О времени и о семье...

О любви

Дед умер неожиданно. Впрочем, наверное, только для неё неожиданно. Здоровье у него было неважное. В 44-м дед вернулся с фронта без ноги. Высокий, темнобровый красавец-лив, комвзвода разведки в Латышской гвардейской стрелковой, дед выжил в боях под Москвой, отделавшись легкими ранениями, Северо-Западный фронт его добил. При переходе линии фронта бравый сапер-разведчик ошибся тот самый единственный раз. Не заметил немецкую растяжку. Но и тут ему повезло, потерю только ноги в той ситуации иначе как везением не назовешь. То ли в медсанбанте при экстренной ампутации, то ли в госпитале при одном из переливаний крови ему занесли гепатит, с которым он так и доживал . Часть осколков навечно засела в теле. Вернувшись за год до конца войны домой к жене и двум сыновьям он не стал жалеть себя, а спокойно посадив жену дома, присматривать за мальчишками, окунулся в работу. Проектировщик дорог по довоенной специальности оказался востребованным в период разрухи. Страна оправлялась после немецкого варварства, дороги строились ударными темпами, специалистов не хватало, слишком много жизней забрала война. Через два года родился третий сын, дед мотался по стране в командировках, сменил Москву сперва на Пятигорск, а потом на Свердловск. Тогда личные желания особой роли не играли, сказали надо, значит надо.

Она таким деда и запомнила -- суровым, не слишком щедрым на эмоции, скорее насмешливым и язвительным. А еще никогда не сидевшим без дела. Даже выйдя на пенсию, по возрасту, а не по инвалидности, он продолжал консультировать проекты в родном НИИ, копался на даче, ремонтировал свой инвалидный запорожец. Сидя в кресле перед телевизором, за просмотром хоккейного матча, занимал руки чем нибудь вроде вытачивания тоненького вязального крючка для бабушки. А еще дед пах табаком. Ни отец, ни оба его брата не курили, а дед любил привычный ещё с фронта Беломор. Бабушка была, словно для равновесия, теплой и ласковой, у неё всегда была вкусная выпечка, вазочка с конфетами и собственная чашка для каждого из пяти внуков.С ней было уютно. Деда же она скорее побаивалась и не очень стремилась к общению. О войне дед рассказывать не любил, все что она узнала о его военной биографии, рассказали отец и младший брат деда, тоже прошедший войну. Уже будучи взрослой, она поняла причины дедова молчания -- слишком тяжелы и страшны были бои в болотах под Ленинградом и на Карельском перешейке. И еще более страшна и тяжела была будничная жизнь простого фронтового разведчика. А и вправду, о чем он мог ей рассказать? О том как перейдя линию фронта, снимали часовых? О том как брали языка, и если не удавалось оторваться от преследования, то просто добивали его? Не самая подходящая тема для сказок внукам. Да и ей свои, детские, заботы не давали времени присмотреться и прислушаться к взрослой жизни.

А потом папе предложили загранкомандировку. По тем, советским временам, для рядового геолога это было как звезду с неба поймать. И он согласился. Вот только её, одну из них, троих детей, туда не могли взять. Врачи не разрешили. Тропики ей были противопоказаны. И тогда мама пришла к деду. Они долго говорили о том что отцу эта командировка необходима и для карьеры и для семьи. Возможность заработать денег и вырваться, не из нищеты, нет, а, скорее, просто из вечной нехватки денег. Трое детей, и она, старшая, с её болячками, требовали слишком многого, того что в те времена простой геолог и простая учительница заработать не могли. В конце разговора дед посмотрел на мать, спокойно и твердо сказал: "Люда, вы езжайте. Все будет в порядке. Никто её не обидит." И родители, забрав брата и маленькую, пятилетнюю сестру уехали. Туда где солнце, пальмы, ласковое Карибское море. Она осталась. В квартиру на два года пустили квартирантов, а она перебралась в маленькую однокомнатную квартирку к деду и бабушке. Было до слез обидно, но ей было уже двенадцать и она прекрасно понимала, что изменить что-либо в этой ситуации не в силах ни родителей, ни её самой.

Бабушка уже пару лет как устроилась работать вахтером в бассейн, так что из школы её чаще всего встречал дед. Собственно, училась она всегда хорошо, и особо контролировать учебу не было необходимости. Но дед любил подробно расспросить о том как прошел день, что они проходили сегодня в школе. При этом частенько поддразнивал и задавал каверзные вопросы. Обычно он грел обед к её приходу, потом они садились за стол и он расспрашивал обо всем во время еды. Уже за первые пару месяцев она привыкла к этим ежедневным отчетам. У мамы с её работой в школе на другом конце миллионного города никогда не хватало времени на подобные разговоры. А еще дед приучил её смотреть хоккей. С безграничным терпением объяснял ей правила, рассказывал о достоинствах игроков: наших, канадских, чешских...

Впервые она поняла как ей не хватает деда, когда он лег на ежегодное лечение в госпиталь для ветеранов. Прибежать из школы в пустую квартиру, самой разогреть себе суп, сесть за стол в полном одиночестве... За этот месяц она приспособилась обедать на кухне, без деда в зале за столом было тоскливо. Визиты к деду в госпиталь, которые в её возрасте большинство детей воспринимало бы как тягостную обязанность, для неё были праздником. Братья отца изо всех сил старались заменить ей, хотя бы отчасти, уехавших родителей, и она была им признательна, но каким то внутренним, детским чутьем, она понимала что все её маленькие проблемы интересны только ему. Потом дед выписался и все пошло как раньше. Папа писал ей регулярно письма с описанием красот острова Свободы, по которому мотался в командировках. А здесь все текло своим чередом. У детей гибкая психика, и она привыкла что папа с мамой где то далеко, что брат с сестренкой с ними. Тем более, что не пришлось ничего менять в остальной жизни -- своя школа, любимые учителя, привычные одноклассники. А еще был дворец пионеров, занятия в архитектурном институте, да мало ли дел у подростков.

Второй год отцовской командировки подходил к концу. В сентябре родители должны были вернуться. А сейчас стоял необычно теплый для Урала май. Она заканчивала седьмой класс. 19 мая , в День пионерии, должен был пройти парад на центральной площади Свердловска. Она вся была в подготовке , колонна Дворца пионеров шла первой. Их цветоводческая секция юнатской станции должна была дарить ветеранам выращенные собственноручно в теплицах гвоздики. Так что все свободное время было занято репетициями. Чувствовал ли дед себя в эти дни хуже? За своими делами она об этом не задумывалась, а жаловаться дед не умел.

В тот день она прибежала из школы рано. Отменили последний урок, заболела англичанка. Пообедали с дедом как всегда, потом он напомнил, что ей пора съездить записаться на прием к своему врачу. Безрезультатно попытавшись отложить это дело(спорить с дедом вообще было бесполезно), она собралась и поехала в больницу. Туда, обратно, взять талончик -- часа через полтора она была уже дома. Два часа дня, дед любил в это время поспать. Поэтому дверь открыла своим ключом. Сняла туфельки, влезла в тапочки и, стараясь не шуметь, зашла в комнату. Кровать бабушки с дедом была отгорожена как ширмой сервантом. Поэтому она не сразу увидела его. Наверное, именно спать он и собирался. Дед сидел на кровати, откинувшись на стену. Протез был отстегнут, брюки наполовину сняты. Она застыла.

Понимание того, что дед умер пришло сразу. Хотя до этого видеть умерших ей не приходилось. Подойти и потрогать она не решилась, вышла в коридор, постояла, подумала и набрала 03. Слово умер не хотело выговариваться, поэтому она проговорила в трубку: "Я пришла домой, а дедушка не дышит". Все это спокойным, практически застывшим голосом, такое впечатление что эмоции у неё выключили. Врач приехал через десять минут, подошел, посмотрел, молча выписал справку о смерти.

-Девочка, кому то из взрослых сможешь сама позвонить?,-она кивнула. Врачи уехали. Состояние было странным, внутри неё как будто стопор какой то установили. Хотя эмоции и отключились, логические связки в мозгу работали безупречно. Немного подумав, она взяла с тумбочки бабушкину телефонную книжку. Сперва позвонила дяде, старшему брату отца. Пока дядю искали по всему цеху(он работал в типографии), ей казалось что внутри всё сильнее натягивается какая то струна. Дядя Арнольд понял все с полуслова и пообещал приехать минут через пятнадцать. Второй номер был рабочий бабушкин. Трубку взяла медсестра бассейна, её родная тетка. Наверное это было даже к лучшему, тете Наташе она могла рассказать все спокойно. Та, велев больше никому не звонить, она сама все сделает, положила трубку. Все в том же ступоре она вышла на площадку подъезда и позвонила в квартиру напротив.

-Тетя Лиля, дед умер. - пока соседка осмысливала сказанное, она прислонилась к дверному косяку, струна наконец лопнула и из глаз сами собой потекли молчаливые слезы. Дальше был туман. Соседка пыталась отпоить её водой с валерьянкой, потом приехал дядька. Не один, с двоюродной сестрой на полтора года старше её. Посмотрев на племянницу, он просто взял её за руку, подтолкнул к старшей сестре: "Лена, уведи её". Очнулась она в квартире у дяди. Сестра пыталась чем то накормить, напоить горячим чаем. Слава богу, она не пыталась ни о чем расспрашивать, понимая что с новой истерикой одна без взрослых не справится.

Потом она уснула. Как в тумане прошли три дня, похороны. Утром, перед ними, в комнату зашел дядя и спокойно спросил, пойдет ли она на них. Она молча помотала головой. На поминках ей впервые налили сухого вина. Как то не заметно закончился учебный год. Она все так же жила у дяди, не пытаясь вернуться к бабушке. При одной мысли о возвращение кидало в дрожь. Потом, уже в конце июня, пришла бабушка и попросила вернуться.

Она зашла в разом опустевшую квартиру. За этот месяц почти выветрился запах дедова беломора, в квартире давило почти физическое ощущение пустоты. Наверное она была все-таки слишком мала, чтоб оформить это в какие-то связные мысли, и только пару лет спустя она поняла...

Это было перед девятым мая(так уж сложилось, что в семье деда вспоминали именно в этот день, а не в день смерти), они вечером сидели за столом и вспоминали деда. Став старше, она уже понимала, насколько тяжело для папы было пережить невозможность проводить отца, поэтому часто, оставшись с ним вдвоем, вспоминала какие то эпизоды из этих двух лет, пересказывая их папе, воспроизводила дедовы шутки и интонации.

-Знаешь, пап, я тогда просто этого не понимала. Дед был суров и закрыт. Он не умел нежничать, да и не пытался научиться этому. Я как-то спокойно это воспринимала и только теперь поняла. Я сейчас знаю, дед нас любил. Просто его любовь выражалась не так как в книжках и в кино. Когда он умер, вокруг меня словно появилась пустота, и только сейчас я понимаю, что это не стало его любви...

***

А ещё она никогда не смотрит по телевизору хоккей..

Как сломать веру...

Как сломать веру?

Олеся была атеисткой. И не просто атеисткой, а воинствующей атеисткой. Она не крестила своих сыновей, впрочем с этим втихую справилась свекровь. К сожалению, до рождения младшего она не дожила, и он так и остался некрещеным. А ведь начиналось то все не так.

1913 г.

Маленькая Леночка, которую няня на белорусский манер звала Олесей, сидела на веранде перед куском мягкой ситной булки и чашкой парного молока.

Ручки сложены в молитвенном жесте, а маленький язычок за нянюшкой и матушкой повторяет малопонятные, но такие теплые слова Отче наш. Рядом Миша, старший и любимый братик, тоже молится.

1915 г.

Леночке шесть. Она снова молится. Теперь уже перед иконой с лампадкой. Сегодня пришло распоряжение из военного ведомства. Папеньку, такого доброго, ласкового и умного забирают в армию. А кто же будет учить сельских ребятишек? Как же школа? Леночке так нравилось устраиваться в уголке классной комнаты и слушать как папенька учит других детей. В этом году она должна пойти в школу. Но как же будет школа без папеньки?

Бог молчал.

1917г.

- Господи, спаси мою матушку! Не отнимай ее у нас с Мишей.

У матушки дифтерия. Леночку с Мишей к ней не пускают. Дифтерией матушка заразилась в соседнем селе, куда ездила принимать роды. Заодно ее попросили посмотреть заболевшего ребенка на другом конце села. Не убереглась.

Деревенские каждый день забегали узнать о здоровьичке Катерины Алексеевны. Матушку уважали и любили. Да и то ж, девятый год работала акушеркой, а по совместительству фельдшерицей, на три окрестных села и десяток деревенек. Папенька, вернувшийся с фронта без руки, ходил по дому с потемневшим от горя лицом и мертвыми глазами.

Леночка молилась за всех. Иконы молчали.

1918г.

Что то страшное вокруг происходит. Леночке девять лет, но она многое замечает. Из любимой деревни после смерти матушки уехали в Москву. А тут... На улицах стреляют, нянюшка осталась в деревне, побоялась переезжать в город.

Леночка научилась готовить на примусе кашу. Теперь она главная Хозяйка в доме. Папенька ходит на службу в какие-то Советы. Там дают паек. Немного хлеба, иногда крупы, ржавую селедку. Запасы, привезенные из деревни, закончились. Селедку, если хорошенько вымочить, можно сварить с крупой.

И Леночка каждый день молится перед сном. За папеньку, за братца Мишу, за то что б хлебушка побольше было, что б стрелять перестали и не страшно было ходить а школу. А слышит ли бог?

1927 г.

Леночка все еще молится. Но уже тихо, в своей комнате перед сном. От матушки осталась маленькая иконка. Лена достаёт ее перед сном, ставит на тумбочку и молится. Папа болеет, Миша вступил в комсомол и ругает сестренку, когда видит икону. Это единственное, что осталось от матушки. И Леночка молится скорее по привычке, от иконы кажется все еще пахнет мамой и ладаном.

1928г.

-Спасибо, боже! Я поступила.

Леночка поступила в землеустроительный техникум. Она хорошо училась в школе. Математика давалась ей легче чем иным мальчикам. В техникуме на последнем курсе доучивался Миша. Именно он посоветовал ей отдать документы туда. Ей дали даже место в общежитии. Дома жить не хотелось, папенька сошелся с секретаршей из районного совета и в доме командовала другая женщина.

Молилась теперь Лена совсем редко. Это было не принято. И осуждалось. Да и не слышал её бог. А ведь она каждый раз просила от всего сердца.

1935г.

Лена стояла перед иконой. Из глаз текли слезы.

- Господи, спаси Мишу! Он не может быть виноват.

- Господи, я прошу тебя. Миша - единственное что у меня осталось от семьи.

Бог не слышал. Вчера Ян, Мишин сокурсник принес от него письмо. Как брату удалось передать его из тюрьмы неизвестно.

"Олеська," - слезы закапали на листок, как давно никто не звал её этим детским именем, - "не пиши мне, не пытайся встретиться, иначе можешь пострадать и ты. Ян обещал о тебе позаботиться."

Еще через день Ян принес ей направление на работу в Карелию землемером. Он ехал туда бригадиром. Вернувшись через полгода, Лена узнала что Мишу осудили как врага народа и отправили в лагеря куда то в Казахстан. Об этом ей шепотом рассказала Айна, сестра Яна.

Икону Лена отнесла в ближайшую церковь. Выкинуть не поднялась рука.

- Возьмите, батюшка. Мне она не нужна, все равно бог не слышит.

Сало

Они были похожи так, как только могут быть похожи братья-погодки. Оба родились перед самой войной, оба прожили сложное военное детство. Отец ушел на фронт осенью 41-го и до 44-го они его не видели, оставаясь под присмотром сперва матери, а когда та оформилась вольнонаемной в дивизию Доватора, то тетки. Хотя, какой там присмотр. Военные дети росли как в поле трава. Тетка работала в горячем цеху на "Серпе и Молоте", гнали продукцию для фронта. Домой приходила не каждый день. Впрочем, в те времена отношения были между людьми другие. Потому за мальчишками и их двумя двоюродными сестрами присматривали соседки. Кто в этот момент оказывался дома. Они же грели им немудрящую военную еду. Не смотря на отцовский аттестат, разносолов в семье не было. Аттестат был один, а детей в двух семьях четверо. Теткин муж в начале войны пропал без вести.

В начале 43-го мать уволилась из армии и тоже устроилась на завод. Стало полегче. А в 44-м из госпиталя без ноги вернулся отец. Мальчишки хорошо запомнили этот день. Когда отец уходил, Арнольду было два с половиной, а Кольке всего полтора года. Сейчас же одному было шесть, другому пять. Они только прибежали из Измайловского парка, куда мать их посылала за крапивой и лебедой для щей. Был голодный карточный май предпоследнего военного года. В Москве часто гремели салюты, радовавшие мальчишек. По улицам время от времени проводили колонны военнопленных, на которые сбегалась смотреть вся окрестная детвора. Парни постарше кидали в проходящих немцев куски земли и подобранные с обочин камни. Жестоко? Только объясните это 10-12-ти летним пацанам, которые уже никогда не увидят своих отцов. И если их сердобольные матери по бабьи жалея оборванных тощих немцев, порой совали им в руки куски хлеба, луковицу или горсть махорки, то ребятня была по детски бескомпромиссно-жестокой.

И вот, забежав в квартиру, с ворохом травы в руках, братья замерли. В коридоре лежал вещмешок, на гвозде висела шинель с погонами. Из кухни раздавался гул голосов.

Мальчишки осторожно зашли туда и замерли. Посреди кухни стоял высокий темноволосый дядька на протезе. На груди, к гимнастерке были приколоты несколько орденов и медалей. Мать, маленькая и кругленькая, обхватила дядьку за шею. Тетка стояла рядом, прижавшись к нему с другого бока и обе плакали.

-Мам, тетя Айна, вы чего?- мальчики не понимающе смотрели на женщин.

-Коля, Арнольд, папа ваш вернулся!- мать оторвалась от дядьки, схватила ребятню в охапку и подтащила их к солдату.

-Ян, смотри, как они выросли.

Отец смотрел на них из под густых темных бровей изучающе и строго.

-Ну как вы тут без меня?

Застеснявшись, братья спрятались за теткину спину.

-А у меня для вас вот что есть,- из кармана отец достал два куска сахара, слегка серые от прилипших крошек табака. Господи, да кто в то время обращал внимание на такие мелочи. Кусковой сахар был лакомством и братья протянули свои ручёнки за отцовским подарком.

Даже став взрослым, во вполне сытые брежневские годы, Колька помнил эти куски сахара. Никакие шоколадные конфеты не могли заслонить воспоминания об этом гостинце.

Отец до войны работал проектировщиком дорог. По тем временам у него было очень хорошее образование - техникум. Так что, отметившись в военкомате он пошел устраиваться на работу. Нет, конечно можно было как одноногому инвалиду сесть дома на пенсию, но характер у отца был не тот. Жалеть себя, плакаться на жестокую судьбу, которая лишила молодого 35-ти летнего мужика ноги?.. Нет, для фронтового разведчика это было совершенно неприемлемо. Да и мальчишек надо было подымать. И сестре, потерявшей мужа, помочь. А спрос на специалистов был огромный. Война выкосила огромную часть мужского населения страны. Поэтому, одноногого инвалида без лишних слов взяли на работу, бросали по командировкам, нагружали так, что иногда и детей то он неделями не видел. Зато они были относительно сыты, обуты и одеты. А Олеся, его жена, могла сидеть дома, присматривая за всеми...И за своими и за сестриными.

В 46-м родился маленький Федька, мальчишки любили брата, но разница в возрасте.... А, главное, разница во временном отрезке, на котором проходило их детство. Федька был ребенком уже мирного времени. Так что так и росли пацаны, держась друг за друга и свою дружбу.

Сало.

Весной 46-го с войны вернулся дядька, младший брат отца. Его мальчишки и вовсе знали только по письмам. В 41-м дядя Ника служил на срочной где-то на румынской границе. Был он на начало войны не женат, и, естественно, вернулся к сестре с братом.

Судьба хранила Николая Арнольдовича. На самом деле, мало кто из тех, встретивших войну в первый же день солдат, вернулся домой. А ему повезло. Хотя ни по тылам, ни по штабам он не отсиживался. Первый день войны солдат-срочник встретил простым армейским связистом. Тем самым, который с катушкой на спине ползком вдоль линии фронта... Из отступления и окружения он вышел лейтенантом. Лейтенантом же и прошел Сталинград, получив там первое серьезное ранение в голову. После госпиталя лейтенанта-связиста забрали на переподготовку в учебную часть НКВД, а после отправили служить в СМЕРШ. Об этом он естественно домой не писал, никакая военная цензура такого не пропустила бы. Но была какая то ирония судьбы в том, что оба брата, один срочник, другой доброволец в Латышской Стрелковой прошли свой военный путь разведчиками. Один контрразведчиком, второй комвзвода фронтовой разведки. Сходство характеров? Какие-то общие качества, которые определили их именно туда?

Став взрослым, Николай часто об этом думал. Но так и не решил для себя этот вопрос.

Так вот, весной 46-го дядя Ника вернулся с войны.

Дело было уже поздним вечером, когда в двери постучали. Мальчишки слетели с кровати, услышав мужской незнакомый, но так похожий на отцовский, голос.

Дядька и внешне был похож на отца. Такой же высокий, худощавый, темнобровый. Потрепав племянников по головам, он стал вытаскивать из вещмешка сохраненные дорожные запасы. Не забываем, это был 46-й год, весна и карточки еще не были отменены. А растущие пацаны вечно хотели есть. Перед округлившимися глазами ребятни из вещмешка появились две булки черного хлеба, трехлитровая банка квашеной капусты и.... завернутый в тряпицу, шмат сала... Сало было нежно-розовым на срезе, с тонкими прожилками мяса. Глаза пацанов загорелись голодным блеском. Мать все сразу поняла, поэтому, улыбнувшись Нике, отвела сыновей на кухню и отрезала им по ломтю хлеба, положив на него по кусочку сала.

Само собой, эти бутерброды были уничтожены почти мгновенно. Но... мальчики понимали, просить еще стыдно... Утром проснутся Шура с Викой, двоюродные сестренки, и им тоже захочется своей доли гостинца. А потом мать, возможно, сварит щи со шкварками...

Сон не шел... Парни вертелись с боку на бок, а перед глазами стояло прекрасное видение: снежно-белый, с чуть зарозовевшими краями и тонкими красно-коричневыми прожилками на срезе кусок сала. Присыпанный крупной солью с чесноком и завернутый в кусок холстины.

Наконец, не выдержав, Арнольд прошептал:

-Коль, пошли посмотрим на него....

-Пошли.

Братья аккуратно сползли с кроватей и тихонечко проскользнули на кухню. Открыли шкаф. Сало лежало с краю. Не сговариваясь, они протянули руки к заветному куску и вытащили его на стол. Луна светила прямо в окно. На кухне было все хорошо видно. А что не видно, то добавлял чесночный запах, шедший от сала. Нож лежал на столе.

-Коль, отрежем по кусочку? По совсем-совсем маленькому...

-Ага... Только по чуть-чуть...

Когда мальчишки опомнились, от куска осталась едва ли половина... Зато животы были набиты и уснулось сразу и легко...

Утром братьев разбудил отец.

-Ну что, кто ночью был на кухне?

Арнольд с Николаем переглянулись. Сваливать вину друг на друга у них было не в обычае, потому покраснев до самых кончиков ушей и опустив глаза, мальчишки честно прошептали:

-Мы...

Отец только собрался начать выговаривать сыновьям, как вдруг Колька согнулся пополам, схватившись за живот...

Мать, стоявшая за спиной у отца, выскочила, схватила его и потащила в туалет. Она сразу сообразила что произошло.

-Над унитазом Николая хорошо выполоскало, резь в животе не проходила еще пару дней. Есть Колька ничего не мог, только пил крепкий чай с черным хлебом.

Дядька успокаивал родителей.

-Ян, Олеся, ну мальчишки наголодались же за войну... Не выдержали. За что их наказывать, мальцы же совсем. Коля вон сам себя уже наказал.

Дядя Ника и не подозревал, насколько он был прав. На сало Николай не мог даже смотреть почти до тридцати лет.

О боге

Что есть бог? Что он для меня?

Не знаю... Вот моя бабушка да, она смогла бы ответить.

Советское время, учительница начальной школы, на четвертый день войны в Керчи, под бомбежками рожает мою маму. Она была из крепкой казачьей семьи. А казаки народ верующий. Тайком от свекра-коммуниста, от соседей, Люську она сносила в церковь и крестила. Может за крепкую материнскую веру маме был дан сильный ангел-хранитель.

Ноябрь 41-го. Керчь вот-вот сдадут немцам. Уходить необходимо. Оставаться под немцами невестке коммуниста смерть! Всеми правдами и неправдами бабушка Аня получает билет на предпоследний паром. С узлом пеленок и пятимесячной Люськой на руках она пытается пробиться сквозь толпу, ее отталкивают и паром отчаливает без нее.

Какой то военный увидел, и силой затолкал ее на последний паром.

Бог есть, подумала моя бабушка, и тут налет. Юнкерсы, штурмующие паромы с беженцами. Бомбы падающие в воду пролива, и рвущиеся вокруг паромов. Одна из них попадает в тот, на котором должна была идти она по спискам... Бог есть!

А потом от порт Кавказа до Сенгелея в Ульяновской области пешком с Люськой на руках и узлом пеленок за спиной. Ноябрь в Поволжье и ноябрь в Крыму две большие разницы. Однако, ночуя в овинах, перепеленывая Люську она видела как от нее идет пар, а Люська тепленькая и не заболевшая. Бог есть. Потом зимовка в Сенгелее, в доме отца и мачехи с больной открытой формой туберкулеза сводной сестрой. Отмолила Люську, бог есть!

А весной на Урал, к эвакуированным с заводом свекру и свекрови. Муж еще в июне пропал без вести.

Отмолила Люське отца, в 46-м вернулся из плена.

Да, моя бабушка твердо знала, что бог есть.

Кому же знать то как не ей?