужен. Я нужен по-настоящему и искренне любим.

Я нужен...

Меня ведь не бросят... Не бросят? Не бросят. А почему? Потому, что у меня есть она. Она меня не бросит в отличие от всех остальных.

Я нужен...

Не предадут, нет. Ни за что не предадут. Я знаю: я нужен, меня не предадут.

Меня не оставят в одиночестве... нет... нет... Чёртовы слезы... ненавижу! Будьте вы прокляты! Уйдите! Хватит! Хватит слез!

Как остановить слезы...

Надо спать.

Я нужен... Я знаю, что я нужен, да.

Меня не оставят в одиночестве... Господи, как же я боюсь одиночества!

Ну зачем так много слез?!

Где мне найти место... на этой неудобной кровати.

Разнесу что-нибудь!

Нет... я не один. Я с ней. Она со мной. Мы вместе. Она рядом. Всегда.

Меня любят... Я вижу и чувствую это, чувствую!

Господи!

Я не один. Нет. Я нужен. Я по-настоящему нужен. Нужен...

Как много, много слез... Я в жизни, кажется, за раз столько не плакал.

Как же я хочу обнять её...

Пора спать.

Я нужен... Нужен...

Я знаю...»

«Четыре часа тридцать девять минут... Есть ли смысл спать три часа? Думаю, нет, но попытаться всё же стоит. Не хочу сдаваться. И не хочу расстраивать её с утра новостями о том, что всю ночь не спал. Надо хотя бы немного поспать.

Зато слезы перестали. Как же их было много... Такие мысли... Главное, что мозг понял: я действительно нужен, меня действительно любят, ждут. Просто, наверное, я очень боюсь одиночества. Я очень сильно боюсь потерять её. Она у меня одна, в принципе. Я так её люблю...

Вот бы обнять её сейчас... Мне ведь больше ничего не надо... только, чтобы у неё всё было хорошо, она была здорова, улыбалась, смеялась, была счастлива и мы были вместе, рядом. Мне, правда, больше ничего... не надо...»

От сих до сих

В сумраке автомобили мчались незаметно, разрывая темноту ярким светом фар. Издали, на скорости, фары походили на стремительных светлячков больших размеров, несущихся вперёд без каких-либо целей.

Парень двадцати лет не спеша прогуливался по тротуару, находящемуся в семи метрах от проезжей части и соединяющему два соседних города. Чтобы добраться из города N в город P, юноша тратил около получаса. Сейчас эти тридцать минут были ему нужны как никогда.

Внутри он ощущал себя разбитым. Нет... скорее выбитым из потока жизни и её энергии. Его тело ныло и болело странным образом: боль была похожа на физическую, но таковой не являлась. Складывалось ощущение, что его жутко избили день тому назад и сейчас это выражается высшим образом.

Естественно, его никто не избивал и даже не собирался идти на такое. Просто моральная боль достигла своего апогея и переросла в физическую.

Он шёл медленно, вслушиваясь в шум проезжающих мимо автомобилей. Когда на шоссе становилось тихо, что происходило достаточно редко, слух парня расслаивался на корочки и плёнки. В такие моменты ему становилось плохо: сердце нещадно билось, внутренние органы рвались наружу, а мозг раздавал импульсы паники по всему организму. Дорожный шум отвлекал его от мыслей в голове – из-за этого ему казалось, что без этих звуков его существование кончится.

За последние четыре дня ему причинили много моральной боли. Его постыдно унижали раз за разом. Он не знал и не понимал: специально или случайно поступали с ним подобным образом.

Сейчас внутри него царили шум шоссе, моральная давка и бесконтрольные мысли, припоминающие живые слова...

Он всё не мог забыть, как на него яростно кричали – эти девять минут ужасной ссоры. Она набросилась на него, как гадюка, и впрыскивала яд в самые тонкие места души.

Юноша шёл вперёд, не обращая внимания на вибрирующий в кармане телефон: он неумолимо жужжал уже третий... или четвёртый раз – это она пыталась дозвониться до него.

Несмотря на то, что во всех своих последних душевных страданиях и в этой финальной ссоре, парень был виноват сам, он ни за что на свете не хотел признавать вины. В его голове поселилась твёрдая и конечная мысль: «Это она виновата. Это она виновата во всём».

Конечно, с его стороны это было очень глупо... Но он не хотел пресмыкаться. Он был уверен, что и так слишком много раз выставлял себя виноватым, так ещё и в тех ситуациях, где вина была на ней. И его рассуждения имели место быть, ибо они были чистой правдой.

Они ссорились не часто, но если начинали, то заканчивали скандалом и обидами. Между ними были крепкие отношения, проверенные временем и трудностями, но несмотря на все плюсы, они не знали взаимопонимания. Могли говорить, говорить долго и искренне, но не слушать и не слышать друг друга. Эта проблема и становилась причиной каждого нового разногласия и любой ссоры. Умение слушать и понимать – им необходимо было научиться этим вещам, чтобы сократить количество ужасных моментов в личной жизни до минимума.

На тротуар, прямо на мужских глазах, приземлилась крупная капля дождя. Затем последовала ещё одна, и ещё, и ещё... Холодный ноябрь давал о себе знать.

Он шёл, ощущая вибрацию в правом кармане, и размышлял. Он хотел понять: за что она поступила с ним так отвратительно?

На самом же деле ответ находился внутри него, но как он мог признать это? Вот именно, что никак.

Они многое пережили, часто брали ответственность и вину на себя, чтобы сохранить целостность отношений, но был ли в этом смысл? Если сейчас, когда он в лоб не замечает своей вины, а бесконечно во всём винит её, разве это можно назвать любовью? Это нарекается привязанностью и страхом остаться без человека, к которому привык, хотя однозначность в этом вопросе найти достаточно тяжело, но всё же: любви между ними никогда не было. Они познакомились совершенно случайно и попросту прижились. Они стали друг для друга обыденностью и необходимостью, но не любимыми людьми. Возможно, именно поэтому он так яро был уверен в себе, а она звонила ему уже в восьмой раз, пытаясь извиниться.

В конце концов, пошёл дождь. Сильный ливень, нарастающий с каждой секундой, остановил парня и повернул его в обратный путь. Теперь ему предстояло вернуться в дом, в котором, по его мнению, ему были не рады.

Они встретились. Она обняла его: мокрого и сердитого. Попросила прощения. Он простил. Она улыбнулась, но затаила обиду.

Где-то в душе они оба понимали, что спокойствие в их доме наступило ненадолго. Им было ясно, что живут они от ссоры до ссоры, что берут на себя чужую боль и чужую вину, что не умеют слышать дург друга... Но никто из них не стремился сделать со всем этим хоть что-нибудь, никто из них не хотел делать первый шаг – и это убивало обоих.

Сколько им оставалось быть вместе – зависило лишь от силы следующей ссоры.

Поезд

На железнодорожном мосту под весенний вечер, во время заката солнца, необычайно хорошо. Прохладный, но приятный ветер продувает всё тело, охлаждая его от тяжёлого и загруженного дня, освобождая болящую голову от комков смрадных и липких мыслей. То и дело под мостом проезжают со стальным стуком, приносящим спокойствие, поезда. Они проносятся медленно, но незаметно быстро. «Как жизнь: медленно, но стремительно...» – думал про себя Ваня, наблюдая за проходящими поездами сверху.

Парень любил приходить в это место, встречать и провожать составы, остывать от трудностей и плохих чувств. Мост успокаивал его, а поезда дарили некоторое удовольствие.

Ещё полминуты назад горизонт был чист, но вот из-за леса показалась зелёная морда локомотива. Электричка. Она тащила за собой семь вагонов, которые потихоньку, один за другим, выползали из-за еловых верхушек и приближались к платформе.

Послышался гудок. Затем ещё один. Он показался Ивану началом чего-то нового. Каким-то кличем, призывом к действию, к возрождению или освобождению. Ему показалось, что гудок, несмотря на свою отвратительность, очищал его и очищал всех вокруг. Очищал от всего: от застоявшихся мыслей, проблем, трудностей, от отрицательных чувств, от переживаний, от мандража...

Поезд встал. Двери распахнулись, давая людям свободный выход и вход. Тут же из вагонов повалили чёрные и серые ручьи – люди выходили на платформу, чуть ли не вываливаясь и не давя друг друга. В ответ им с платформы внутрь электрички заходили ожидающие. Они встречались плечами, спинами, иногда головами, но всё равно шли на пролом, не желая уступать никому. «Бестактные существа» – пронеслось внутри парня.

Минута ожидания. Толпа рассосалась. Рабочий запрыгнул в головной вагон и поезд тронулся. Медленно, но верно электричка набирала скорость. Кряхтела, сопротивлялась, но в итоге пошла по рельсам.

Ваня смотрел ей в след, провожая глазами. Ему думалось, что он отчасти похож на неё. Не внешне, нет, естественно, но сутью. Он был закрытым человеком, закрытым для всех, не любил рассказывать о себе, не любил кому-либо открываться, но одновременно со всем этим, где-то внутри себя, в удалённом уголочке души, ему хотелось раскрываться каждому и раскрывать чуть ли не всё, что с ним произошло и происходит. И электричка – закрытые вагоны, которым не нужно открываться бóльшую часть времени, но которые раскрывают своë нутро во время остановок на платформах. То же самое иногда делал и парень: останавливался сам, останавливал свои мысли и с кем-то говорил. Но такое было редкостью. Слишком большой редкостью.

Это гнобило его. Эта внутренняя борьба с самим собой приносила Ване лишь моральное опустошение. Он всё никак не мог определиться: оставаться ему закрытым и переживать всё самому или всё же наконец переступить через себя и начать открываться. Он не мог принять второе лишь потому, что боялся снова оказаться лишним, снова ощутить на себе предательство. Каждый человек в его жизни оказывался двуличным персонажем, ищущим выгоды исключительно в собственную сторону. Это било по нему, хотя он и продолжал раз за разом наступать на те же грабли, в конце концов переступая через себя и решаясь открыться.

Поезд тем временем уже успел скрыться за зданиями и лесом.

Ваня вспомнил лицо любимого человека. В голове зазвучали её смех, искренняя радость. Маленькое, но большое; хрупкое, но неимоверно сильное; любимое и просто обожаемое счастье – она успокаивала его разум и сердце даже в воспоминаниях, а что говорить о том, что она делала в реальности?

Все тяжкие рассуждения о предательствах тут же прекратили своё существование.

Стало легко.

Он понимал: у него есть тот, кто его любит, кто его ждёт, кому он нужен просто так, кто не бросит его, кто поможет ему, кто поддержит его, кому он может спокойно, не боясь, открыться. У него есть такой человек, которому нужно не что-то от парня, а он сам.

«Так, значит, всё хорошо? Да, всё определённо хорошо» – вывод пришёл на ум сам по себе.

И вот душа уже поёт, а сердце радуется. Это осознание, что всё в порядке, что счастье в жизни есть и что оно есть у тебя... это прекрасное осознание, дарящее моментальное успокоение и расслабление, наслаждение жизнью. Разве не ради этого стоит жить? Не ради таких моментов? Не ради твоего счастья?

За спиной послышался новый гудок. Иван обернулся и увидел приближающийся товарняк с открытыми полупустыми вагонами и грязными жёлтыми цистернами. Он грузно передвигался, неистово шумя, но в то же время был так лёгок и тих. Он воплощался в уме парня, как груда проблем, которая после осознания некоторых вещей стала невесомой, а проблемы в ней оказались не такими уж и проблемами.

«Всё определённо зависит от взгляда. Необходимо только почаще смотреть с нужной стороны. Побольше оптимизма. Побольше размышлений в хорошую, лучшую сторону. Побольше веры в лучшее. Побольше надежды. Побольше стремления к своему счастью. И тогда жизнь будет жизнью. Настоящей жизнью» – подытожил Ваня, спускаясь с моста на фоне уходящего в безмятежную даль сурового, но доброго и незамысловатого поезда.

Концерт

Слезы стекали по его щекам градом, ливнем. Они не переставали уже восьмую минуту и лишь набирали темп.

Становилось тяжело дышать. Он словно захлебывался воздухом. Или это его рот слипался от клейкого потока слез... Он сам не понимал.

Он услышал его голос: грозный, громкий, недовольный, приближающийся. Слезы хлынули сильнее. Чтобы не закричать, он в отчаянии стиснул зубы так крепко, как только мог. Челюсти, казалось, вот-вот соскользнут и разведутся в разные стороны, поломав при этом бóльшую часть зубов.

Ему было больно: душа ныла так, что он готов был ногтями разодрать себе грудь до рёбер, лишь бы заглушить или хотя бы немного ослабить моральную боль.

Он снова услышал его голос.

Он уже не помнил, как всё это произошло, с чего всё началось. Он помнил лишь тот ужас в моменте, ту искру, после которой всё рухнуло из-за мощного взрыва. Он помнил, как на него спустили всех собак, как его обесценили, как его унижали раз за разом, сравнивая с бетонным полом. Он помнил, как ему прилетел первый удар, ставший точкой отсчёта и невозврата.

Ожидая продолжения концерта и сидя за стеной от очага возгорания, он прокручивал раз за разом услышанные слова. Они грызли его, сжирали каждый миллиметр, заставляли верить в себя. Таких слов и выражений в свой адрес и в принципе он не слышал ни разу за всю жизнь...

Он сжал зубы сильнее. Боль стала нарастать.

Он не знал, что будет дальше и как долго это будет продолжаться. Он уже и не хотел знать всего этого.

Боль сводила его с ума. Она зазывала всё новые слезы и сгустком спазмов отзывалась по всему телу.

Его стало качать вперёд-назад. Челюсти чуть расслабили хватку.

Он закрыл глаза и попробовал ни о чем не думать. Не вышло. Мысли роились, сбивались с курса, устраивали междоусобные войны. Тогда он попробовал настроить себя на лучшее. Тоже не вышло. Ему это показалось слишком тяжёлым.

Тем временем голос утихал: становился мягче и всё реже появлялся.

Из последних сил он встал перед окном и красными, воспаленными глазами взглянул в него. За окном всё было серое и однообразное, отталкивающее и отвратительное.

Боль внутри уменьшилась, хотя мысли ещё продолжали делать своё дело, не давая душе успокоиться окончательно.

Гóлоса давно уже не было слышно. Наступило затишье.

Он стоял и думал: «За что мне всё это?» Он действительно не мог понять причины того, что произошло.

Причиной концерта являлась фраза, просящая о помощи, понимании и поддержки: «Я устал. Хочу отдохнуть...» После этого в доме начался сущий кошмар, переросший в невесть что.

Он смотрел в окно и твёрдо ненавидел. Ему хотелось всё уничтожить, лишь бы не чувствовать, но он не мог этого сделать. Он прекрасно знал, что всё это нужно пережить и что за этим обязательно будет что-то очень хорошее, поэтому пытался терпеть.

Прошёл второй час с момента затишья. Душа успокоилась, сердце перестало биться, как сумасшедшее. Глаза давили и болели, а зубы при прикосновениях и употреблении любой пищи начинали болеть так, как будто их выкручивали из десны или дробили без наркоза.

Он часто вставал и смотрел в окно, будто пытаясь найти там какой-то ответ. Но его он знал и сам: нужно было принять всё произошедшее и... простить. И он простил. Простил, несмотря ни на что. Это было тяжело, но он справился.

В этом, пожалуй, и проявляется сила души и человека в целом: суметь простить, отпустив все факты, чувства и события. Но... я не могу назвать себя сильным.

Смыслы жизни

Человек, живущий в современном мире склонен задумываться о смысле своего существования и бессмысленом прожигании времени в быту. В порыве мыслей, прибывая в выгоревшем состоянии, человек, к сожалению, часто надумывает себе страшные вещи, которые опровергнуть может только он сам. Эти мысли, сжирающие его, и так разбитого, изнутри, заставляют склоняться к безнадёжности, полной неуверенности в себе. Они начинают с максимальной силой давить на мозг и его деятельность, что делает мир вокруг ужасным, серым, равнодушным, жестоким, давящим. Именно из-за избытка подобных размышлений и ложных выводов, люди идут на омерзительные и пугающие поступки.

Всё это влияет на мировоззрение: у кого-то – сильно, у кого-то – нет. Из-за изменения мировоззрения как раз и происходит появление бессмысленности жизни, что, в свою очередь, заставляет задумываться чаще и глубже на тему смысла проживания в этом мире.

Некоторым счастливчикам везёт: они находят для себя окончательный смысл и живут с ним, живут ради него; стремятся к его исполнению. Другим же везет поменьше: они хватают сразу несколько пунктов, обосновывая это жёсткой логикой и связывая нерастяжимой нитью, – это кажется хорошим планом, но только до тех пор, пока какая-то из вещей либо не получится, либо не выйдет из списка ценностей. Третьим же везёт ещё меньше: они то находят, то отпускают, то не находят совсем; их мотает из стороны в сторону, и так раз за разом, без особо длинных перерывов. Четвёртым не везёт вовсе: они не могут найти, как бы не пытались, они не видят смысла в своём существовании, в существовании других; они обречены довольствоваться малым и, лишь дела вид, пытаться постичь что-то большее и душевное.

Каждый из нас принадлежит к одному из классов счастливчиков, перечисленных выше. Не исключено, что есть ещё какие-то категории: пятые, шестые, седьмые... или какие-то отдельные случаи, но зачем заморачиваться?

Для каждого из нас смысл жизни состоит в своём, личном, особенном. Для кого-то это вкусная еда или употребление свежей информации, для кого-то защита и благополучие любимого человека. Для кого-то смыслом жизни выступает религия, любовь, семья. Кому-то важен набитый карман, а кому-то здоровье близкого человека. Каждый из нас обладает смыслом в этой жизни, только у кого-то он есть в чёткой форме, а кто-то видит его лишь в малом, либо же не видит вообще.

Каждый из нас, отвечая на вопрос «в чем смысл жизни по-твоему?», вероятно, назовёт какую-то вещь, которая является чем-то, удерживающимся у всех или у многих на слуху. Неважно, что это будет, но оно будет повторяться в ответах многих. Тем не менее у каждого из нас где-то в глубине души и сердца есть что-то скрытое от всех прочих язвенных и любопытных глаз, что мы называем для себя смыслом жизни и что мы показываем исключительно самым любимым и близким людям.

Скрывать свой смысл жизни от людей – это нормально. Никто и ничто не обязывает нас говорить кому-либо искреннюю правду. Главное не запутаться самим и не начать верить в ту "искренность", о которой мы сообщаем людям вокруг.

***

Она стояла на балконе полностью обнажённая, с растрёпанными волосами и с улыбкой наблюдала за проходящими людьми. Они были такие разные: серые, быстрые, медленные, серьёзные... Но все они, задумавшиеся над чем-то и уверенные в правильности своих действий, не смотрели по сторонам, что её огорчало. Сегодня ей хотелось, чтобы хоть кто-то из этих совершенно незнакомых людей взглянул на неё в таком виде. Увидел бы её волосы, её нежную шею, плечи и ключицы, обнажённую грудь, едва прикрытую руками. Сегодня ей было очень хорошо. Она, правда, сама не понимала, что нашло на неё, но ей это до безумия нравилось.

Дожив до девятнадцати лет, удачно съехав от родителей на прекрасную однокомнатную квартиру, закончив первый курс хорошего института, имея собственный достаток, имея красоту и фигуру, Кира была уверена, что её жизнь удалась, что в её жизни есть смысл – всё перечисленное. И она вряд ли ошибалась, ведь так оно и было.

Ещё три года назад она боялась своего будущего, ужасно ссорилась с родителями и чуть ли не дралась с директором своей школы, а уже сейчас она стоит на стеклянном балконе с тонкими деревянными откосами в голом виде, просматриваясь снаружи практически до талии, улыбается улице и синему небу и ждёт, когда на неё хоть кто-то неожиданно опустит свой взгляд.

Её заводила мысль, что кто-то обратит на неё внимание, остановится и будет смотреть. Ей казалось, что именно этого ей в жизни и не хватало. Как раз поэтому она, живя на втором этаже пятиэтажного дома, устраивала себе такую жизнь, которую хотела всей душой, всем сердцем и всем телом.

Это для неё, на равне с институтом или местом проживания, было смыслом жизни – жить так, как того пожелает и захочет тело, так, как будет достигнуто максимальное удовольствие и счастье.

«Вот идиоты! Ну смотрите же по сторонам, такое упускаете!» – думала она про себя с улыбкой, медленно опуская одну руку ниже талии.

Сегодняшнее утро попросту было обязано быть добрым и хорошим. Синее небо и яркое солнце, приятная апрельская прохлада и белые обои на стенах квартиры, воскресный день и абсолютная свобода – как здесь не быть прекрасному утру?

Кира опустила левую руку, прикрывая правой уже обе груди, и стала дожидаться взглядов чуть интенсивнее.

В воскресенье никуда не нужно, ничего делать не нужно, воля, свобода действия, совершенная беззаботность. Можно было простоять на этом балконе хоть до самой ночи, но, не поймав ни одних глаз за пятьдесят с лишним минут, девушка фыркнула, с удовольствием потянулась и ушла на кухню, чтобы заварить себе любимого кофе и ещё чуть-чуть насладиться светом апрельского солнца.

Кофе выпит, душ принят. Лёжа в свежей постели, Кира потихоньку начинала засыпать – она проснулась в пол седьмого и теперь не отказалась бы поспать ещё пару часиков. Неожиданно в голову пришла интересная мысль, которая тут же отправилась в обработку и реализацию.

Девушка подорвалась с кровати и пошла в коридор. Мельком взглянув на себя в зеркало, она открыла первую входную дверь, затем вторую и встала, как вкопанная.

«Ну... а почему бы и нет? Что меня остановит?» – сомневалась Кира про себя. – «Да ведь это же прекрасно! Почему я стою? Хватит!»

Аккуратно переступая через порог босой ножкой, девушка, как мышь, осторожно и тихо вышла в подъезд. Здесь было прохладнее и острее, чем на балконе. Да и сами ощущения были совсем другие. Дверь в квартиру затворилась, и Кира очутилась на широкой подъездной клетке с четырьмя входами в квартиры абсолютно обнажённой. Её дух захватывало: «Я? Я ли это делаю? Как замечательно!»

Долго не размышляя, девушка решила спуститься на этаж ниже, к окну между вторым и первым этажами. Она стала идти босыми стопами по полу, приподнимая руки, как бы балансируя, и смотря себе под ноги или, вернее, на свои пальцы и на то, как её ноги двигались, как её стопы отрывались от холодной плитки и вставали на неё снова. Она смотрела на это с таким удивлением и вдохновением, что начинала чувствовать внутри себя странное тепло. Постепенно страх начал уходить, а когда Кира стала спускаться по лестнице, он пропал и вовсе.

Она сложила руки по швам, улыбнулась и прикрыла глаза. Эта прохлада в ногах и по всему телу доставляли ей блаженство.

Скрып! В замочной скважине двери какой-то из квартир выше стал проворачиваться ключ. Девушка резко встрепенулась, раскрыв глаза и зажавшись: она не ожидала, что её увидят настолько близко в таком положении. Бежать было некуда: вверху неë человек, внизу – выход на улицу. Кира встала в красивую, как ей казалось, позу и стала осматриваться испуганными глазами.

На втором этаже отворилась дверь, параллельная двери квартиры Киры. Изнутри вышел серьёзный, заспанный мужчина лет двадцати шести. Сначала он не заметил девушку, закрыл дверь и уже после того, как начал спускаться по лестнице, нечаянно поднял свои глаза, увидев прекрасное обнажённое тело своей соседки.

Мужчина замер. Внутри него зародились испуг, изумление, растерянность и стыд. Кира молчала: она не могла выронить ни слова, поэтому предпочла спокойно и тихо стоять в одной позе, ожидая, когда её сосед спустится и выйдет на улицу.

Стыдливым взглядом он рассматривал её тело сантиметр за сантиметром: сейчас оно было полностью открыто ему и не сопротивлялось. Он хотел начать разговор, но не мог: эта ситуация выбила его из колеи. Но всё это не отменяло того факта, который проскальзывал раз за разом в его голове: «Как она прекрасна...»

– Вы... – неожиданно для себя начал мужчина, – гуляете?.. – ему больше ничего не пришло в голову, как задать этот ужасно глупый вопрос.

– П... – заикнулась Кира, – прогуливаюсь...

– И как?

– Не знаю... Хорошо. Мне нравится.

– Я... рад за вас.

Наступило неловкое молчание, за время которого он успел получше её разглядеть.

– Я, пожалуй, пойду... – снова начал растерянный мужчина, – не буду вам мешать. Хорошо провести время...

Он спустился с лестницы, медленно прошёлся мимо неё, всё ещё не двигавшейся, и, сойдя ещё на пару ступеней, обернулся с фразой:

– Вы потрясающе выглядите.

– Спасибо... – процедила девушка сквозь зубы.

Закивав, он спустился ещё ниже и вышел из подъезда.

Как только раздался стук магнитов подъездной двери, Кира резко взлетела к своей квартире и забежала внутрь.

Девушка прыгнула на кровать, уткнулась лицом в подушку и запищала. Это был писк радости, счастья и возбуждения.

Кира нежилась в прохладной постели, прибывая в глубоком вдохновении. Она была в не себя от случившегося и твёрдо решила, что хочет показаться ему в таком виде ещё раз... Она видела в этом что-то такое, что ей было жизненно необходимо. Она хотела, чтобы таких случаев было больше, потому что ей понравился его взгляд на своих формах.

Девушка не могла остановить свои возбуждённые мысли. Она улыбалась и смеялась без конца, вспоминая, как он смотрел на неё, как прибывал в шоке, как говорил с ней... Ей хотелось повторить всё это, и повторять снова и снова, ибо она поняла для себя, что жить без этого уже не сможет. Она поняла, что, возможно, именно для этого её тело и было создано.

***

Принимать или осуждать девушку по имени Кира – каждый решает сам для себя. Нет единой точки зрения: права девушка или нет, правильно ли она считает насчёт себя, верный ли смысл она нашла. Она всё сделала сама. Это полностью её выбор.

Смыслов жизни в этом мире огромное разнообразие. Никогда не можешь знать наверняка, что тот или иной человек по-настоящему считает смыслом жизни как для себя, так и для всех. И это здорово. Конечно, иногда под смыслом может подразумеваться что-то аморальное или выходящее за рамки здравого смысла, но кто просит нас соглашаться с этими мнениями? Каждый решает сам: во что ему верить, кому ему верить и какой смысл жизни считать истинным. Но ни в коем случае нельзя забывать о том, что находится внутри нас, ведь именно это и является главным: точка зрения, мнение, мысль, чувство. То, что внутри нас, должно быть для нас главным, первым и высшим по сравнению со всем остальным: мнениями окружения, их точками зрения или вариантыми исхода событий... И так должно быть всегда, ибо только так наша жизнь будет настоящей жизнью, в которой будут и смысл, и счастье, и радость, и лёгкость, и всё то, чего мы так желаем и к чему стремимся.