О вкусах весьма специфичных

Глава 1. Высокое искусство

Джонатан шёл тихо и в спальню юркнул, как мышка: он не хотел будить своего господина раньше времени и не так, как полагалось. Осторожно он подобрался к окну и уверенным движением отдёрнул занавеску. В комнате золотом разлился солнечный свет, в основном падая на кровать, с которой сразу же послышался возмущённый стон.

— Джонатан, какого чёрта? — разбуженный человек накрыл голову одеялом.

— Доброе утро, господин Мэтью, — в своей обыденной сдержанно-суховатой манере произнёс Джонатан. — Смею вам сообщить, что уже десять утра и вам пора вставать.

— Во-первых, Джонатан, — Мэтью с раздражением откинул одеяло и сел, прислонившись к спинке кровати, — в который раз говорю тебе: не называй меня господином, ты мой дворецкий, а не раб. И во-вторых, принеси мне сначала кофе.

— Кофе выпьете внизу, — с достоинством ответил Джонатан, уже идя к выходу с чувством выполненного долга.

— Старый чёрт, — крикнул Мэтью вдогонку, но скорее в шутку, чем со злобой, и уже когда дворецкий удалился, потихоньку слез с кровати.

За завтраком Джонатан по обыкновению зачитал для Мэтью распорядок дня: завтрак, уход за собой, домашняя тренировка в личном тренажёрном зале до обеда, после обеда работа в мастерской до трёх, затем поездка на открытие выставки картин Мэтью, и последнее — личная встреча, о подробностях которой Джонатан не осведомлён.

— Мог бы сказать только про выставку и встречу — это я действительно мог забыть, — поедая тост, пробубнил Мэтью, хотя прекрасно знал, что его дворецкий тот ещё педант и всё равно продолжит гнуть свою линию, скрупулёзно перечисляя абсолютно все его запланированные занятия на день.

Мэтью Дэл вот уже несколько лет был известен, как невероятно талантливый художник абстракционист, чуть ли не боготворимым обществом элиты. Его картины продавались за миллионы и при этом раскупались даже быстрее, чем вода бы раздавалась среди жаждущих в пустыне. Светские интеллектуалы считали его величайшим гением современности, страшно уважали и страстно почитали. Как и сам Мэтью самого себя. Когда-то он вытащил счастливый билет стать признанным и теперь купался в лучах своей славы, наслаждаясь роскошной жизнью и всеобщим обожанием, быстро забыв бедность и лишения. Теперь он жил на самом высоком этаже элитного дома с квартирой в два этажа, ел всё самое лучшее и носил всё самое лучшее. И если и вспоминал о том несчастном времени своего полубродяжничества, то очень редко и с крайней брезгливостью. Тогда он по глупости писал пейзажи, сюжеты, портреты и всё, что считал красивым, но вскоре понял, что те, кто живёт и правит наверху, отказались от красоты, им она не нужна, им она докучает, вызывая смертельную скуку. И он стал просто рисовать настолько уродливо, насколько мог. Самые нелепые формы, самые безобразные композиции, самые невнятные и лениво-убогие образы. Так-то его и заметили, оценили и прославили, как дерзкого, яркого и бескомпромиссно-эпатажного творца. Конечно же, немалую роль сыграла его внешность: притягательная и соблазнительная. Если бы с раннего возраста он не научился драться, она могла бы вызвать проблемы, но при правильном применении… При правильном применении высокий рост, атлетическая фигура, чёрные чуть волнистые волосы, правильные черты лица, обворожительная улыбка и пронзительный взгляд тёмно-серых глаз оказалась отличным оружием для покорения алей славы. Хотя Джонатан, откуда-то прознавший о прошлом Мэтью и о том, как тот когда-то рисовал, почему-то выражал крайнюю досаду нынешнему положению вещей.

— Разве у вас не достаточно средств, — в очередной раз без всякого позволения вторгнувшись в мастерскую посреди рабочего процесса, едко заметил Джонатан за спиной Мэтью, — чтобы перестать марать дорогие холсты этой… бессмыслицей.

Мэтью лениво повернулся.

— Ты ошибаешься, старина Джо, — не глядя на холст, художник наугад ткнул в него кисточкой. — Вот что, по-твоему, здесь изображено?

По стечению обстоятельств Мэтью попал прямо в середину одного из кружков, которые чертил последние полчаса по всей картине, и от этого в кружке осталась большая жирная чёрная клякса, что Джонатан и озвучил.

— Клякса в кружке, — сухо констатировал дворецкий.

Мэтью рассмеялся.

— Сразу видно, что ты ничего не понимаешь в искусстве! — наигранно возмутился он. — Видишь все остальные кружки на холсте — они идеально чистые и лишь один как будто бы испачкался. Так кружки символизируют множество, а этот испачканный — аутсайдера, уродца, изгоя, неизбежную погрешность. Как говорится, ничто не совершенно. И неужели ты не восхищён, как точно, просто и лаконично я выразил эту мысль.

— Выразили мысль? — Джонатан поднял бровь. — Вы даже на словах её толком не смогли объяснить.

— Если ты не понял, это ещё не значит, что я не объяснил, — усмехнулся Мэтью.

Джонатан промолчал, надменно поджав губы, и демонстративно откланявшись, как и накануне утром, скрылся за дверью.

«Дурацкая у него манера обрывать беседу, как только она становиться занимательной…», — нахмурившись, подумал Мэтью, но как и всегда долго злиться на Джонатана он не мог. К тому же его быстро отвлекли мысли о предстоящем открытии выставки, на которую, судя по времени, пора было уже собираться.

Открытие выставки Мэтью Дэла произошло в центральной галерее города — просторном и оборудованном по последнему слову техники помещении. Каждый гость, входящий в зал, мог в полной мере насладиться силой искусства (и денег), буквально пропитавшей всё пространство вокруг. Но, конечно же, главной ценностью и украшением галереи являлись картины Мэтью. И после скучнейшей церемонии открытия и торжественных речей их наконец можно было рассмотреть в полной мере и во всех натуральных красках. Самые разные и чудные, цветные и чёрно-белые вихри, кляксы, пятна и пятнышки, геометрия, симметрия и антисимметрия приковывали к себе взгляды восхищённой публики.

— В этой картине столько смысла! — восторженно всплеснула руками пожилая дама, едва взглянув на полотно у входа.

На холсте изображался огромный синий круг, пересечённый по диагонали жирной чёрной линией, заострённой на концах.

— Я буквально вижу, как нефтяная игла протыкает чистые, девственно-невинные воды мирового океана и поглощает их! Вы великолепно выразили эту поистине страшную беду нашего мира, мистер Дэл. Но позвольте мне называть вас просто гением!

В порыве чувств дама схватила руку Мэтью и начала судорожно её трясти.

— Я, герцогиня Урудская, хочу купить эту картину! Прямо сейчас!

— Боюсь, это невозможно, — мягко высвобождаясь из цепкой хватки герцогини, как бы расстроено произнёс Мэтью. — Аукцион будет проходить после выставки только через две недели.

Герцогиня будто тоже расстроилась, но художник поспешил её успокоить.

— Но смею вас уверить, вы будете там почётной гостьей, — чуть улыбнувшись, Мэтью вдруг совершенно неожиданно игриво подмигнул собеседнице.

Жест, казалось бы, абсолютно неуместный для умудрённой жизненным опытом и правилами светского этикета женщины, произвёл на неё буквально гипнотическое впечатление. Герцогиня Урудская растаяла и под крайне приятным впечатлением попрощалась с Мэтью, отправившись смотреть другие картины.

Как только герцогиня удалилась на достаточное расстояние, Мэтью облегчённо выдохнул — он был рад, что быстро от неё отделался и тем более обрадовался, когда приметил сногсшибательно миловидную блондинку в глубине зала. Ловко поправив галстук и причёску, он грациозной походкой двинулся к предмету своего нового интереса.

— Позвольте представиться, Мэтью Дэл, скромный автор картины, которой вы сейчас так увлечены, — приблизившись к блондинке, поздоровался Мэтью.

Блондинка мгновенно повернулась к Мэтью, и когда она увидела художника, на её лице засияла прелестная белозубая улыбка.

— О это же вы, вы Мэтью Дэл! — защебетала девушка нежным тоненьким голоском. — Как я счастлива увидеть вас вживую!

В её глазах блистали искорки благоговения, а маленькая изящная ручка сама собой потянулась к художнику, словно желая его схватить и ощупать целиком и полностью, но в середине пути остановившись, будто в нерешительности.

— Лиззи Мероу, — представилась блондинка, — самая страстная почитательница вашего творчества!

— Вы не представляете, как я польщён, — Мэтью нежно поцеловал миниатюрные дизайнерски наманикюренные пальчики. — Но позвольте узнать, чем вас так привлекла именно эта картина — вы её уже довольно давно разглядываете.

Мэтью не видел, сколько Лиззи смотрела на картину, но обычно в его картины все эстеты всматривались долго: не просто было найти смысл в бессмысленной мешанине красок, тем более глубокий, но на то эстеты и считаются эстетами, ведь в конце концов они всегда находят то, что им нужно. Однако ответ Лиззи на мгновение Мэтью даже удивил.

— Честно вам скажу, не знаю, — немного смущённо начала она, но не успело в голове художника промелькнуть «да неужели?», как Лиззи продолжила, возвращая мироздание на круги своя, — Просто все эти округлости, изгибы, плавно перетекающие друг в друга цвета… так умиротворяют, так… завораживают.

«И всё-таки она знает толк в искусстве — эту кляксу я вырисовывал дольше остальных», — про себя усмехнулся Мэтью, бросив короткий взгляд на холст, привлёкший Лиззи.

Но смеяться на своих выставках художник позволял себе только в мыслях, а на деле был и оставался самой обходительностью.

— Ваши слова, — с блестяще наигранным волнением, едва дрожащим голосом произнёс Мэтью, — трогают меня до глубины души…

— Право же, не стоит… — лёгким движением Мэтью нежно прижал указательный палец к пухлым губкам Лиззи, не дав ей договорить.

— Но Вы, мисс Лиззи завораживаете намного сильнее, чем всё картины мира, — опустив руку, Мэтью наблюдал, как Лиззи, судя по полузакрытым голубым глазкам и чуть подрагивающей от частого дыхания пышной груди, жадно впитала его вульгарную лесть.

Немного прикусив нижнюю губу, девушка окончательно подтвердила маленькую победу художника, но для победы большой наступление нужно было продолжить.

— Как насчёт свидания сегодня вечером? — ненавязчиво, как бы между делом предложил Мэтью. — Я знаю отличное местечко, для истинных ценителей всего высокого и изысканного.

Лиззи мило хихикнула.

— С удовольствием! — она протянула Мэтью свою именную визитку с номером и адресом. — Можете заехать за мной в семь.

— С этой минуты я живу ожиданием, — изящным движением Мэтью убрал визитку в нагрудный карман напротив сердца.

— Простите, мистер Дэл, — от дел сердечных Мэтью неожиданно оторвал один из секьюрити выставки. — Мне крайне неловко вас беспокоить, но там на входе какой-то тип настойчиво требует вас, досаждая приходящим гостям. Наши объяснения, что вы слишком заняты, он слушать не хочет, а вызывать полицию…

— …Ни к чему, — выслушав, что секьюрити проговорил ему почти на ухо, тихо закончил Мэтью, — я сейчас разберусь.

И, на прощание улыбнувшись Лиззи, Мэтью направился к главному входу.

Выйдя из выставочного зала, Мэтью попал в искусно оформленный холл для приёма гостей. Привлекательная брюнетка за стойкой информации приветливо улыбнулась ему и, по выражению лица всё поняв, даже не жестом, а взглядом указала на нарушителя общественного порядка. Сам нарушитель — щупленький паренёк в затасканном светло-сером пиджаке с большой тёмно-синей папкой на коленях, как ни странно, свою цель заметил не сразу. Он уже приготовился застрять на диванчике возле гардероба надолго и сидел, полностью погружённый в свой собственный, одному ему ведомый мирок. Мэтью ворвался в этот мирок, словно сказочный дракон в серый мегаполис и также удивил ожидающего своим появлением.

— Чем могу быть полезен? — без всяких церемоний сухо поинтересовался Мэтью.

Но паренёк не спешил отвечать. Шокировано уставившись на Мэтью, он медленно стал подниматься с дивана, и будто настолько потерял не только дар речи, но и силы в руках и ногах, что делал это, старательно опираясь на стенку одной рукой, чтобы не упасть, и прижимая к себе свою огромную папку — другой. Казалось бы, он вот-вот упадёт в обморок, и не малых усилий Мэтью стоило сохранить строгий вид, глядя на всё происходящее.

Наконец, полностью выпрямившись, паренёк заговорил.

— Я…я… так рад, — запинаясь, начал юноша. — Я очень… очень ценю вас, как одного из лучших…

Но Мэтью грубо оборвал его.

— Ближе к делу.

Паренёк смутился, но требованию внял и сразу же залез в папку, достав оттуда несколько бумажных листов формата А3.

— Я бы очень хотел, чтобы вы посмотрели и оценили мои работы, — объяснил парень, с трепетом протянув листы Мэтью.

— Вот сюрприз! Да ты, оказывается, художник! — внезапно сменив раздражение на крайнюю заинтересованность, Мэтью охотно взял протянутые рисунки и стал увлечённо их рассматривать.

Все рисунки в сущности изображали одно и тоже: голод, нищету, разруху, дискриминацию и прочие неприглядные стороны жизни. Они бы могли мгновенно вогнать в тоску, но автор явно не этого добивался. Ведь когда изображался голодный бродяга, то это был счастливый бродяга: счастье отчётливо читалось в его взгляде на надкусанный бутерброд у себя в руках. Когда изображался побитый пёс под дождём, то над ним оказывался зонтик, который держала добрая девушка. И так в каждом рисунке, казалось бы, переполненном мраком, чуть-чуть да проглядывалась частичка милосердия, искренней радости, надежды… а также демонстрировалась превосходная техника рисования. Контуры, силуэты, цветовая гамма — всё выстраивалось в идеальную гармонию вкуса и лаконичности. Мэтью давно не оказывался под таким сильным впечатлением, он будто бы на несколько мгновений отправился в красочное путешествие по миру и вернулся оттуда умудрённый новыми важными знаниями. Но то было лишь мимолётным и чувством, которое художник молниеносно пережил внутри самого себя, а глядя же в тот момент на него со стороны, никто, включая юношу с затаённым дыханием прямо напротив, не мог бы сказать, что Мэтью вообще испытывал какие-либо сильные эмоции. Он равнодушно перелистывал листок за листком, и лицо его оставалось бесстрастным. Наконец Мэтью закончил просмотр, хотя вернуть рисунки владельцу не спешил.

— Ты, я так понимаю, считаешь себя талантливым? — вместо вердикта спросил он.

— Ну не то чтобы…

— Да или нет?!

— Да!

Юноша выпалил ответ на одном дыхании, сам не ожидая от себя такой смелости, поэтому настолько застеснялся потом, что даже не заметил, как в глазах Мэтью загорелись недобрые огоньки.

— Что ж, тогда пойдём со мной! — вдруг самым дружелюбным тоном заговорил художник, будто бы щуплый паренёк перед ним исчез, а на его месте появился старый друг. — Я тебе кое-что покажу, приятель.

Несчастный паренёк и теперь никакого подвоха нисколечко не почуял. Обрадовавшись внезапно радушному обращению и приглашению, как ребёнок, он побежал за Мэтью почти что вприпрыжку и чуть не врезался в него, когда тот остановился в выставочном зале, рядом с самой большой из картин.

— Скажи, что ты видишь на этой картине? — всё с тем же добродушием Мэтью обратился к юноше, указав на свою работу, величественно занимавшую собой весь немаленький стенд посередине зала.

И, собственно, кроме размера ничего величественного в ней не было. Просто огромный знак $ на фоне из хаотичной смеси оранжевого — настолько дёшево, что очень дёшево. Дешёвка, купившая весь мир — лучший автопортрет, который Мэтью мог для себя выдумать. С горечью он смотрел на собственное творение, в отличие от паренька рядом с ним, буквально впившегося глазами в холст.

— Я вижу… — наконец насмотревшись, восторженно заговорил юноша, — я вижу в этой картине всю человеческую алчность, жгущую огнём и утягивающую на дно род людской. Она великолепна…

Последнюю фразу паренёк сказал тихо-тихо, почти шёпотом. Уважение, которое он испытал в тот момент к Мэтью словно поглотило весь звук его голоса, украло весь воздух из лёгких. Он искренне, всей частотой своей творческой души преклонялся перед художником и тот отчётливо это понимал. Понимал и сгорал от безмолвной злости. Когда-то давно Мэтью что-то потерял, что-то очень ценное, что-то, чем сейчас владел нескладный потрёпанный паренёк, дрожащими руками прижимающий к себе свою несуразно большую папку. И Мэтью уже не мог вернуть ту ценность, но он мог отнять её у паренька.

— Я… Я крайне возмущён, — произнёс Мэтью с волнением в голосе и видом человека, оскорблённого до глубины души.

Он с упоением наблюдал, как парень побледнел, разом обратившись почти что в тень.

— На какое-то мгновение я подумал, что вы также тонко чувствуете искусство, как и я, но ужасно ошибся, — казалось, ещё чуть-чуть, и Мэтью пустит слезу.

Паренёк тоже расчувствовался, правда, в отличие от Мэтью, искренне и отреагировал он самым живым образом, начав рьяно раскаиваться и извиняться. Юноша сам толком не знал, за что просит прощение, но ужасно себя винил из-за того, что каким-то образом так расстроил хорошего человека. Жаль только Мэтью хорошим человеком не являлся и желал сейчас далеко не извинений.

Из задетой за живое невинности художник в мгновение ока превратился в того, кем и являлся на самом деле: в деспотичного подонка. Суровым жестом приказав юноше молчать, он демонстративно, прямо на глазах у творца в клочья порвал все его творения. Рвал он их с остервенением и неприкрытым презрением, будто не рисунки рвёт, а расправляется с омерзительной гадиной, угрожающей человечеству. Но и этого ему оказалось мало. Закончив своё чёрное дело, все его результаты он с крайним отвращением кинул прямо в лицо застывшего от шока юноши.

— Жизнь прекрасна! — Мэтью широко улыбнулся и пафосно распахнул руки, словно завершая нелепую клоунаду и ожидая аплодисментов от удивлённых зевак вокруг. — А то, что ты начиркал — унылое мрачное дерьмо, не достойное существования.

Паренёк, до этого торопливо пытавшийся собрать все разорванные и раскиданные по полу часы упорного труда и душевных терзаний, вдруг резко вздёрнул голову и посмотрел на Мэтью. В его глазах читалось отчаяние.

«Вот и вся твоя надежда, глупец», — отвечал ему насмешливый взгляд сверху.

А потом Мэтью подозвал охранников и приказал им выкинуть наглого мальчишку с выставки.

Глава 2. Автопортрет

Не то чтобы Мэтью мучила совесть — она его никогда особо не мучила, но после неожиданно яркого происшествия с пареньком-художником, решительно не происходило ничего интересного, и он откровенно заскучал. Когда охрана вытолкнула незадачливого юношу с тёмно-синей папкой с выставки, к Мэтью даже никто не подошёл с просьбой хоть как-то прокомментировать произошедшее. И нет бы кто-нибудь стал издалека прожигать его возмущённым взглядом — ничего подобного. Все смотрели на эпатажного художника либо нейтрально, мол «для таких, как он — это норма», либо, что ещё тоскливее, с неприкрытым восхищением. Обычно Мэтью любил, когда его дерзостью и смелостью восторгаются, но сейчас это его раздражало, и, прошатавшись по залу ещё какое-то время, он с радостью свалил на запланированную встречу чуть ли не бегом.

Встреча была назначена в элитной мастерской-гримёрке, которой вот уже несколько лет владел довольно именитый художник по костюмам и гриму, известный широкой общественности под псевдонимом Джованни. Джованни слыл настоящим волшебником по части перевоплощений, он мог изменить человека до неузнаваемости всего за пару часов, причём так, что никто не замечал ни единого подвоха. Мэтью, давно уже став его постоянным клиентом, перепробовал самые разносторонние образы, от толстого подростка до лысого накаченного мужика средних лет, и на этот раз он пожелал предстать в личине дряхлого старика, заказав Джованни сделать соответствующий его задумке костюм, маску и парик. Как и всегда, Мэтью не объяснил куда и зачем он будет применять и примерять новый «стиль», да и с самого Джованни художник взял расписку о строгой секретности всей работы, впрочем, мастера всё устраивало.

«Что ж, у творческих людей свои причуды», — всякий раз пожимал плечами он, даже не пытаясь что-то выведать.

К тому же Мэтью платил весьма щедро, и глупо было бы терять столь дорогого клиента из-за несчастного любопытства. Не привык терять доверие клиентов Джованни и из-за раздолбайства, поэтому когда Мэтью, сбежав с выставки, подъехал к дверям мастерской на новеньком красном Феррари, мастер уже ждал его в полной готовности представить свой многодневный труд.

— Прекрасная работа! — вполне предсказуемо для Джованни воскликнул Мэтью, глядя на себя в зеркало в новом облике. — Готов поклясться, я сам себя узнать не могу!

— Это и есть моя работа, — с достоинством ответил мастер с лёгким итальянским акцентом, не без удовольствия наблюдая, как легко и быстро Мэтью возвращается в свой естественный вид.

Конечно же, качество костюмов Джованни ставил превыше всего, но особенно он гордился тем, что они к тому же были просты в использовании, причём настолько, что любой мог измениться до не узнаваемости всего за несколько минут без посторонней помощи. В том числе помощи от толпы стилистов, как это обычно бывает у актеров и эстрадных звезд. Для Мэтью последнее обстоятельство имело особенное значение, поэтому в гонораре мастеру он никогда не скупился. Сегодняшняя встреча исключением не стала: получив аккуратно упакованный костюм, Мэтью выписал мастеру чек на кругленькую сумму и отправился домой, готовиться к вечернему свиданию. Костюм же он оставил в багажнике — дожидаться своего звёздного часа, но это уже совсем другая история.

А вот история свидания с Лиззи оказалась для Мэтью хоть и короткой, но крайне приятной. Милая блондинка была завораживающе кокетлива за ужином и страстно горяча в постели, что, однако же, не помешало художнику безжалостно выставить её из квартиры на следующее утро.

— Мы ведь ещё встретимся? — наивно хлопая глазками, с надеждой спросила Лиззи уже на пороге.

— Непременно, — соблазнительно улыбнувшись, Мэтью захлопнул дверь.

Лиззи, казалось бы, ничуть не возмутилась такому обращению, по крайней мере так думал художник, пока через пятнадцать минут не раздался звонок в квартиру.

— Джонатан, скажи, что я ей напишу! — крикнул Мэтью из ванной. — И умоляю тебя, будь убедительным!

Однако, как потом сообщил дворецкий, звонила вовсе не Лиззи, а какая-то неизвестная дама в чёрном, настаивающая на встрече.

— Интересно, что ей от меня надо, — хмыкнул художник. — Пригласи её в гостиную, Джо.

Джонатан кивнул и удалился исполнять поручение, а Мэтью в ускоренном темпе стал приводить себя в порядок, и хоть он всё делал почти что впопыхах, но к таинственной незнакомке вышел при полном стильно небрежном параде. Незнакомка, к тому времени допивала предложенный ей чай с молоком, но, увидев Мэтью, без всяких колебаний поставила чашку на блюдце и приветствовала хозяина дома стоя.

Приветствия были до ужаса стандартными: «Как я рада вас видеть» и «Невероятно счастлива встретить вас вживую», однако цель её визита Мэтью заинтересовала.

— Меня зовут Элис Ванд, — представилась дама в чёрном после всех предварительных церемоний. — Я и мой муж владеем старинным поместьем в пригороде Лондона и там собираем коллекцию самых лучших творений современного искусства, и я бы хотела заказать у вас картину достойную этой коллекции.

— И что же вы хотите, чтобы я вам изобразил? — сев на диван напротив гостьи, Мэтью вальяжно закинул ногу на ногу.

— Себя, — едва заметно улыбнулась Элис. — Я хотела бы заказать автопортрет Мэтью Дэла.

— Замечательно! — Мэтью заметно оживился. — У меня в мастерской как раз есть несколько абстракций, в полной мере выражающих мою натуру.

— Нет-нет, — встрепенулась Элис, едва заметно поддавшись вперёд. — Я и мой муж предпочитаем искусство реализма, и портрет… Я хотела бы увидеть его в классическом стиле.

— Но я художник-абстракционист, — намеренно медленно произнёс Мэтью, будто разъясняя маленькому ребёнку очевидную истину.

Но Элис лишь лукаво улыбнулась, проворно достала из сумочки ручку с визиткой и, быстро что-то черканув на обратной стороне картонки, положила её на стол перед Мэтью.

— Я готова заплатить в два раза больше, чем стоит самая дорогая из ваших картин.

Мэтью взял картонку и, увидев поразительно внушительную сумму, хищно оскалился.

— Хорошо, — ухмыльнулся он. — Приходите за картиной сегодня вечером, к восьми часам.

— Так быстро?! — удивлённо выдохнула Элис.

Да и Джонатан, до этого бесстрастно наблюдавший за диалогом чуть в стороне, был несколько ошарашен. Спокойным и уверенным в себе оставался только Мэтью.

— А чего ждать?! — весело воскликнул он, вскочив с дивана. — Вдохновение не терпит замедления.

И художник демонстративным шагом направился в мастерскую на глазах у шокированных зрителей. Элис, не в силах произнести ни слова, с открытым ртом проводила его взглядом. Лишь когда дверь захлопнулась, женщина едва вздрогнула и вышла из оцепенения.

— И что теперь? — обратилась она словно к пустоте, даже не глядя на Джонатана, однако именно он ей и ответил.

— Теперь приходите вечером за картиной, а пока позвольте проводить вас к выходу.

Пожав плечами, женщина покорно пошла за дворецким. А Джонатан, когда же дверь за гостьей закрылась, незамедлительно направился в мастерскую. Он никогда бы не признался себе в этом, но сам был не на шутку заинтригован тем, что же задумал его господин и как он собирается нарисовать свой портрет. Ведь абстрактной калякой-малякой Мэтью теперь не отделаться, нужна фотографическая точность. С такой задачей, как виделось Джонатану, даже лучший из лучших художников в мире не смог бы справиться за несколько часов.

Но к огромному разочарованию дворецкого, вопреки обыкновению, мастерская оказалась закрыта. Благо томиться в неизвестности Джонатану пришлось недолго — не прошло и часа, как Мэтью сам довольно громко позвал его, чтобы «оценить результат тяжкого труда». Уже тогда, едва взглянув на часы и прикинув, сколько прошло времени с начала работы художника, мужчина стал подозревать, что его сумасбродный господин опять что-то выкинет, а когда перед ним предстало очередное творение мэтра современного искусства, подозрение обратилось полнейшим шоком от осознания того, на какого же придурка он всё-таки работает.

— Вы что, серьёзно, собираетесь предложить госпоже Элис ЭТО? — Джонатан всеми силами старался сохранить невозмутимость, но перекосившееся лицо выдавало его волнение с головой.

— А почему бы и нет? — хохотнул Мэтью, наслаждаясь реакцией дворецкого. — Чем тебе не классика?

— Классика… Классика детского сада, — протянул Джонатан, с потерянным видом разглядывая полотно, только-только вышедшее из под пера Мэтью: человечка, чьё туловище состояло из нескольких черных палочек, голова из большого кружочка, а лицо из точек и закорючек внутри него.

— Ты в очередной раз демонстрируешь печальную культурную необразованность, Джонатан, — покачал головой Мэтью. — Только ты мог обозвать рисунок, изящно сочетающий в себе каноны минимализма и примитивизма, детским садом.

— Это скандал, — прошептал Джонатан вместо ответа, — это будет скандал.

И дворецкий оказался совершенно прав. Увидев «картину» и в полной мере осознав, что именно её Мэтью Дэл хочет продать, Элис едва не задохнулась от возмущения и бешенства. Но Мэтью, казалось, только недоумевал от такого поведения заказчицы.

— Я не очень понимаю, что вам не нравится, — искренне удивился он. — Это лишь моё скромное видение самого себя, если брать классические стили, избегая абстракций. Я же не фотоаппарат, а просто-напросто художник.

— Вы просто-напросто мошенник! — вскричала женщина. — Пустышка и незаслуженно расхваленная бездарность!

— Что ж, ваше право думать обо мне что угодно… Но так вы берёте картину?

Если бы не вовремя встрявший Джонатан, Элис набросилась бы на бесцеремонного выскочку перед ней с кулаками, настолько она была оскорблена и раздосадована, как и невероятно наглым вопросом Мэтью, так и ситуацией в целом.

— Вы мне ещё заплатите, — гневно прошипела женщина, — дорого заплатите.

Расплата не заставила себя долго ждать — уже на следующее утро газетные киоски были забиты прессой с шокирующим интервью одной известной коллекционерки живописи под броским заголовком «Скандальное разоблачение художника-обманщика Мэтью Дэла». Сам Мэтью лишь посмеивался, читая все те газеты за чашечкой кофе.

— Не понимаю, что здесь смешного, — ворчливо заметил Джонатан, подавая господину тосты. — Госпожа Элис сделала всё, чтобы похоронить вашу репутацию навсегда.

— Чего стоит моя репутация, по сравнению с лицом той старой грымзы, когда она увидела картину? — Мэтью с наслаждением откусил кусочек тоста. — Она-то думала, что очень богата, поэтому так расстроилась, увидев истинную цену своим деньгам.

— Мне казалось, что вы достаточно взрослый, чтобы не вести себя как ребёнок, — презрительно скривился Джонатан.

— Я не взрослый, старина Джо, — Мэтью печально улыбнулся. — Я художник, просто-напросто художник.

***

— Эй, ты слышал новости? Говорят, Мэтью Дэл не умеет рисовать, он даже не смог нарисовать заказной автопортрет, хотя ему предложили просто до хрена бабок!

— Конечно, слышал. Но ты знаешь, по-моему, его главная проблема не в неумении рисовать, а в отсутствии мозгов! За такие деньжища он мог бы что-нибудь придумать, кого-нибудь нанять, например…

— Может быть тебя?

— А что! Было бы не плохо, я б сработал без сучка и задоринки, как-никак не зря ж столько в художке отучился.

— Видно зря, раз твои картины нафиг никому не сдались, а этот увалень Мэтью до сих пор толкает свои типа шедевры на аукционах за миллионы. И походу, от того интервью только выиграл.

— Да уж, странные люди живут в нашем странном мире.

Дряхлый старик, выпрашивающий мелочь, внимательно прислушивался к разговору двух уличных художников, давно и безуспешно пытавшихся продать свои работы неподалёку. Он бы с удовольствием купил у ребят парочку картин, но был намного больше озабочен тем, как не остаться сегодня без ужина. Однако как же всё-таки хорошо, что он точно не останется без него завтра.

Глава 3. Кукольные сказки

Несмотря на то, что Мэтью потратил на костюм бродяги кругленькую сумму, избавился от него он без всякой жалости. Сложнее было найти безопасное место, чтобы быстро и незаметно переодеться, но одна старая полузаброшенная стройка всегда выручала его в таких случаях. А случаев насчитывалось не мало. Мэтью любил переодеваться в разных людей и свободно бродить по городу абсолютным анонимом. Так он искал вдохновения. Или веселья. И хоть обычно приходило только второе, это стоило того: быть кем-то другим, не связанным никакими обязательствами, пороками и славой — уже одно это приносило немалое удовольствие. Иногда Мэтью даже хотелось остаться кем-то другим навсегда, но комфортная роскошная жизнь неизменно тянула назад непреодолимой тягой, словно огромный магнит. И Мэтью возвращался, вновь и вновь. И Мэтью вернулся теперь.

— Могу я поинтересоваться, где вы пропадали весь день? — вместо приветствия холодно поинтересовался Джонатан, едва художник прошёл в гостиную и столкнулся с дворецким.

— Могу я послать тебя куда подальше? — не останавливаясь, хмыкнул Мэтью, и исчез за дверью ванны.

Ему не терпелось смыть с себя запах и пыль бедных улочек и обдумать мимоходом полученные впечатления. Может быть, в этот раз что-то натолкнёт его ум на интересные мысли и образы? Нет. Впрочем, не страшно, зато те двое уличных художников оказались презабавными, особенно когда плевались завистью к нему — знаменитому Мэтью Дэлу.

С момента публикации интервью от госпожи Элис прошло две недели, и за это время его не прочитал только ленивый. Все любители современного искусства наперебой обсуждали, действительно ли Мэтью — обманщик и мошенник или это просто очередная эпатажная выходка. Сам художник на вопросы по теме, которые до него доходили, либо отмалчивался, либо говорил загадками, будто бы специально дразня публику. Наконец, чтобы расставить точки над i, его пригласили выступить в одном из музеев авангардной живописи с мастер-классом на тему того, как действительно надо рисовать. И неожиданно Мэтью Дэл принял вызов.

Помещение для мастер-класса было забито до невозможности, сидячих мест не хватало, но люди радовались даже если смогли хотя бы попасть в зал. Билеты разлетелись, как горячие пирожки за месяц до назначенной даты и теперь каждый, кто пришёл, с трепетом ждал решающего момента для карьеры Мэтью Дэла. Напряжение витало в воздухе, наполняя его тяжестью предвкушения чего-то невероятного и, казалось, волновались все… Все, кроме одного человека, лениво выглядывающего из-за кулис импровизированной сцены.

«И чего вас столько набежало?», — с презрением подумал Мэтью, наблюдая за толпой в зале. Он бы сейчас с удовольствием прочувствовал всю важность происходящего вместе с остальными, согнулся под грузом навалившейся на него ответственности, испугался за свою дальнейшую судьбу, но всё, что ощущал художник — холодное равнодушие. И даже тогда, когда он не спеша вышел на сцену, неся в одной руке складной мольберт, а в другой холст, Мэтью оставался совершенно спокойным.

Едва художник показался на сцене, в зале до этого гудевшем, как пчелиный рой, наступила гробовая тишина. Затаив дыхание, люди во все глаза следили за ловкими уверенными движениями Мэтью, устанавливающим мольберт. Тишина нарушалась только звуками его возни и когда он, наконец, закончил, резко повернувшись лицом к зрителям, было слышно как в самом дальнем углу помещения летает муха. Долгим взглядом Мэтью окинул толпу, еле заметно улыбнувшись — он наслаждался их ожиданием неизвестного, ведь сам он знал, что случится дальше, почти наверняка.

— Приветствую вас, дамы и господа, я крайне польщён, что вы все здесь собрались, — вальяжно оперевшись на мольберт Мэтью начал с дежурных церемоний, постепенно, как удав к кролику, приближаясь к сути. — Вижу, в глазах каждого из вас горит желание… Желание разгадать или хотя бы приблизится к секрету сути изобразительного искусства. И вы, очевидно, полагаете, что мне известны кое-какие сведения.

Мэтью коротко усмехнулся, но тут же напустил на себя такой серьёзный вид, что кое-кто в толпе даже вздрогнул.

— И те, кто так думает, совершенно правы! — произнёс художник, внезапно преисполнившийся торжественности.

Момент Х, когда люди смогут точно определить для себя, кто же Мэтью Дэл такой, неумолимо приближался.

— К счастью, у меня для вас хорошие новости, — Мэтью достал из кармана маркер и виртуозно стал вертеть его в руке, словно фокусник игральную карту. — Всё намного проще, чем вы думаете. Но в то же время… — вдруг он умолк, сам себя оборвав на полуслове и тем самым будто бы желая придать моменту большей значительности. — Всё очень сложно.

Пока зрители растерянно пытались вникнуть в смысл слов Мэтью, художник открыл маркер и начал что-то быстро и размашисто рисовать на холсте. Не прошло и полминуты, а он уже закончил творить и вновь повернулся к залу.

— Дамы и господа, как вы думаете, что здесь изображено?

Отвечать художнику не спешили. Растерянность публики только усилилась от созерцания рисунка, только что вышедшего из под «кисти» мэтра. Наконец, кто-то решился высказаться.

— Это… значки на табличках у дверей… общественных туалетов, — тщедушный паренёк с третьего ряда говорил очень робко, словно боялся, что его тот час расстреляют за неслыханную дерзость.

Если бы Мэтью хотя бы взглянул на него с осуждением, то парень в тот же момент упал бы в обморок. Но художник, напротив, принял слова из зала с необыкновенным воодушевлением.

— Это, конечно, так, — весело произнёс он. — Но что они обозначают?

— Эээ… мужской и женский? — неуверенно протянул всё тот же отвечающий.

— Именно! — Мэтью щёлкнул пальцами. — Круг и треугольник — это женщина, круг и перевёрнутый треугольник — это мужчина. Поднимите руки, друзья, кто сразу это понял.

Бегло оглядев присутствующих, Мэтью удовлетворённо отметил, что руку подняли все, кто был на мастер-классе, даже организаторы. Незаметно для себя публика полностью подпала под власть сумасбродного художника.

— Можете опускать, — улыбнулся Мэтью. — Как видите, чтобы ясно для всех изобразить двух людей разного пола, мне потребовалось чуть меньше десяти секунд.

— Но это не изображения людей! — одна из журналисток на первом ряду даже подскочила от возмущения. — Это значки туалета!

— Но как же так, — Мэтью нахмурил брови в притворном непонимании, — ведь вы же сама поднимали руку, подтверждая совсем другой ответ, разве нет?

— Да, но…

— Здесь не может быть никаких «но»! — резко перебил Мэтью.

От категоричного тона художника, смущённая журналистка совсем потерялась и, не смея ничего возразить, села на место. Мэтью же продолжил говорить, как ни в чём не бывало, постепенно распаляясь всё больше.

— Вопреки расхожему мнению изобразительное искусство до занудства однозначно: картина всегда показывает то, что показывает. Вопрос только — как! Здесь и кроется простор для фантазии и вечного поиска баланса красоты и глубины смысла. Но лично я считаю последнее абсолютно пустой тратой времени, ведь глубокий смысл прекрасен сам по себе. Его не нужно дополнительно украшать и уж тем более объяснять. И то, что вы все видите именно то, что я хотел вам показать — это и есть совершенная форма мысли, несущей в себе смысл всего искусства, потому что нет ничего лучше самого процесса познания и осознания окружающего нас мира с последующим выражением этого осознания в творчестве. В конце концов, разве не прекрасно то, что по-своему понять мир и рассказать об этом остальным, дано только нам — людям? Только мы способны творить истинную живопись, заключающую в себе то, что только наш разум из двух простейших геометрических фигур может сложить стройный образ и только мы сами, без лишней мишуры, достроим этот образ так, как нам нужно, одним лишь воображением. Я дал вам направление и за доли секунды подарил каждому из вас уникальное полотно, способное меняться и преображаться изо дня в день, да что там день, оно будет другим в любой момент от одного вашего желания и настроения! И только вы сможете его наблюдать, но в тоже время все мы здесь, глядя на эту картину, однозначно подразумеваем одно и то же: мужчину и женщину. А уж какими они будут — молодыми или старыми, красивыми или уродливыми и прочее, решать лишь вам, каждому из вас, потому что у всех у вас есть фантазия, а вот у того, кто, сгорбившись у мольберта, переводит краски, яро подражая фотокамере, напротив, фантазия будто бы и вовсе отсутствует. Я категорически против такого подхода, потому что слишком люблю наслаждаться истинной красотой… Красотой величия человеческого интеллекта! А в чём же ещё может быть суть существования, как не в этом? Вот что я пытаюсь сказать своими картинами и очень надеюсь, что теперь-то вы меня понимаете.

Мэтью говорил эмоционально, активно двигаясь и жестикулируя, поэтому когда он закончил, то чувствовал себя, как после долгой пробежки. Наполовину расстегнув рубашку, чтобы остудить разгорячённое тело, он устало сел на край сцены, не без труда восстанавливая спокойный ритм дыхания. Зрители же застыли, словно в оцепенении, они не знали, как реагировать на всё услышанное, но вдруг будто взорвалась бомба: в середине зала кто-то восторженно захлопал, воскликнув: «Это гениально!» и, словно повинуясь неведомому зову, неистово зааплодировали и все остальные.

«Поразительно!», «Невообразимо!», «В одном рисунке вся суть бытия!», «Мэтью Дэл — великий творец», — то и дело раздавались восхищённые возгласы.

Овации не стихали, толпа пребывала в полнейшей эйфории. Мэтью к тому времени вернулся на сцену и привёл себя в порядок, он вовсю наслаждался произведённым фурором, но вскоре ему это надоело, и повелительным жестом художник призвал людей умолкнуть. Несмотря на царившее волнение, собравшиеся отреагировали тут же, беспрекословно подчинившись. Абсолютная тишина наступила практически в одно мгновение.

— Дамы и господа, — откашлявшись, произнёс Мэтью. — Сегодня вам не только представилась возможность наблюдать процесс создания шедевра, но также вы можете приобрести этот шедевр по очень выгодной цене: всего сто долларов. Если, конечно, никто из вас не предложит бо…

— Двести!

— Пятьсот!

— Тысяча! Я плачу тысячу!

***

Джонатан посмотрел весь прямой эфир мастер-класса и поэтому нисколько не удивился, когда его господин вернулся с мероприятия сильно навеселе.

— Вас можно поздравить? — сдержанно поинтересовался дворецкий, помогая Мэтью раздеться, потому что сам художник был на это уже не способен.

— С чем? — Мэтью вяло покосился на слугу, еле ворочая пьяным языком. — Что я продал рисунок значков для туалетов за миллион баксов?

— Кажется, зрителям вы говорили несколько иное, — когда с одеждой было покончено, Джонатан, как дорогого ребёнка, уложил Мэтью в кровать и накрыл его одеялом.

— А мне кажется, скажи я им и не такую чушь, они схавали бы её, как миленькие, — устраиваясь поудобнее, протянул художник. — И что только все они во мне находят?

— Возможно, — немного подумав, важно изрёк дворецкий, — вы осмеливаетесь делать то, на что другие бы никогда в своей жизни не решились, это всех и привлекает…

— Да уж, — пробормотал Мэтью в полусне, — для этих идиотов уверенная глупость олицетворяет свободу, все они тянутся ко мне в поисках той самой свободы… Да только невдомёк им, что не свобода это, а пустота. Я живу в пустоте и умру в пустоте, вот и сказкам всем конец. А кто слушал… дурачок…

Джонатан хотел возразить, да только не с кем было вступать в полемику — Мэтью уже спал. Впрочем, может оно и к лучшему. Погасив свет в спальне художника, дворецкий тихонько удалился в свою каморку.

Эпилог

Мэтью вышел с мастер-класса словно пришибленный, в забытьи гуляя по городу без цели и направления, он никак не мог принять реальность происходящего. Мир, как никогда прежде, виделся ему невероятным абсурдом, противоречащим сам себе. И даже ударная доза алкоголя не расставила всё по своим местам, хотя, в отличие от многих других творцов, Мэтью никогда не находил истину в вине, что не мешало ему, однако, пытаться раз за разом. Особенно сейчас, когда трезвый взгляд на вещи казался художнику самым сумасшедшим из всех вариантов восприятия действительности. Он просто не хотел верить, что люди так глупы и невежественны. Не смотря на то, что много лет он кормился, обводя вокруг пальцев простаков, в глубине души он мечтал, что кто-нибудь когда-нибудь выведет его на чистую воду, подобно маньяку, желающему всем сердцем, чтобы его поймали. Тогда-то он сможет почувствовать себя живым, настоящим, сильным, способным на что-то большее. Но чем рискованнее он поступал, тем меньше окружающие понимали, кто же он на самом деле, и не только окружающие, он сам переставал это понимать. И как и множество раз ранее ему вдруг захотелось уйти, затеряться, пропасть, убежать от великого и ужасного Мэтью Дэла, сбросить с себя его дешёвую славу и пошлый блеск, в один миг стать кем-то другим, господином никто, нищим, ничтожным, но свободным, дышащим полной грудью. Однако он отбросил эту мысль, как отбрасывал свои многочисленные костюмы, дорогие костюмы от признанного мастера, роскошные костюмы, купленные по цене неплохой подержанной машины каждый. Всё дело в них — в проклятом богатстве, комфорте и вседозволенности, сильнее держала Мэтью разве что неуёмная жажда признания и почитания, которое он никогда не получил бы по-настоящему талантливыми работами. Нет, он врал себе, что не понимает, как всё в мире устроено, он прекрасно это знал, иначе бы не оказался на вершине. Он всё знал, поэтому с размаху выкинул недопитую бутылку пива в ближайшую урну, поймал такси и поехал домой в свой шикарный пентхаус. Там он снимет с себя неприлично дорогие шмотки, завалится спать на неприлично дорогую мебель и будет упиваться своей неприлично дорогой жизнью. И пускай такая жизнь — пустышка, пускай после себя кроме дурацких анекдотов он ничего не оставит, но что есть один жалкий миг бессмысленного существования мельчайшей пылинки по сравнению с вечностью. Вселенной ведь всё равно, так что Мэтью в конце концов просто сгинет вместе со всеми в неумолимо поглощающем всё небытие, поэтому напоследок стоит хотя бы чуток поразвлечься и взять от мира всё, что он даёт, а раз он даёт сногшибательную славу в обмен на пустой трёп, то кто Мэтью Дэл такой, чтобы торговаться? Не он виноват, что вкусы у людей весьма специфичны…