О городах и странах

Краков

Я всегда любила путешествовать, а теперь я люблю облекать впечатления от увиденного в словесную форму. Чтобы получить наиболее полное впечатление от города, нужно окунуться во все его ипостаси: связанные со временами года - зимнюю, весеннюю, летнюю и осеннюю; связанные с разными погодными условиями - дождливые и солнечные; связанные с разными временами суток - на расссвете, днем, на закате и ночью. Исходя из данного тезиса, мое впечатление о Кракове будет на три четверти однобоким - потому что была я там хоть и дважды, но оба раза в жаркую солнечную погоду.

Моей целью не является написание статей для путеводителя по каждой достопримечательности города, поэтому я затрону только основные туристические маршруты или те объекты, которые вызвали наибольший отклик лично у меня.

Краков - это город на юге Польши, расположенный на реке Висле. Как типичный турист, я побывала только в его историческом центре, даже не попытавшись заехать в современные кварталы. Поэтому именно о средневековом наследии пойдет речь ниже.

Итак, Старый город или Stare Miasto w Krakowie (польск.) - это центральная историческая часть города, которая, как и большинство подобных древних исторических частей в других городах Европы, занимает весьма небольшую площадь, но концентрация волшебства на этой площади заставляет удивляться. На высоком берегу Вислы, на Вавельском холме (Wawel - польск.) расположены две главные достопримечательности Старого города - Королевский замок и кафедральный собор. От Вавельского холма по Королевской улице, бывшему парадному маршруту, проходящему по Флорианской улице, можно проследовать до огромной рыночной площади. Об этой улице и о других, чуть поуже, но ведущих все туда же, хочется сказать отдельно. Они обрамлены прекрасными зданиями различных стилей, на нех выходят фасадами множество костелов - начиная с романских и заканчивая барочными, - но даже не это самое главное. Больше всего здесь поражает количество невероятно гармоничной эклектики - вот ты идешь по отполированной миллионами ступней брусчатке, а зайдя в крошечный переулок оказываешься перед дверьми Музея кривых зеркал (Lustrzany Labirynt по улице Grodzka 14). Когда впервые оказываешься неподалеку от этого музея, то в первые минуты сложно понять, что происходит - по улице ходят аниматоры в костюмах из битого стекла. Наверное, в дождливую погоду эти осколки могут производить впечатление печальное, но в лучах веселого майского солнца и настроение становится веселым. Другой пример гармоничного эклектизма - это внутренний двор дорогого торгового центра недалеко от Плошади (там дизайн помещения в стиле хай-тек очень удачно объединен с романскими руинами какого-то несохранившегося костела). Да и сама рыночная площадь - это совмещение несовместимого: готический Мариацкий костел, здание Суконных рядов (Sukiennice; само по себе ведущее свою историю с XIIIв. и являющее собой удачный синтез разных архитектурных стилей), Башня ратуши. И межд всем этим - очень современные памятники, самый яркий из которых - это скульптура Связанный Эрос авторства Игоря Миторая, которую горожане называют не иначе как "Отрубленной головой". И действительно, на невысоком постаменте лежит полая внутри бронзовая голова. Внутри нее обычно резвятся и играют с эхом дети лет 4-8, за которыми внимательно следят из задумчивые родители: опять гротеск, опять сочетание несоответствий - в голове с повязкой на глазах, как символе одержимости в страсти и любви, слепой настолько, что граничит со смертью, визжат зачатки новой жизни. Я всегда смеюсь возле этого памятника.

Еще на площади, вернее, под ней, расположен удивительный интерактивный музей Подземелья Рынка (Podziemia Rynku). Видеофильмы, информационные экраны, на которых можно выбрать, о чем почитать, другие мультимедийные изыски гармонично (как и во всем городе) соседствуют здесь с более грубыми археологическими экспонатами - фундаментами домов, моделями повозок, предметами быта и т.п. В музее здорово проводить время с детьми, залезая в крохотные домики с соломенными крышами или ползая по остекленной сверху 3D-модели города.

Есть на площади и скульптурный ансамбль, вокруг которого прыгают дети постарше - студенты. Это памятник польскому поэту Адаму Мецкевичу. Здесь тоже сходятся в одной точке абсолютно разные течения. Так уж вышло, что памятник стал местом чуть ли не языческих плясок студентов: перед каждым экзаменом во время сессии студент должен обогнуть скульптуру, прыгая на одной ноге, ровно столько раз, сколько баллов он хочет в итоге получить. А надо понимать, что ансамбль занимает большую площадь. Хорошо хоть, система оценки знаний в Польше пятибалльная, как и в России. Но вернусь к вопросу сочетания несочетаемого: буквально в пятидесяти метрах от точки языческих плясок расположен великолепный христианский собор, Мариацкий костел или церковь Успения Пресвятой Девы Марии (Kościół Mariacki). Полюбовавшись на хитросплетения опор готической архитектуры, прогревшись в теплых цветах собора и растаяв слухом и зрением в показе Алтаря Вита Ствоша (показ проводится раз в 2 часа и сопровождается органной музыкой), можно вскочить в белую карету, запряженную породистыми скакунами бело-черной масти (таких карет на Рыночной площади и близлежащих улицах с различными по времени прогулками можно найти очень много) и отправиться на Вавельский холм, к Королевскому замку и кафедральному собору святых Станислава и Вацлава.

Если прибегнуть к помощи сестры таланта - краткости - то общее впечатление от Вавельского холма будет звучать как одно слово, произнесенное негромко, с улыбкой и маленьким смешком после восклицательного знака: "Волшебно!". Волшебно не как в Диснейленде с его многомиллионной визуализацией детской мечты, но все-таки тоже про нее, про детскую мечту. Которую мечтает взрослый дяденька в костюме, которая очень похожа на ностальгию, но без тоски. Сидит этот дяденька в своей дорогой иномарке, едет на фешенебельную дачу, а сам вспоминает, как много десятков лет назад (если говорить про десятки лет - то "много" начинается с цифры 3) ездил в старом ПАЗике в деревню к бабуле с дедулей, как пил теплое молоко прямо из-под коровы, стрелял из рогатки по гусям, купался в мелкой речке с вязким илистым дном, гонял на велике с приятелями. И все это под ласковыми взглядами поживших свое родственников и с благословения их теплых улыбок. Нет, читатель, не подумай, что я не знаю про огромное количество историй о несчастном детстве. Но именно в рамках рассказа о Кракове (о майском Кракове) мне хочется говорить только о чем-то хорошем и теплом. Потому что этот город ассоциируется у меня с мягким сливочным маслом, растопленным нежными лучами вечернего летнего солнца. Или с тем, как это масло тает на поджаренном ломтике хлеба. Ты его кусаешь, а губы потом, испачканные этим лучшим в мире маслом, блестят от него гораздо нежнее и привлекательнее, чем от дорогих помад. Чтобы попасть к дворцу и собору, нужно пройти вверх по крутой дорожке, вымощенной брусчаткой. А в дождь с нее должно быть очень смешно съезжать вниз! Минуя ворота Вазов оказываешься перед зданием собора. Глядя на него, с усмешкой осознаешь всю важность этого костела для города: каждый правитель, видисо, хотел засвидетельствовать свое почтение и свою значимость, как историческая фигура, потому фасады имеют в себе элементы абсолютно всех стилей. Мол де, смотрите, какой я важный монарх, вот эти десять квардатных метров фасада - моя роспись в документе о собственной важности! А внутри собор совсем не такой. Помните мои слова о хлебе и подтаявшем сливочном масле? Они описывают как раз впечатление от внутреннего убранства собора. Несмотря на то, что выдержано оно в контрастных черно-молочных цветах, находясь там, нет ощущения какой-то враждебности двух тонов. Все просто и понятно: есть белое, есть темное, есть мягкое, есть жесткое. Но эти стены не пытаются проповедовать о том, какая сторона праведная, а какая - нет. Они просто есть, они тихи и спокойны.

На меня наибольшее впечатление произвел именно собор, поэтому писать о дворце с толпами туристов или о устрашающе-высоких стенах замка как-то уже не хочется. Такое можно найти в любом древнем европейском городе.

Вавельский холм тоже сочетает несочетаемое: вокруг холма идет дорога из ультра-современного асфальта (что, впрочем, не мешает плавиться ему под лучами солнца и стекать вниз, к реке), над дорогой- средневековый замок: Возле древней скалы, за современным подстриженным газончиком стоит современная же статуя Дракона, запечатлевшая легенду о Живоглоте - монстре, глотающим коров и людей "не жуя", который был повержен двумя братьями (Лехом и Краком) с помощью туши коровы, набитой серой. Потом имел место случай братоубийства, где Лех был коварным злодеем, но город был назван в честь невинно убиенного Крака.На самом деле, есть множество вариантов этой легенды, общее у них у всех одно - туша коровы, набитая серой. Современная статуя дракона раз в десять минут исторгает сноп пламени из пасти - не то дьявольская злоба кипит, не то просто корова догорает.

И, конечно, нельзя побывать в Кракове и не прокатиться на речном трамвае. Или лодке-такси. Кому что больше нравится - есть длинные прогулки на больших судах с длинными остановками, а есть короткие и быстрые пробежки туда-обратно на шатких, нещадно продуваемых лодчонках. Тут уже на вкус и цвет, дорогой читатель, кому что больше нравится: долгие раздумья над неспешно текущими через сетчатку глаз впечатлениями или быстрый перескок по острым и хлестким картинкам. И последнее предложение, конечно, относится не только к водной прогулке по реке Висла.

Остров Млет, Хорватия

Есть в Хорватии остров Млет, расположенный южнее полуострова Пелешац. Это четвертый по площади остров страны. И хотя он входит в состав Хорватии, мне все время хочется назвать его греческим островом, потому что дух его очень уж похож на дух владений Цирцеи.

Остров примечателен тремя вещами: пещерой Одиссея, лесами алеппской сосны и двумя озерами с еще одним островом на большем из них. Но обо всем по порядку.

Местные жители хранят и активно продают легенду о том, что именно на этом острове Одиссей провел семь лет в плену у нимфы Калипсо. Согласно мифу, эта нимфа жила на загадочном острове, который находился везде и нигде одновременно, и именно туда попал Одиссей после того, как Зевс навлек на его корабль бурю с грозой и разбил его в щепки. Девять дней носило воина по волнам, а потом его спасла Калипсо. То была прекрасная девушка в серебряном прозрачном платье, которая жила в гроте, увитом виноградными лозами. И хотя в пещере Одиссея нет ни одной веточки этого растения, в ней как будто бы все еще тоскует дух безответно влюбленной в героя нимфы. Попасть в грот можно только с моря, предварительно сломя голову ринувшись со скал в бирюзовые воды, куда более холодные, чем в заливах Адриатического моря. Эхо от падения тела в воду плачем разнесется по омытому слезами вначале тоскующего по родине и жене Одиссея, затем отвергнутой Калипсо, распугает мелких рыбешек, косяками мечущихся в поисках безопасного места между купающимися туристами. Пространство самой пещеры венчает только лазоревое небо средиземноморья, а заплывая в тоннель, ведущий сквозь скалу к ней, очень трудно не перепутать, где кончаются небо, вода и скалы. Кажется, что то ли ты скользишь по ярко-синей от отраженного водой света изогнутой стенке грота, то ли ползешь на четвереньках по нестерпимо-голубой воде, то ли и вовсе тонешь в небе, где вместо птиц мечутся рыбы. Потом приходится возвращаться назад ко входу в пещеру, карабкаться по скользким белёсо-серым камням и шагать по тропке, такой узкой, что на ней не разойдутся два человека - назад, на верх скалы, где перед горным переходом была брошена машина. Поднимаясь вверх по каменистому склону, пестреющему рыжими сланцевыми отложениями, спотыкаясь и скользя по россыпям камней цвета ржавчины, можно оглохнуть (или потерять рассудок) от криков цикад. Я торопилась, чтобы не сойти с ума, карабкаясь вверх по стенам этой оркестровой ямы, где музыканты никогда не дают концерты, а только разыгрываются перед ними: трескотня насекомых то собирается в оглушительные пучки криков, хлещущие по барабанным перепонкам, как господин хлещет плетью раба, то вновь рассыпается отдельными звуками, ритмично передразнивающими друг друга, но не поющими в унисон. Наконец, я наверху: вокруг целые гектары скал покрыты густыми лесами алеппской сосны, в которых не продраться через жесткий и колючий подлесок, состоящий из спутанных сетей низкого кустарника - как будто специально созданных для ловли непочтительных туристов.

Алеппаская сосна до XII века густо покрывала низинные средиземноморские берега, но древние греки, а затем и римляне так активно использовали ее, что лесов таких почти не осталось, а те, что смогли сохраниться, могли одарить людей лишь древесиной очень низкого качества. На Млете расположен национальный парк, где сохранилось наибольшее во всей Адриатике число этих деревьев.

Впрочем, сосновые леса - это чуть ли не единственное, что сохранилось на острове в первозданном виде. Когда-то на острове, расположенном в соленом море, располагалось два пресных озера, соединенных друг с другом узким природным каналом. Но в XII веке на остров, что расположен на острове, пришли бенедектинские монахи, которым было невмоготу добираться до моря через сушу большого острова, в связи с чем они прорыли канал, соединяющий их озеро с открытой водой. Экосистема была нарушена и восстанавливалась не одно столетие, пока новая напасть - мангусты - не подвергла ее новому испытанию. Остров всегда кишел змеями, приспешницами Цирцеи, и туда были завезены дикие зверьки для изничтожения шипящих тварей, но вместе с ними они изничтожили и поголовья птиц. Что осталось неизменным - это смех чаек в вышине и стрёкот цикад под ним, на земле. На бенедектинском острове на острове эти вопли уже не напоминают оркестровую яму. Они скорее похожи на большой турецкий базар, где зазывалы, размахивая своим товаром, во все горло завлекают посетителей зайти именно в их лавку и купить именно и безделушки, или испить именно их чаю из приталенных стеклянных чашечек. "Покупай, не пожалеешь!, - слышится вначале, - Отдай то, что лелеешь!, - откликается следом, - Дай то, что не ешь! - просит настырный ребенок, - Да что ты, да что ты! - пищит на самом верху голосовой цепочки. И так было всегда, наверное, еще до того, как появились люди, а у них появился товар, который можно продавать на рыночных площадях, пытаясь перекричать конкурентов.

Говорят, Одиссей тосковал на острове. Послушав базарные вопли цикад и смех чаек несколько часов подряд, действительно обнаруживаешь у себя за грудиной семена печали, несмотря на то, что окружает тебя вместе с твоей страдающей грудной клеткой буйство жизни: тугие маслянистые листья одних растений любовно обнимают подернутые серебристой патиной листья других под покрывалом из пыльно-охристых сосновых игл, вышивающих желтое кружево лишайников на горячих серых подушках камней. Только и остается, что молиться о пощаде всем богам, не в силах долго выдерживать приторно - сладкий вкус средиземноморской природы, где рассудок тонет в ядовитой патоке олеандра.

Вот такой вот остров Млет. Очень греческий остров.

Суздаль

Чудесный, чудесный город. Так вышло, что мы с друзьями приехали уже затемно и большую часть времени мы провели именно в ночном Суздале. И знаете, ничуть не жалко. В какой бы город ни приехал путник, этот город днем и он же ночью - это два совершенно разных места. Другое освещение выворачивает углы новыми гранями, дрожащие тени прыгают по блестящей мостовой, как ленивые желтые кролики, небо мягкой пуховой черной периной обсыпает улицы своими перьями. Вот и тут то же самое. Не видно обшарпанных стен и апсид церквей, словно бы облизанных шершавым языком змея-Горыныча. Не видно и мусорных гор, где кучами громоздятся одни над другими продукты жизнедеятельности богатырей.

О нет, в ночном Суздале все не так. Было холодно, но не до такой степени, чтобы единственной мыслью оставалась "Боже, поскорей бы в кабак греться". С темного неба сыпал приятный снег, облепляя дороги и крыши домов слоем сахарной глазури. Один монастырь даже казался марципановым и сладким, мягким и тающим (утром это были просто белые стены и просто серые крыши, но ночь была добра и показала сказку). Было здорово скользить на корточках с холма, на котором стоит огромный, монументальный Спасо-Ефимьевский монастырь, а перед этим было здорово было отогревать губы глинтвейном с какими-то необычными пряностями (явно попахивающими травушками-муравушками с соседнего поля) и еще мягенькой хреновухой в заведении с говорящим названием "Опохмелочная".

Наверное, в отчетах о поездках надо больше писать про место, в котором останавливались, и про маршрут движения, и про архитектурные памятники... Но не в этот раз. В конце концов, это мой первый отчет о поездке, а не толпа разрозненных заметок на обрывках салфеток. Пусть будет таким.

Хорватия

Они не смогут мне так мало платить, как я им смогу мало работать (Ne mogu oni mene toliko malo platiti koliko ja mogu malo raditi)

Хорватская пословица.

Существует два подхода в кулинарии: "разделяй и властвуй" и "объединяй и сочетай". Хорватия столетиями томилась под ласковым солнцем именно по второму рецепту. На адриатической тарелке не найти куска ягнятины с полентой в качестве гарнира (хотя на национальной тарелке это - одно из излюбленных блюд), размежеванных каким-нибудь острым соусом для полноты восприятия. Это даже не тарелка - это глиняный горшочек, наполненный ароматным рагу из, казалось бы, противоположных элементов: славянский язык на латинице разносится по христианскому храму в стенах языческого древнеримского портика, тяжелые монолиты крепостей кокетливо выглядывают из-под зеленого кружева пальмовых листьев и иголок кипариса, известняковые скалы клыками прорезаются сквозь спокойную морскую гладь, цикады и чайки обезумевшим бегом часовых стрелок отмеряют каждые полсекунды времени (течение которого жители этой уютной страны совершенно не торопят). Ингредиенты хорватского рагу не спорят друг с другом, стараясь перекричать оппонента силой своего вкуса, они дружелюбно друг друга обнимают, искристо смеются и сливаются в гармоничное целое. Целое пахнет йодом и солью, целое окрашено в пронзительный лазурный цвет, зазубрины его береговой линии мягко, но крепко прикусят вечно торопящееся, бьющееся вприпрыжку сердце жителя мегаполиса. А чувства провинциального жителя будут лениво покачиваться на гамаке богатой непротиворечивости хорватского бытия.

Неспешность и леность жителей Хорватии теплотой солнечного света вытопили из жителей этой страны всякое желание спорить, враждовать и ругаться. Куда как лучше нарядиться в красно-белый национальный костюм и под аккомпанемент тамбуры - разновидности мандолины, исконно хорватского инструмента - и в ритме криков вечно голодных чаек станцевать танец коло на сложном перекрестке разных культур. Открытый итальянец закружит в бреющем полете смеющуюся смуглянку-цыганку, та же, в свою очередь расскажет их мавританскому сынишке-озорнику, наследнику Османской империи, славянскую сказку об Иване-балканце, мчащемся на колеснице по римскому форуму, о католическом священнике, не расплескивающего в несдержанности священное вино любви местных виноградников, о венецианском купце, отправляющего белый известняк с острова Брач прямиком в США на строительство Белого дома, и его эмансипированной и работящей (когда не нужно отдыхать) австро-венгерской жене, осторожно обходящей морских ежей, облепивших гальку на доломитских пляжах.

Иван-балканец на колеснице врывается в римский амфитеатр в Пуле. Он - младший брат-близнец Колизея, не выросший до его размеров, но не уступающий в надменности вскинутых полукруглыми дугами бровей-аркад. Иван сегодня, как и последние много веков, спать лег рано, чтобы к обеду, в час полуденного зенита, уже сразить всех гладиаторов, испить мягкого хорватского вина с местных маленьких "винарен" - виноделен - и отправить в Сплит императору Диоклетиану в его дворец (где отрекшийся от престола в 305г. нашей эры император доживает свои года на земле, пропитанной кровью жестоко гонимых им христиан) весточку о процветании Иллирии. Она очень хочет достойно смотреться в "сапожке" своей старшей подруги - Италии. У красной девицы удается это на славу! В послеобеденный час (когда братья-славяне на востоке еще даже не думают о втором приеме пищи) красавица закончит свой волшебный кружевной платок, гордость хорватского народа, запечатленной в хитросплетении ниток. Такие платки гордости есть в каждом доме, вестимо: истинный хорват высоко вздернет подбородок в гордости за свою страну и не позволит перепутать его с соседом по государственным границам в течение многих лет - с Сербией. Обидится, выругается, еще, чего доброго, спустит своего далматинского дога с поводка, чтобы тот засыпал гостя четными пятнышками негодования.

Рассерженно сопя, Иван держит путь к католическому священнику в поисках облегчения. Но наш балканец долго сердиться не умеет (если, конечно, речь не о национальной идентичности). Пока он доберется до церкви святого Иакова в Шибенике, включенной в список всемирного наследия ЮНЕСКО, или до церкви святого Доната в Задаре (необычное и огромное цилиндрическое сакральное здание византийского стиля), или до одной из самых маленьких церквушек во всей Европе - церквушки Святого Креста в Нине (по профессии она - старейшие солнечные часы, позволяющие отследить дни осеннего и весеннего равноденствий и солнцестояния) - пока доберется, уже забудет, почему был так сердит. Католический священник похвалит нашего Ивана-балканца за умение наслаждаться жизнью и ее красотой без излишних шума и лоска ("уживайте" (пер. - "наслаждайтесь" - так и говорит священник своей пастве), но отчитает за неторопливость и предпочтение отдаваться наслаждениям, а не работе. И без того непунктуальный Иван так часто останавливался попить кофе с друзьями во всех хорватских городах, что опоздал сверх всякой меры. Ведь "пить кофе" в этой солнечной стране - значит растянуть 100 мл терпкого эспрессо на несколько часов, лишь изредка перемежая свою речь глотками ароматного напитка. Вот и сейчас Иван болтал со священником о жизни со всеми ее приятными мелочами не один десяток минут, позабыв сам и заставив позабыть священника о наставлениях. Взбежав напоследок на высокую колокольню белой, строгой, без лишнего каменного кружева (красавицы прядут его из ниток, а не из гранита) церкви, Иван-балканец отправится на традиционное вечернее мероприятие хорватов "корзо": прогулку по главной улице города в самой нарядной одежде.

А чтобы попасть в город, нужно взять штурмом крепостную стену. Городов в кольце крепостных стен в Хорватии видимо-невидимо! Чего стоят только семь крепостей одной городской агломерации Каштелы. Маленькими и удаленькими их не назовешь - они большие и удалые, монументальные оплоты безопасности средневековых граждан. За такой стеной ни осман не страшен, ни фашист, ни австро-венгр. Любимец тысяч людей Дубровник коронован шестиметровой стеной, золотые цепи крепостей вьются по горам, как автомобильные серпантины, даже в самых глухих уголках страны, как, например, в городке Стон на полуострове Пелешац.

На северо-западе страны живет-поживает венецианский купец со своей супрогой - мастер корабельного дела, до сих пор составляющего большую часть экономики страны. Его благородная дама урожденная Габсбург. Покуда ее супруг налаживает торговые отношения с соседями на Западе и Востоке, красавица нежится на пляже Златни Рат (пер. -"Золотой рог") - песчаной косе к западу от города Бол на южном побережье острова Брач. Хорватия богата не только гармонично сочетающимися культурно-историческими традициями, но и островами своего изрезанного бирюзовыми морскими волнами побережья. Широкого морского простора не увидать с материковой части страны - по горизонту сверкающими бусинами растянуто ожерелье из более двухсот обитаемых и нет осколков суши. Дикий о. Млет, хранитель сокровища редкого природного явления - острова на острове, - заросший густой бородой алеппской сосны (во всем остальном средиземноморье она была сбрита на нужды мачтостроения). Увитый паутиной средневековых улочек о. Корчула, родина прославленного путешественника Марко Поло. Знаменитый оливковыми плантациями и непривычно-песчаными пляжами о. Крк на севере страны.

На шее морского пространства покоится ожерелье островов, одежды же материковой части Хорватии местные мастерицы изобильно расшили национальными парками и природно-охраняемыми зонами. Эта страна купается в зелени, стекающей по склонам гор в морщины скальных уступов, шутливо щерится кипарисами, томно вздыхает мясистыми листьями гигантских алоэ, игриво, как котенок, царапается зарослями кустарников в бушах, чарующе моргает ресницами папоротников и пальмовых веток. Завершает ювелирный набор красавицы-Хорватии длинные цепочки сережек водопадов Плитвицких озер.

Долго ли, коротко ли, да нежится Хорватия в лучах средиземноморского солнца, приветливая, добродушная, открытая, с легкой хитринкой в улыбке, глядит в чистейшее голубое зеркало Адриатического моря да пудрит щечки пыльцой магнолиевых зарослей спокойствия и улыбок, играет в жмурки со стаями рыбок, в ладушки - с осьминогами и в жмурки - с устрицами.

Франция

Чёрная королева: "Если не знаешь, что сказать, говори по-французски".

Льюис Кэрролл.

Франция звучит как Кошка, не знающая голода, но знающая толк в свежей сметане и только что выловленной рыбе: кошка смакует их, не теряя головы и достоинства, медленно, со знанием дела вкушает каждую капельку, каждый кусочек, а потом, хитро и довольно жмурясь, урчит. Очаровательное, флиртующее и знающее это о себе грассирование сливается с сонорными звуками, которые в исполнении других зверей, не Кошек, звучит как простуда с хрипами и заложенным носом, - и вот уши уже заполнены музыкой французской речи, которой не обязательны струны, клавиши и смычки, чтобы быть песней. А песни Франции, знакомые многим по шансону в исполнении Джо Дассена или Эдит Пиаф - это не русский шансон подворотен и теплотрасс, тельняшек и ушанок. Французский шансон, как и любая национальная музыка, отражает нашу изысканную Кошку, заставляя сердце трепетать и стучать громче обычного в такт всем тем особенностям, которые предлагают, и не потерпят отказа, полюбить этот край.

Утром, в час музыкального пролога и серебристого света восходящего солнца, француз или француженка спустятся к идеально сервированному к petit déjeuner столу: столовые приборы, тонкие и звенящие, как и все на севере страны, обрамляют тарелочки тонкого фарфора, а наполненные пока еще только горьковатым ароматом напитка кофейные чашечки кокетливо примостились на тканевых (бумага - это не "comme il faut" - не так, как надо) салфетках. В плетеной корзинке дразнящими улыбками лежат круассаны. Француз или француженка возьмет один кончиками ухоженных пальцев левой руки, а в правую возьмет нож, чтобы намазать хрустящую тонюсенькую корочку выпечки нежным сливочным маслом, полученном из славящегося повсеместно молока северных коров. И в этот момент можно услышать звучание еще одного истинно французского инструмента - инструмента обычаев и традиций. Они могут показаться странными и даже неаппетитными, но только до того момента, пока не изволишь попробовать сам: плесни в чашку горячего кофе, окуни туда лезвие ножа и только потом отрежь кусочек масла, тонко-тонко намажь его на круассан, задрапируй ягодным джемом и аккуратно откуси кусочек. К концу поедания этого круассана кофе будет казаться малопригодным для питья: масло, крошки, джем - взять да вылить! Но это ошибка: нет ничего вкуснее такого завтрака.

Подкрепившись, пора покинуть уютный фахверковый домик и нырнуть в кружево мощеных отполированной сотней стоп брусчаткой улочек. Но бояться потеряться в этом сложном и непредсказуемом переплетении переулков не стоит: достаточно лишь спросить любого местного жителя, как добраться до вонзающегося шпилями в лазурь неба готического собора - и ответ не заставит себя ждать, если соблюсти негласный церемониал: лучше объясняться на пусть и ломанном, но французском, чем на идеальном английском, обязательно улыбнуться и поздороваться, а если не хватает словарного запаса, то на помощь, что вам, что французу, придет активная жестикуляция, не знающая языковых барьеров.

Прорвавшись через плотное кольцо невысоких и узких средневековых домишек, словно толпа наивной детворы окруживших чудо чудное - собор - нужно быть готовым к срывающемуся с губ изумленному "Ах!". Небо, как йог, лежит на каменных иглах башен и осколках стекла в витражах. Время сделало стены темно-серыми, зловещими и величественными, заставляющими проглотить язык и замолчать. Но кружево было упомянуто в начале описания северофранцузского утра не просто так: когда эти огромные даже по современным меркам здания строились, то камень был бел, точно заварной крем в эклере, и можно лишь с ноткой зависти представлять, какое впечатление они производили на маленького жителя средневекового города, не знающего в силу времени тех масштабов, которые знают жители мегаполисов сейчас. Даже на далекого от христианской религии человека готические соборы производят сильнейшее впечатление, сходное с религиозным откровением: сложно не уверовать хоть во что-то, когда своим окном-розой на тебя смотрит каменный циклоп, огранной музыкой рыча своими ребрами контрфорсов и аркбутанов. Поэтому можно только представить, какое впечатление производили эти постройки на человека, для которого окружающий мир таил гораздо больше угроз и опасностей, чем для наших современников, коим на помощь приходит вся современная инфраструктура. А тем людям выстоять помогала только вера и религия. Поэтому храмы - это не только священное место, где даже неграмотный человек по изображениям на витражах мог прочесть всю Библию, но и инструмент проповеди и убеждения для католической церкви.

Лицо этой церкви долгое время было суровым и безобразным, словно морда горгульи. Сколько людей сгорело на кострах Святой инквизиции в период Альбигойских войн XI-XII веков! Только после взятия Монсегюра 1 марта 1244 года горело на одном костровище 200 еретиков. Но не стоит страшиться: пора присесть за столик в уличном кафе, чтобы к вам присоединилась горгулья и поведала о своей нелегкой судьбе и о судьбах доблестных рыцарей, в разное время сражавшихся то за светских графов и королей, то за католичество или гугенотство. Горгулья распахнет клыкастую пасть, и из нее потоком дождевой воды (именно для ее отвода бедных монстров сажали на кромку кровель соборов) вырвется легенда, восходящая к VII веку: близ города Руана в болотах обитал страшный дракон La Gargouille, нападавший на корабли, идущие по реке Сена через город, и про доблестного рыцаря-епископа Святого Романа, усмирившего чудище. Этот вопль подхватят сотни тысяч других горгулий по всей Франции, ведь в стране готических соборов сотни - в Шартре, Руане, Париже, Реймсе, Туре, Амьене и многих других.

Отобедав насыщенным луковым супом и лягушачьими лапками, любыми нашей Кошкой за схожесть по вкусу с курицей и немного рыбой, пригубив красного чуть кислого вина из Бордо или Божанси, пора вернуться еще дальше в прошлое. Франция удивляет не только кружевом готики, но и монументальной неприступностью, уверенной непоколебимостью романских крепостей. К югу страна бугрится рябью Пиренейских гор, непокорных и свободолюбивых, как и жители страны: нет-нет, да и сбежит от единого хребта гордая и одинокая скала куда-нибудь в равнину, коронует себя неприступной крепостью, до которой и сейчас-то добраться сродни спортивному испытанию. Король и Королева этих одиноких скал - замки Монсегюр и Пюилоран, ведущие свою историю еще с дохристианских времен. Но все мы знаем, что свято место пусто не бывает, поэтому намоленные еще язычниками скалы приняли на свои вершины уже христианские постройки.

Одна из скал-одиночек убежала от основного массива гор прямо в океан, окружив себя коварными зыбучими песками в минуты беззащитности, когда вода отступает от суши на 18 километров. Речь идет об аббатстве Мон-сен-Мишель (Святого Михаила). Как кошка-мать обнимает котенка сильными лапами, монастырские постройки обняты сильными стенами. Это еще одна почти неприступная крепость, где фортификационным рвом служит сам океан, укрепления продолжают отвесные скалы, а церковные постройки лезут на плечи друг другу, чтобы обхватить узкими улочками-пальцами фундамент увенчанного шпилем собора. Но ночам темное полотно неба в Мон-сен-Мишеле зияет проколами-звездами, их которых льется яркий свет. Это главный перст островной длани - шпиль - дырявит его уже сотни лет, как перст архангела Михаила в VIII веке дырявил неверие аврашанского епископа Святого Обера, никак не решавшегося начать порученное ему крылатым посланником строительство аббатства.

Подхваченным навальными ветрами запахом гортензий (ими полнится главный бальнеологический (солевой) курорт Франции - Беарриц, город невдалеке от границы с Испанией на берегу Атлантического океана, хребты волн которого штурмуются серфенгистами со всего мира) пора улетать на ужин в Центральную Францию. Очень важно не опоздать к началу, чтобы не обидеть хозяев, ровно к восьми часам вечера сервирующих стол со всей кропотливостью и тщательностью. Виноградные улитки в чесночном соусе, отведанные на обед, заведут себе нового друга - кок-а-вин (цапленка в вине), с которым вместе они будут спорить, кто вкуснее, с сырно-винным тандемом, зовущим себе десертом. Чем громче запах сыра (некоторые обладают настолько сильным ароматом, что непривычный человек может только покривиться и пожаловаться, что пахнет ношенными носками), тем сильнее этот тандем.

На реке Луаре гость будет встречен и поочередно, без спешки, представлен своим замкам. По чертам лиц этих замков сразу понятно, что это - семья, ведь они так похожи: невысокие стены с круглыми башенками увенчаны конусами кровель в соответствии со строгой симметрией, подчиняющей себе и французские регулярные парки вокруг дворцов. Как паспортное имя человека передает характер человека хуже его прозвища, так и официально известные как "замки", постройки эти на самом деле являются "дворцами". К вечеру глаз, наконец, сможет отдохнуть от пламенеющей готической или тяжелой романской архитектуры на примерах французского ренессанса. Здания, как и наши Француз с Француженкой, облачены в простые, без излишеств, но элегантные и утонченные наряды более поздних стилей из дорогих материалов, оттененные изысканными, но не вычурными, акссесуарами-фонтанами.

Наша Кошка выскальзывает в Ночь. Романтика Эйфелевой башни в Париже светится сотней огоньков пылающих страстью и нежностью сердец. В Шартре ночная возбужденность вспыхнет трепетными мазками импрессионистов и сияющим золотом, в которое облачат ее прожектора подсветки в рамках еженедельного лазерного шоу Chartres en lumière. Голубые витражи его стрельчатых окон-глаз подсвечены изнутри, лица фасадов разрумянены полотнами великих художников снаружи - с таким макияжем самое время отыграть кульминацию нашей песни. Легкую, игривую, кокетливую, полную достоинства, такую отличную от монументальных куплетов органа, дневного исполнителя, от сложных кулинарных припевов, журчащих огромным количеством инструментов-ингредиентов, от сокрытой под шелком шарма стальной жестокостью ударных-гильотин.

Нервной нежной дымкой рассеется в ночной тишине последний звук нашей песни. Кошка свернется в уютный комочек, зажмурит глаза, светящиеся ночью Лунами, и програссирует-проурчит последнюю вибрацию любви и свободы после такого длинного дня.

Ибица

Любой, кто хочет мало-мальски понять общество, непременно должен часок посидеть с блокнотом и ручкой на краю танцпола в ночном клубе. Тут есть все: и классовые взаимоотношения, и способы соблазнения, и кризисы культурного (или сексуального) самоопределения, и групповая терапия.

На острове Балеарского архипелага Ибице, качающемся на волнах Средиземного моря, глаза на сон грядущий закрываются, как правило, в тот момент, когда в континентальной Испании им приходит время открыться - вместе со ртом для утреннего зевка и сердцем для рассветного трепета предвкушения. А предвкушать на острове найдется, что, для людей любых возрастов, цветов кожи, гендерной и половой самоидентификаций, толщины кошельков, внешности, мировоззрений, кулинарных предпочтений и любых других характеристик, так высоко оцениваемых в современном мире и плодородной почвой укутывающих семена индивидуализма. Разделенные на миллион одиноких песчинок чувством собственной достаточности люди больших стран и городов здесь, наконец, слипаются в единую причудливую конструкцию - песчаный замок всех свобод, простоты и радушия, ваяемый ручонками внутренних детей.

Если разные стороны света на Ибице еще делят между собой взрослых людей по каким-то общим для них особенностям, то детей там - как волосинок в бороде старого хиппи, как пузырьков в джин-тонике смеющихся клабберов, как камней в брусчатке Старого города Dalt Vila - визгами счастливого детства мальчишек и девчонок брызжут игровые зоны ресторанов, пенятся пляжи, вопят аквапарки. А сколько неподдельного, такого простого и такого понятного восторга вызывают у ребятни изящные местные жительницы - лазурно-голубые, как и небо, ящерки, ловко соскальзывающие с валунов на скалистых побережьях прямо в ладошки юных отдыхающих. Ведь ладошки могут одарить любимым угощением теплолюбивых и прожорливых красавиц - алыми помидорами. Эти милые рептилии недаром стали символом острова - юркие, живые, изящные - и разбегающиеся по всему миру на магнитиках, кружках, открытках и прочих сувенирах по всему миру, так же, как разбегается слава об острове наслаждений на загорелых плечах отдохнувших.

Но ребенок подрастает, и вот уже главным объектом внимания становится переливчатое сияние не на голубых спинках ящериц, а в глубинах кружек, рюмок и бокалов. Хотя лазурные ящерки все еще греются на страже наших внутренних детей. Балованные теплом, морем, солнцем, обнятые благами материальными на любой вкус и духовными на главные человеческие потребности - любовью, открытостью и терпимостью друг к другу - дети здесь не будут испытывать нужды в раннем старении. Вместе с перемещением солнца по небу, дети в телах красивых молодых людей будут перемещаться из клуба в клуб. Начать марафон танцев, музыки и веселья стоит с сансет-пати, когда лучшие мировые диджеи подбирают музыку в стиле хаус, транс и техно, подбирая треки индивидуально под каждый закат. Визуальная красота природы проникает в головы отдыхающим вместе с музыкальной ее трактовкой через уши, с ее перефразированием на языке вкусовых ощущений через рот и горло, с ее выражением в движениях тел, кричит азбукой ритмов, басов и прикосновений. Неважно, купил ли ты билет на площадку под открытым небом или устроился диким туристом на скальном обрыве - раз впустив в себя эту какофонию звуков, вкусов, ощущений и запахов - уже не сможешь, вернее, не захочешь выныривать наружу.

Отплясав оду закату, наступает время отправиться в город на пре-пати на улицах пере дверями клубов. Влившись в диско-автобус с потоком таких же расслабленных и разгоряченных людей, нужно позволить предвкушению безумной ночи в ритмах балеарского хауса, или балеарика, зародившегося здесь в 80-х годах, накрыть себя с головой. Не стоит бояться задохнуться в пульсации софит, брызгах пенных вечеринок, выстукивая сердцем полные страсти ритмы фламенко - ведь дело это добровольное, и если не останется сил после сансет-пати и пре-пати в глубины клубных ритмов в гигантском Space, Pacha, Privilege (раньше назывался Ku), Amnesia, EsParadís - никто не просто не посмотрит неодобрительно или косо, но ты будешь обнят, окружен вниманием и помощью в выныривание на сухие берега спокойствия. Объятия могут быть подарены как человеком в традиционном гламурном костюме, состоящим из мини-бикини, кружевных шорт, полупрозрачного топика и шестнадцатисантиметровых шпилек. Надо понимать, что такой наряд может красоваться на ком угодно вне зависимости от гендера или расовой принадлежности. Другие наряды - уютные бохо с фенечками, киберпанковские латексные комплекты в сочетании с безумными прическами и цветами волос, пирсингом и татуировками, традиционные для Ибицы белые льняные, чуть помятые, как лица на утро после вечеринки, струящиеся по ветру облачения местных хиппи - тоже мало зависят от пола и возраста. Хиппи полюбили остров и сделали его своей резиденцией еще в 70-е годы прошлого века. Сейчас они могут показаться трогательными немногочисленными пережитками прошлого, но по сей день каждую субботу близ городка Сант Карлес де Пиралта разворачивается рынок проповедников мира и свободной любви, на котором среди россыпей мелкого хэнд-мейда и незамысловатых костюмов можно отыскать по-настоящему ценные раритетные вещи, что, впрочем, не прибавляет им функциональности и полезности.

Безе нетерпимости, взбиваемое в плотной бетонно-асфальтовой чаше крупных городов истерическим ритмом жизни, заставляет вечно напряженных жителей мегаполисов в таких нарядах выглядеть насмешливым плевком на щеке норм приличия. На скалистой Ибице же нет почвы для нервозности, спешки и готовности отражать атаки внешнего мира - просто потому, что этих атак, как и любых других опасностей, здесь просто нет. Природа укутывает гостей острова условиями настолько безопасными, даже заботливыми, что в это верится с трудом: ни ядовитых змей, ни опасных насекомых, ни хищных диких зверей здесь просто нет. Даже море заботится о себе само, одаривая благодаря этому купальщиков кристально-прозрачной водой: песчаное дно покрыто зарослями водорослей-чистильщиков Посейдонии.

Остаток ночи после бурных вечеринок можно провести в одном из многочисленных отелей, или снять апартаменты для получения еще большей свободы в вопросах уборки или времени завтрака. Для тех, кто веселился "до упаду" всегда есть возможность "упасть" на кровать с прорезиненным матрасом прямо на пляже, а если вы оказались самым стойким и все эти кровати уже заняты другими клабберами, всегда можно отдохнуть на полотенце прямо на песке.

Для неутомимых и вечно молодых танцоров можно начать утро с пул-пати - вечеринки в бассейне,- или боат-пати - вечеринке на борту яхты, плывущей вокруг острова. Для тех же, кому спокойствие и размеренность теперь подходят больше, всегда можно устроить себе отпуск спокойных прогулок по старому городу Dalt Vila, где белые невысокие домишки сонно моргают цветными ставнями, пока пешеход скользит по зеркальной поверхности отполированной брусчатки к стенам замка XIIв., возведенного арабами после завоевания острова. Пройдясь по стенам и заглянув в кафедральный собор Санта-Мария и Археологический музей, можно оседлать велосипед и отправиться плутать по тропинкам между пальмами, алеппскими соснами и булыжниками, постепенно пробираясь к изрезанной береговой линии, щерящейся на неприятеля скальными уступами. На многих скалах здесь укоризненно возвышаются сторожевые башни. Во времена арабских завоеваний и, позднее, процветания пиратства, местные жител использовали их для слежения за морскими просторами и быстрой передачи сигнала тревоги, посредством последовательного зажигания огней маяков на вершинах этих башен. Но время течет, катится, как яйцо, меняется и Ибица: теперь эти сооружения стали лишь деталью идиллических пейзажей острова. Яйцо - еще один символ острова, наравне с ящерицами. Из них вылупляются птенцы фламинго, которые в изобилии цветут по берегам островных водоемов розовыми зарослями упругой изящности, но главной яйцо острова - это яйцо Колумба. Этот памятник установлен на въезде в городок Сан-Антонио-Абад. Колумбово яйцо - это испанский фразеологизм, описывающий очень простой выход из очень непростой ситуации. По легенде, однажды Христофора Колумба, уроженца именно этих мест, пригласили на обед к кардиналу Мендоза. Не впечатленный рассказом мореплавателя об открытии нового континента, один из гостей спросил: "Что может быть проще, чем открыть новую землю?". В ответ на что Колумб взял обычное яйцо и попросил гостя поставить его вертикально на острый конец. Конечно, у раздосадованного недоверчивого гостя ничего не вышло, и он в гневе предложил Христофора самому выполнить невыполнимую задачу. Путешественник молча разбил острый конец яйца и, поставив его на стол, решил тем самым задачу. Когда гости запротестовали, что, мол, каждый из них мог бы сделать то же самое, прославленный мореплаватель ответил коротко: "Разница в том, господа, что вы могли бы сделать это, а я сделал".

Ибица дает много простых ответов на сложные вопросы. Например, контрабанда - дело хитрое, сложное, требующее прыткости ума и его изворотливости. Но ну тут сама природа острова предложила решение: скалы береговой линии во многих местах разломлены пещерами, внутри которых пираты и хранили свой товар. Самая красивая из этих пещер - Кан-Марса. Очутившись в пещере, кажется, будто очутился в пасти сказочного морского чудища, готового раскусить тебя клыками сталактитов и сталагмитов, и этот страх заставляет бежать вглубь гротов по скользким террасам с естественными, флуоресцирующими ярко-зеленым светом, небольшими водоемами.

Сказки принято рассказывать старикам своим внукам. На безудержной Ибице есть место и для пожилых людей: северная часть острова напевает колыбельную мягким, полным спокойствия голосом, здесь много небольших бухт с белопесчаными пляжами для людей, чьи тела уже устали от жизни, но чьи души еще горят огнем. Обняв внучонка, можно рассказать ему истории пиратов и путешественников, карфагено-пунических и арабских войн, поведать о русалках, нимфах и хозяине их Посейдоне, чтобы потом отпустить подрастающее поколение вкусить, ощутить, провибрировать каждой клеткой тела и фиброй души ритмы Ибицы.

Гоа

Индия примерно в шесть раз больше Франции. А населения здесь в двадцать раз больше. В двадцать! Можешь мне поверить, если бы миллиард французов жил в такой скученности, то текли бы реки крови. Низвергались бы водопады! А между тем французы, как всем известно, - самая цивилизованная нация в Европе. И даже во всем мире. Так что, будь уверен, без любви Индия прекратила бы существование.

Грегори Дэвид Робертс, "Шантарам".

Из-под длинных черных ресниц на проезжую часть взирала пара округлых больших глаз, подернутых спокойной истомой долгого пребывания на жаре. Прекрасная дама не торопилась уходить с дороги, на которой выстроилась уже длинная вереница автомобилей, которые, в свою очередь, не торопились нервнно сигналить клаксонами, хотя в любой другой ситуации, вне зависимости от того, имеется на то реальный повод или нет, громко и во всеуслышание заявили бы о своем недовольстве. Эти строки могут нарисовать перед внутренним взором дорогого читателя образ прекрасной индийской женщины, смуглолицей и волоокой, возносящей молитву одному из многоруких богов прямо посреди проезжей части, но образ на самом деле совершенно иной и, поверьте, куда более значимый для индуса, чем образ красивой дамы. На асфальте стоит корова. Ей тепло под жарким полуденным солнцем, рот наполнен лениво пережевываемой травяной жвачкой, хвост сбивает с округлых боков назойливых зеленых мух. И нет никакой нужды никуда уходить, ведь нет ни одного недовольного автомобилиста: кто бы и куда бы как не спешил, он не будет пытаться прогнать со своего пути это священное животное. А бездомных коров в Индии не меньше, чем в средиземноморских странах - бездомных кошек. Ведь допустить смерть этого парнокопытного внутри своего пастбища - один из страшнейших грехов, который сколько не замаливай, а отбросит хозяина коровы по пути перерождений далеко назад, заставит в следующей жизни очутиться уже не в человеческом, наиболее близком и приспособленном для возвращению к божественному и выходу из колеса Сансары, а в гораздо более простом теле. Закон действий и их последствий не дремлет - карма сработает, вознаградив или наказав, вне зависимости от того, хочет ее хозяин принимать в этом участие или нет.

На территории индийского штата Гоа количество индусов в процентном соотношении ниже, чем в других, менее туристически-ориентированных, штатах. А индийцев, таким образом, больше. Индиец - не всегда индус, а индус - индиец, хотя мироощущение людей в этой стране столь глубоко пропитано религиозными представлениями, что они уже давно перестали быть частью индуистского культа и стали частью менталитета жителей этой страны. Вот в кабинете, лишенном любых украшений, сидит директор фирмы. Он индиец, но не индус: если ноги и заносят его в индуистский храм, то случайно. Но он индиец: золотистые блики на его коже будут солнечными зайчиками пытаться ускакать от рабочих вопросов, а уж если и попадутся в их силки, то распутывать их будут долго и нехотя. Но освещаться деловые бумаги будут открытой улыбкой, принимающей все цвета всех верований, не выделяющей собственную палитру как единственно верную. Кубизм атеизма, импрессионизм язычества, иконографичность христианства и фаталистичный реализм ислама здесь не будут клеймиться и вычеркиваться из общей картины мира, потому что мир, как переливы в световых бликах такой же разнообразный, как и различные ветви самого индуизма, которые, если отодвинуть в сторону нюансы, оставят главные мазки общие для них всех и праведные для любых людей: открытость, принятие, ненасилие. И улыбка нашего бизнесмена будет лучиться этими цветами вне зависимости от того, есть ли в нем дополнительная подпитка от батареек посещения храмов и поклонения конкретным божествам.

Сегодня он организует тур по местам Гоа, унаследовавшим португальские черты после колонизации ими этих территорий в начале XVI века. Христианские религиозные постройки того периода тешат в туристах чувство узнавания чего-то привычного и родного: знакомая планировка церквей с нефами и трансептами, две квадратные в плане башни, обрамляющие простой и строгий, выкрашенный белой известкой фасад, окно-роза - этот понятный любому европейцу язык почти не смешался здесь ни с конкани (государственном языком штата), ни с маратхи (вторым по распространенности местным языком, на котором говорит более трети населения Гоа). Без какого-либо акцента христианскую проповедь прочтет вам базилика Бон-Зежуш в стиле пышного колониального барокко хорошей выдержки и насыщенности в Старом Гоа, или, расположенный там же, собор Святой Екатерины, возведенный в честь одержанной португальцами победы в битве за Гоа в 1510 году, строгий и выдержанный, как солдаты армии, очутившейся очень далеко от родных домов. Чуть более вычурная церковь святого Францисска Асизского, возведенная веком позже, поддерживает распадающийся на кирпичики остовы церкви и монастыря Святого Августина, и украшена изнутри росписями местных мастеров. Здесь появляются первые нотки гибридизации испанского христианского искусства с местным индийским, ведь росписи выполняли местные мастера, другими легкими вдыхавшие другой воздух. Эту смесь, пройдясь по фортам Агуада, где когда-то был маяк, и Рейс Магос, приятно распробовать в столице штата - небольшом городке Панаджи, где живописный квартал Фонтейнес подбирается разноцветными фасадами домов местной знати и богатого купечества к подножию покоящейся на вершине классического индийского каскада лестниц с резными перилами церкви Божией Матери Непорочного Зачатия XVII века, глядящей вниз строгим белоснежным лицом своего сдержанного фасада.

Босыми ступнями на Гоа можно почувствовать не только жар и колкость пляжных песков, но и прохладу мраморных полов в индуистских храмах, например в Шри Мангеши или в Шри Махалсы, которые находятся между деревнями Мардол и Приол недалеко от города Понда. Внутри этих религиозных сооружений поклоняются не одному богу, а сразу нескольким, преподнося им в дар венки из пышных тропических цветов и специально приготовленную пищу, которые, впрочем, не стоит надевать на себе или самим употреблять в пищу, если нет желания оскорбить как самих богов, так и верующих в них индусов.

Гоа нередко называют "азиатской Ибицей", и, действительно, есть за что. Северная прибрежная часть провинции пульсирует битами изобретенного здесь хиппи в 60-е музыкального направления, известного как "гоа-транс". Молодежь, которая предпочла испанскую Ибицу индийскому побережью ритмично сокращает мышцы в ритме длинных композиций, звучащих до 12 минут. В этом направлении, как и во многом на Гоа, уживается европейское наследие электронной музыки, дергающей нервные волокна с настойчивой регулярностью, и исконно-индийская неторопливость в рождении кульминации и ещё большая неторопливость в выходе из неё, как море медленно усмиряющее своё волнение после шторма. Шторм разгорается быстро, а его последствия поднятым со дна ила оседают долго. Так и решение заделаться клаббером на Ибице оставит не только отпечаток европейских хиппи за собой, но и ощущение всесвязности, неделимости бытия, когда глядя на бушующую стихию и кутаясь в свои, невольно видишь в текущем моменте отражения всех будущих и всех уже минувших бурь.

Даже на дневном рынке хиппи, расположенном в Анжуне и готовым захоронить туриста под горой сувениров и безделушек с редкими бриллиантами такого же бесполезного, но подлинного антиквариата, нет места чистой праздности и расслабленности. Хиппи всегда проповедовали мир и любовь в этом мире, но мало кто из белых сторонников этих взглядов заглядывал дальше рамок даже не одной своей жизни, а своего настроения в данный момент. Индия же мягко и ненавязчиво рассказывает, не пытаясь вдолбить в человека знания молотом бескомпромиссности, истории о том, что все эти явления уже происходили и в прошлом, и в будущем, что ткань бытия разнообразна, как лоскутный платок, но неделима, ведь лоскуты сшиты нитями спокойного знания о мире, которые крепче нитей обусловленной писаниями веры. Хотя индус знает множество священных текстов, таких как Веды, Упанишады и другие, но важно не дословное знание санскритских букв, похожих на китайские иероглифы, а само ощущение этих текстов.

То же самое говорит, но чуть настойчивей и громче, другой рынок. Его настойчивость и громкость обусловлены тем фактом, что этот рынок, расположенный в Арпоре, словно мотылек, живет только по ночам, а значит среди его ярко освещенный прилавков снует больше веселой любвеобильной молодежи.

Для тех же, кто уже оттанцевал своё и предпочтет мирное единение с семьей, всегда открыто южное побережье штата, где на смену плотной прибрежной застройке, огромным отелям и пляжам, кишащим купальщиками, приходят небольшие частные бунгало с верандами, стоящими прямо на воде, тихими апартаментами и уютными гостиницами, дарующими возможность успокоить нервы, слушая и созерцая прибой.

Индуисткая философия просит о ненасилия и любви, поэтому индусы, особенно в северной и центральной Индии, преимущественно придерживаются вегетарианства. В таком популярном у туристов штате, как Гоа, ориентированным на удовлетворение из европейских потребностей, безусловно, найти мясные блюда в ресторанах гораздо проще, чем на юге страны. Однако говядины и тут не сыскать ввиду священности коровы, равно как и свинины, считающейся нечистым мясом со времён османского владычества, длившегося до прихода португальцев. Индия предлагает получать белок из пищи не животного происхождения, но растительного. Поэтому местные рестораны и кафе в изобилии предлагают блюда, приготовленные из бобов. Самое популярное из них - это дал, или дхал - бобовый суп на кокосовом молоке, по густоте больше напоминающий кашу. Любят здесь и рис", особенно блюдо "бирияни" - подобие хорошо известного русскому человеку плова, но с некоторыми интересными особенностями. Вместо хлеба на Гоа предпочитают пресных хлеб в виде пресных лепёшек "нааны", "чапати" или "пури", которые своей постностью выгодно оттеняют преимущественно жирную и очень пряную индийскую кухню. Действительно, любое блюдо здесь поражает вкусовые сосочки не столько вкусами самого продукта, сколько вкусами и ароматами специй, обильно включаемых в приготовление чего угодно, будь то пряный чай мамаша или десерты, составленные из фруктов и орехов, мёда и молока. Что уж говорить про основные блюда! Карри, куркума, имбирь, шафран, тмин, мускатный орех, корица и горчица закружат ваши рецепторы и воображение в безудержной пляске, звеня ткаными кружевом тонких ароматов бубнами непривычного европейцу набору специй, обязательно охлаждая жар пляски кокосовым молоком и оттеняя их запахи (но не наоборот!) всеми видами морепродуктов.

Гоа приветливо предлагает посетить и плантацию специй вблизи города Понда, где не только представлен жизненный цикл растений и рассказан их путь до готовых гастрономических изысков, но и предлагается вслед за местными фермерами забраться на пальму, перепрыгнуть на соседнюю и с неё свалиться на спину слона, который умней вас прохладной водой для успокоения и облегчения в переживании местной жары.

Про Гоа можно говорить бесконечно, это получается само собой, как бесконечно можно говорить о чем угодно, отличном от привычного и родного не побегами на ветвях мироощущения, но самой почвой, в которую уходят его корни. Много здесь удивительного и непонятного европейцу: глубоко патриархальные устои общества, где жена в традиционном сари, не снимаемом даже для купаний, будет верной и преданной слугой мужа, одетого в кричаще-яркие и, порой, смешные для взыскательного туриста наряды. Или нетактичность этого мужа - для него нормально спрашивать о чем угодно во всеуслышание. Или его полное непонимания понятия "личные границы". Но Индия не просто полнится любовью. Она состоит из неё, соткана из чистейших нитей неосуждения, принятия и непродвижения себя при помощи крови и меча. Поэтому и к индусам, и к индийцам именно так и стоит относиться. Закрытое сердце не ощутит всего трепета этой любви, неблагодарное сердце не ощутит счастья на Гоа. Школе любви с самыми прогрессивными методами преподавания.

Сейшельские острова

В самом слове "остров" есть какая-то магическая притягательная сила. Живя на острове, теряешь связь с миром; остров - это самостоятельный мир. Мир, из которого можно и не вернуться.

Агата Кристи, "Десять негритят"

В 1502 году из разбежавшихся по Индийскому океану ста пятнадцати сестер Васко де Гама сумел собрать вместе только семь красавиц. По-родственному схожие в своей неповторимой яркости девушки получили от повидавшего многое адмирала старопортугальское имя "се шел", что и переводится как "семь сестер". Разодетые в пышную зелень, увешанные бусами из кокосов, надушенные парфюмом из корицы, гвоздики и ванили, завезенными на местные плантации французами в 1756 году, прекрасные дамы с распростертыми объятиями встречают всех, чьи стопы касаются белоснежных песков местных пляжей. Эти специи были подарком для прекрасных сестер от безумных корсаров, тайком увезших их из голландских колоний в Индийском океане, чтобы порадовать свое пиратское самолюбие и отвыкшие в море от вкусной пищи желудки. Девушки - острова с благодарностью приняли дар, а так же всех тех, кому должно было за ним ухаживать, с заботой выращивая под лучами экваториального солнца.

Дамы эти только кажутся хрупкими и беззащитными детьми коралловых рифов: витиеватой красной бахромой у них оплетены только внешние слои наряда-архипелага, но под богатым украшением кроется гранитное сердце. Сейшельские креолы (потомки завезенных с соседнего Мадагаскара на плантации темнокожих африканских рабов и белых колонистов) любят по секрету рассказать предание о том, что Сейшельские острова - это не то обломки Атлантиды, не то континента Лемурии, на котором когда-то, очень давно, до формирования современного человека по дарвиновским законам эволюции, жила раса лемуров. Лемуры - это не милые пучеглазые обезьянки, чья родина находится на Мадагаскаре. Лемуры - это предки современного человека, особая духовная раса, куда более развитая, чем мы можем себе представить, которая ушла, но лишь временно, и когда-нибудь обязательно вернется.

Как бы то ни было, современные сейшельцы, отливающие на солнце мягкими кофейными оттенками, превосходно справляются с двумя задачами: привлечением тысяч отдыхающих на свои берега и, одновременно с этим, очень внимательным и бережным отношением к природе островов. А они знают, что стоит беречь. Чистейшие морские воды облизывают белопесчаные пляжи, как сладкие леденцы со вкусом тропических фруктов: тающих во рту ананасов, лечебной гуавы, мясистой маракуйи, "фрукта ангелов" папайи, двадцати девяти сортов бананов и множества других растений, окунуться в макраме листьев и веток которых можно как просто гуляя по островам, так и в Ботаническом саду, расположенном в Виктории, столице государства. Тропические леса выкатывают на пляжи мячи из твердейшего гранита, который, умытый волнами и овеянный морским бризом, плавно округляется до форм мягкого спокойствия. В лесной команде главенствующие позиции занимают пальмы, лепестки которых ресницами хлопают по ветру. Одна из них - эндемик Сейшельских островов (которых только среди растений насчитывается более ста) - веерная пальма, склонившаяся к морю, чтобы противостоять сильным налетающим ветрам, носит на своих ветвях вызывающие удивление и покраснение щек от неловкости плоды. Коко-де-мер - это морской кокос, фора которого странно похожа на часть женского тела, расположенную пониже спины, в случае женской особи растения и схожую по месторасположению на человеческом теле часть мужского тела в случае растения сильного пола. Эти орехи много веков падали в соленые воды и относились ими к берегам азиатских стран, где сложилось предание о том, что растут они на подводных деревьях, и, оторвавшись от родительской ветки, прорвавшись сквозь косяки ярких тропических рыбок, всплывают на поверхность. Местные же креолы предпочитают другую легенду, всецело пользуясь тем, что ученые до сих пор не могут объяснить механизм опыления этих пальм. По местным поверьям, мужские деревья сами себя выкорчевывают из земли и глубокой ночью подбираются к женским, после чего эта ночь наполняется любовью. Правда, смерть и слепота ждет того, кто увидит это действо, потому что есть вещи, которые простому человеку знать не дано.

То ли дело "бон де буа" или "бон фам де буа" - мужчине или женщине - колдуну. На Сейшелах официальной религией считается католицизм, однако острова сумели объединить в духе яркого синкритизма множество разных вероисповеданий. Одним из них стали верования, привезенные рабами из Африки либо французами для работ на плантациях, либо освобожденными с арабских судов "доу", на которых использовался рабский труд. Эти верования близки к магии Вуду, и, несмотря на официальный запрет колдовства в 1958 году, и по сей день на островах можно найти чародеев. Местные жители сами нередко обращаются к ним для лечения (если официальная медицина не помогла) и для решения любовных вопросов. В африканских странах магия Вуду носила мстительных характер, особенно после начала вывоза оттуда населения в качестве рабов, ведь трудно противопоставить что-то грозному, хорошо вооруженному пирату или хитрому торговцу, когда твоим доспехом является только набедренная повязка, шакалий клык на шее и вера в высшие силы, которые могут разить пострашней самой острой сабли. Поэтому и сейчас на островах можно отыскать "доктора-колдуна", если войти в доверие к кому-нибудь из местных. По сей день можно столкнуться с "ведьмиными мешочками" в комнатах или другими атрибутами магии "гри-гри", благо, в дома проникнуть просто - если двери еще запираются, то окна всегда раскрыты настежь, чтобы дать теплым ветрам вычистить пыльную духоту из самых дальних уголков помещений. Бывали случаи, когда строители, делающие ремонт, находили мешочки, несущие такое злое колдовство, что отказывались продолжать работать.

Впрочем, сейшельцы, миролюбивые, открытые и приветливые, разнеженные лучами солнца и не знающих ничего о суровых лишениях Севера, больше склонны отдыхать, чем работать. Особенно это касается мужской части населения. В этом государстве господствует матриархат. Прекрасные женщины, крупные, высокие, в пышных телесах, берут на себя большую часть задач по обеспечению семьи. А в выходные дни креольские семьи отправляются на пикники либо на гранитные плато, возвышающиеся над лазоревыми волнами, либо на пляж. Но купаться никто из кофейных людей не купается: это наследие рабского прошлого, когда темнокожим слугам запрещалось даже учиться держаться на воде. Рабство из законодательства ушло, но осталось жить в кудрявых головах местных жителей. Поэтому на воде в ластах, или под водой с аквалангом, или над водой под парусом винд-серфа можно увидеть только белого человека, к которому по-прежнему сохраняется глубоко-уважительное отношение: сейшелец в своем радушии никогда не станет мешать приезжим отдыхать и требовать к себе или к своим услугам повышенного внимания.

Здесь найдется место любому приезжему: и мечтающему леностью и негой расплыться бледно-розовым пятном по песку, чтобы изменить этот цвет на цвет кофе с молоком, и вставать только чтобы угостить гигантскую черепаху кусочком яблока, и желающему ощутить себя в шкуре пирата. Недаром эти острова долгие десятилетия были базой для них: вначале фарнцузских, позднее - английских. И те, и другие были не просто морскими разбойниками, грабящие все груженые сокровищами суда без разбору, а корсарами, получившими государственное разрешение на захват судов страны-соперницы. Поэтому можно побыть кладоискателем, изучая пещеры на острове Маэ и на Праслине, где, по легендам, зарыты богатейшие клады. Или попробовать управлять судном, будь то яхта, которую можно взять в аренду, или особые катера с прозрачным дном, курсирующие по морскому национальному парку Санта Анны. Глядя сквозь пластиковое дно на бисерную россыпь ярких рыбок невольно может захотеться порыбачить, и такие туры здесь тоже предусмотрены: стоит лишь отсыпать горстку местных рупий, опытный рыбак отвезет вас подальше от берега и поведает технику ловли акул, которые здесь встречаются, но на людей не нападают. Только пойманную акулу придется отпустить, в отличие от любой другой рыбы. А збрав ее с собой, нельзя не приобщиться к креольской кухне: ребе, жареной, как на углах, на пальмовых листьях или рыбе, тушеной в кокосовом молоке, супу из плавников акулы в ресторане, обладающим лицензией на отлов этих хищников, с гарниром из жареных бананов, и местных фруктов на десерт. Сейшельские острова недаром носят репутацию "рая на Земле". Согласно одному из поверий христианского толка, эти острова - не что иное, как сам Эдем. Приезжая туда, сложно не согласиться с таким определением: море искрится многоцветием рыб, бриз овевает тугую зелень тропических растений, ноги щекочут крошечные бриллианты белых песков, слух чарует ласковое многоголосье миллионов птиц, и сложно устоять перед искушением испить сока запретного плода- кокоса коко-де-мер, раз уж даже эти плоды веерных пальм совершают здесь первородный грех.

Сочи

Знал бы прикуп, жил бы в Сочи.

Пословица

Большой Сочи - курорт федерального значения Российской Федерации, размазанный тонким масляным слоем по ста сорока пяти километрам ароматного южнокавказского тоста морского побережья. Здесь сокрыты не столь архитектурные сокровища, сколь созданные ювелирных дел мастером Природой.

По склонам южного Кавказа, рассыпаясь тысячами бриллиантов брызг на изломах ущелий, стекают к галечному побережью Черного моря реликтовые тисово-самшитовые леса, крадя и пряча в толще своих мшистых покровов звуки шагов великанов, бегущих вверх по клону от храбрых горцев, превосходящих их не силой, но умом и хитростью, чтобы там, споткнувшись о неудобно лежащий валун, рухнуть потоком воды обратно, вниз, к подножию скалы. Таких водопадов, каждый из которых украшен филигранным комплектом легенды, в районе большого Сочи столько же, сколько звезд на небе. Воды Агурского водопада хранят в себе любовь к прикованному к скале титану Прометею, которого местная девушка выхаживала в его страданиях, за что была наказана богом Ахыном по просьбе самого Зевса и превращена в реку, а скала, на которой томился подаривший людям огонь герой, получила названия Орлиной в честь терзавшей юношу птицы. Обувшись в удобную обувь и облачившись в непромокаемый костюм, насладиться видом на искрящиеся в солнечных лучах четырех потоков неизбывного даже богами чувства можно в Лазаревском - курорте, входящим в состав Большого Сочи.

Кокошник горного хребта Сочи расшит прозрачнейшим бисером студеных даже летом горных речушек, падающих с его обрывов сверкающими подвесками. Местные экскурсоводы с упоением рассказывают их легенды, так или иначе связанные с храбростью горцев или самоотверженностью прекрасных дев. То великан обманут юношей Гучем расставленными по долине бочками с медом, сторожимыми пчелами и загнавшими злого гиганта на вершину горы, где воин поверг его и обратил в потоки воды, разбивающимися о тридцать три оставленные ступнями великана в камне выбоины - таково предание о каскаде водопадов на ручье Джегош, что в долине реки Шахе близ поселка Головинка. Здесь снимался советский фильм "Садко", где поросшие мягким мхом стволы самшитовых деревьев выступали в роли морского дна, по которому гуляли герои киноленты. То водопад предстает потоком девичьих слез, проливаемых красавицей по разбитой злой колдуньей ее любви с духом леса, от которого, несмотря ни на какие угрозы, женщина не отказалась. Это - сотканный из тончайших в своей прозрачной невинности водопад Девичьи слезы.

Но не только с вершин ощерившихся в небо белых скал падают струи воды вниз. Целительная влага в Сочи поднимается и из недр земли. Когда-то, давным-давно, росла у престарелых родителей прекрасная дочь по имени Мацеста, что в переводе с убыхского означает "огненная вода". По старинному обычаю ребенка нужно было назвать в честь первого предмета, увиденного родителем после его рождения, а это была отражающая огненно-красный закат лужа дождевой воды. Эта девушка ухаживала и заботилась о пожилых родичах, но годы брали свое, и девушка отправилась в пещеру к горному духу, который готов был отдать свои целебные воды тому, кого он сам сможет увести в свое логово. Мацеста погибла, сражаясь с духом, но на поверхность вырвался целебный источник, на водах которого сейчас функционирует бальнеологическая здравница Мацеста, расположенная в Хостинском районе.

Когда-то Хостинский район носил название Гнилой долины. Как и во многих других уголках этой территории, местных жителей веками скашивала смертоносным серпом малярия, разносимая комарами. На рубеже XIX и XX веков, еще до того, как местность стала становиться курортом всероссийского значения, слово "Сочи" ассоциировалось именно с этой страшной болезнью благодаря обилию заболоченных земель, сшивающих горные откосы с безбрежностью Черного моря. Прибыв в Сочи в 1921 году, врач-бактериолог Сергей Соколов начал борьбу с болезнью, используя против созданного природой врага ее же орудия - рыбку гамбузию, питающуюся личинками комаров, нефтью, которой заливали водоемы, чтобы лишить их кислорода, и эвкалиптовые деревья, способные поглощать огромные количества воды и ,тем самым, иссушать водоемы. Сочинская противомалярийная станция работает и сегодня в Адлерском районе.

Именно Адлерский район стал центром проведения Зимней Олимпиады 2014 года. Имеретинская долина, на территории которой он расположен, превратилась из главного малярийного очага в очаг спортивных достижений и стремлений к победе, сверкая этим пламенем с вершины вздымающего свою лебединую шею фонтана на Олимпийской площади, образующего с крыльями ансамбля ледового дворца "Большого" фигуру гордой птицы. Лента трассы "Формулы 1" оплетает бусины спортивных комплексов крутыми виражами асфальтированного макраме, по которой, уплатив определенную сумму, можно прокатиться на спорт-каре. Здесь же, на территории Олимпийского парка, спортсменам разного уровня подготовки предлагается попробовать свои силы в конькобежном спорте или керлинге. Но и этот ультра-современный уголок Сочи не утратил своего национального колорита: небольшую живописную рощицу, расположенную здесь, очень легко принять за прогулочную зону, но на самом деле это старообрядческое кладбище, оставшееся после находившегося здесь до олимпиады старообрядческого поселка Марлинский, жители которого были переселены в поселок Некрасовское с началом строительства спортивных объектов. Но кладбище было решено оставить.

Сочи дарит любителям спорта множество возможностей. Тех, кто предпочитает соль моря, ждут множество галечных пляжей, обустроенных шезлонгами, раздевалками и душевыми кабинками. Тех, кому мало ласковых прикосновений солнца к коже, приятно встревожит ассортимент экстремальных развлечений: посоревноваться в скорости с ветром на гироскутере, повитать былинкой под парашютом вслед за моторной лодкой или нырнуть в объятия соленых глубин с аквалангом под руководством опытного инструктора. Если такой уровень адреналина недостаточно остро щекочет нервные окончания, то каждый район Сочи располагает своим аквапарком: вскружить себе голову на крутых виражах горок можно в каждом из районом Сочи в течение жарких летних дней. Самый известный из них - Сочи Парк, но есть немало других: Mountain Beach в Красной поляне для тех, кто не хочет удаляться от горных склонов, Амфибиус и Маяк, Морская звезда и Наутилус, и многие другие. Если же акваланг представляется не средством дыхания, а грузом, тянущим ко дну, то всегда можно посетить один из океанариумов или дельфинариев Сочи, где на подводные изыски природы можно смотреть сколь угодно долго без страха задохнуться.

Лицезреть ласковую мягкость Черного моря, попивая местное вино или чай из самых северных чайных плантаций, расположенных в окрестностях города (Мацеста Чай, Хоста Чай, "Дом чая" Анатолия Погадаева в Лазаревском, Солохаул и многие другие), закусывая гордостью местной кухни - жареной барабулькой, мелкой рыбкой, поедание которой напоминает по-домашнему уютное лузганье семечек, или уплетая за обе щеки тающие во рту сырные хачапури, можно бесконечно долго. Но недаром говорят, что "лучше гор могут быть только горы", красотами которых горделиво вздымаются Кавказские хребты. Подниматься от побережья к увенчанным снежными диадемами вершинам доставит удовольствие как любителям долгих и трудных пеших походов, так и более расслабленным посетителям множества канатных дорог, которые поднимают гостей курорта к заоблачным, в прямом смысле выражения, высотам. Неважно, во что ты обут - в трекинговые кроссовки или горнолыжные ботинки - если твои ноги стоят выше облаков, сквозь прорехи в сияющем в солнечных лучах полотне которых подмигивает белыми барашками море. Горнолыжные курорты Горки Города, Розы Хутора и Красной поляны предлагают высококлассный сервис для любителей зимних видов спорта. Узор из черных, красных и синих трасс сложным узором покрывает снежные одеянья величавых красавиц-гор, одаривая лыжников и сноубордистов возможностью превратиться в ветер.

Большой Сочи бесконечно щедр в своих дарах пытливому гостю. Скатертью-самобранкой раскрывается он под стопами туристов, обещая за каждое новое усилие мышц новое открытие. Сочи любит своих гостей любовью гостеприимной кавказской хозяйки, не оставив и шанса покинуть ее дом голодным физически или душевно. И хоть местные жители и не жалуют тех, кто переезжает сюда на постоянное местное жительство, расценивая их как угрозу своему традиционному многонациональному укладу жизни, гостям здесь рады всегда.

Испания

No te tomes la vida en serio, al fin y al cabo no saldrás vivo de ella.

Не принимай жизнь всерьёз, в конце концов живым из неё не выйдешь.

В Испании ежегодно в течение недели, разделяющей католическое Вербное Воскресенье и Пасху, празднуется Семана Санта или Святая неделя. Стыдливо прикрывая лица грешников мантиями из парчи, расшитой золотой нитью, по улицам и переулкам расползаются процессии различных религиозных орденов, взваливших себе на плечи многокилограммовые статуи святых - пасосы - в память об освобождении от мусульманской власти и пышному возвращению к родному католицизму в 1492г. В местах, где микориза смешанных культур (симбиотическая организация мицелия мавров и корней испанцев ) жила в наиболее плотном сплетении двух своих составляющих - в автономном сообществе Андалусии - эти шествия, освещаемые светом, льющимся из счастливых глаз, наиболее популярны.

No sé que pasara mañana, lo importante es ser feliz hoy!

Я не знаю что будет завтра...главное быть счастливой сегодня!

Начинается праздник в воскресенье и празднуется так, словно "завтра" не существует. Есть у испанцев слово "маньяна", в буквальном переводе означающее это самое "завтра", но в этих семи буквах скрывается целая философия (как и в семи днях Семаны Санты). Ее проповедуют не хорохорящиеся гордыня, сонная ленность или безалаберное неумение планировать, ее проповедует умение жить здесь и сейчас, и делать это с полной страсти отдачей и удовольствием. Насладиться сиестой - послеобеденным сном, навеваемым невозможностью работать в невозможную жару, или неспешно прошествовать ежевечерний "пасео" - пешую прогулку, или вкусить великолепной пищи, не имея возможности и желания обделить сотрапезников вниманием из-за отсутствия wi-fi во многих ресторанах, приветствовать на улице прекрасных, пусть и незнакомых, дам возгласами "Ола, гуапа!" ("Привет, красивая!"), полными уважения и пустым претензиями на собственничество. Незатухающие угольки души испанца могут разгореться во всеобъемлющий пожар страсти и любви от легчайшего дуновения ветерка, солнечного зайчика на кончике влюгера, блику солнца на брусчатке старинных городов. Огонь горит сейчас, огонь не горит завтра.

Flota como una mariposa, pica como una abeja.

Порхай как бабочка, жаль как пчела.

В Святой понедельник в Малаге, городе в Андалусии, выносится один из самых почитаемых там пасос - El Cautivo (Пленник), изображающий воскресшего Христа, так же называемого señor de Málaga (хозяин Малаги). В шествии принимают участие не только служители церкви, но и военные. За околицей доисторических дольменов Анкетера, неподалеку от упомянутого старинного города, высятся памятники, памятующие о многих завоеваниях, военных и морских подвигах страны, маршируя римской колонизацией, гремя Реконкистой, гордо рея великими географическими открытиями Колумба, бравируя, наконец, покорением Америки.

Вот метеоритными кольцами трибун для комет-зрителей обвита округлость арены римского амфитеатра в нашей Малаге, или изгибает дуги каменных бровей многоглазый акведук в Сеговии, построенный обманутым обычной девушкой дьяволом. Чтобы не горбатить спину под ведрами с водой, простая прачка продала душу Люциферу в обмен на строительство акведука, но со сроком исполнения длинной всего в одну ночь, а к утру столь ужаснулась своему решению, что со всей страстью взмолилась Деве Марии и получила прощение. И плечи целы, и душа на месте, и богатые господа водой обеспечены. Испанец всегда найдет выход из самого сложного лабиринта "здесь и сейчас".

В другом же городе - Вике - кольца средневековых домишек и улочек паутиной опоясывают еще один римский амфитеатр. Округлая масштабность римских построек сминает средневековые домишки таких городков, как Сан-Хуан-де-ле-Абадесс или Кастельфольит-де-ла-Рока в маленькие шарики паутины улочек и переулков, лоснящихся брусчаткой, с застрявшими в них мухами монастырей и мошек прилипших друг к другу зданий, исполненных в практичном романском стиле. А кто-то, вроде Риполя, и вовсе хмурится острым углом своего моста из-за такой вольности. В городах же побольше готические постройки тонкой рыболовной сетью вылавливают из хитросплетения улиц красивейшие соборы Бургоса, Куэнка, Барселоны с ее огромным средневековым кварталом, Леона. Кружево XIV-XV веков припорошено барочными зданиями во всех крупных административных центрах, а прикрыто это своеобразное блюдо стеклянной крышкой современной архитектуры Валенсии: городе Искусств и Науки. По бокам блюда будут лежать причудливые столовые приборы работы Гауди, глядя на которые не вполне понятно, кто у кого вдохновлялся: то ли архитектор у природы, то ли наоборот, то ли маэстро у чудищ фантастических легенд, то ли сам он был чудищем разума (их иногда "гениями" кличут"). Для напитков на столе стоят постройки в стиле мудехар, плодами той самой микоризы Андалусии: ветви деревьев во внутренних садах вторят изгибам мавританских окон,присыпанных сахарной пудрой тончайшей каменной резьбы. Угостят этим сладким напитком Севилья, чьим коронным блюдом является монарший дворец Алькасар - пирог из нежнейшего хитросплетения начинки из растительных орнаментов под твердой корочкой неприступных стен, - возвышающийся над тонким фарфором кафедрального собора, и Гранада, потчующая приезжих кексом мавританской крепости Альгамбры под глазурью из пальмовых и апельсиновых садов.

Nunca te arrepientas de lo que hiciste si en aquel momento estabas feliz!

Никогда не жалей о том, что сделал, если в этот момент был счастлив!

В Святой вторник шествия Семаны Санты пестрят самыми яркими цветами, как, впрочем, и любой другой из сотен карнавалов страны. В лунки зрачков закатываются шары всех оттенков радуги: и бело-золотые, и лазорево-голубые, и канареечно-желтые, и безумно-розовые, и, конечно, сочно-алые. Красный цвет, как цвет страсти, уже многие века остается излюбленным цветом Испании. Иногда целые улицы окрашиваются в этот колорит, добавляя в визуальной пронзительности осязательную липкость и обонятельную симфонию запахов свежих овощей. Вернее, одного-единственного плода из ярко светящихся по ночам вокруг многочисленных прибрежных маяков теплиц: помидора. Секретная сила испанцев- это придумывать праздники из ничего и отмечать их со всей влюбленностью в процесс. Один из таких праздников - Томатина, родившийся из случайной драки молодежи на площади города Буньоля в 1945 году, когда тела истекали алыми соками, но то была не кровь, а сок спелых томатов, которые весёлые после бурной ночи молодые сеньоры стали использовать как снаряды для атаки противника. Действительно, если снега зимой на юге страны не хватает для игры в снежки, почему бы в августе не сыграть в помидоры? Умываясь соками овоща в течение одного часа, начало и конец которого знаменует выстрел из водяной пушки, разодетые в дизайнерские футболки с розовыми разводами, молодые и не очень люди со всех уголков планеты спускаются к реке, чтобы в ней отмыться - на радость местной рыбе.

Ser y no parecer.

Быть, а не казаться.

Святая Среда знаменуется выносом членами братства Hermandad de los Salesianos самого тяжелого в Малаге пасоса, который называют la Paloma (Голубь), который, благодаря весу, несут 290 носильщиков. Религиозная ноша нелегка и требует объединения усилий такого большого количества человеческих тел и человеческих душ. Как бы каталонец ни мечтал отделить свой регион от всей остальной страны, сколько бы баск не называл себя "баском", как бы часто жители Андалусии не говорили о месте своего жительства - за пределами страны все они будут называть себя "испанцами". Испанцы - это сросшийся телами гибрид очень разных культур: эллинистической, иберийской, цыганской, мавританской, христианской, иудейской. Но это вовсе не уродец, законсервированный в банке с формалином: все жители Испании во все времена уважительно относились к представителям других верований и течений. Бывали, конечно, и страшные репрессии против "неверных", недаром словосочетание "испанская инквизиция" стало крылатым выражением, описывающим крайнюю степень жестокости. Однако терпимости среди орудий пыток тоже было место: многие евреи, принявшие христианство, смогли не покидать пределы своей Родины. Именно Родиной каждый из этих народов считает Пиренейский полуостров. Хотя и свои права ни один истинный испанец не даст ущемить: не ответит на ваш деловой звонок во время обеда, например. Но и сам не позвонит вам во время приема пищи. Каждый имеет право на удовольствие и наслаждение.

Por muy larga que sea la tormenta, el sol siempre vuelve a brillar entre las nubes.

Какой бы гроза длинной не была, солнце всегда начинает блестеть между облаками.

Четверг Семаны Санты начинается со встречи в порту Малаги войск Испанского легиона. Смелые солдаты защищают того гибрида, с которым мы познакомились в среду. Днем им предстоит осовободить место в сердцах для обжигающе-нежного вечера под ритмы фламенко, а пока - самое время для корриды, национального испанского вида не то зрелищного спорта, не то спортивного развлечения. Практика "боя быков" берет свое начало еще в бронзовом веке, когда быки приносились в жертву местным божествам как священные ритуальные животные, хотя и сейчас убийство громадного раъяренного животного с рогами, предназначенными быть обагренными кровью, переливается оттенками этой ритуалистики: место мерти всегда найдется, ведь выживет только один - тореро или бык, и, в случае первого, мясо животного будет подано в лучших ресторанах города. Хотя померяться с быком силой доступно сейчас не только профессиональным матадорам - освободить грудь для веселящего адреналина можно и во время энсьерро в городе Памплона или многих других. Это опасная игра: люди, в том числе многочисленные туристы, бегут к спасительному деревянному от быков по улицам города целый километр.

Уставшие телом и легкие душой сеньоры могут отдохнуть, глядя на фламенко - детище испанского многонационального гибрида: под аккомпанемент плачущей гитары девушки в длинных юбках рисуют в воздухе витиеватые арки, сквозь которые пройдут танцоры-мужчины, чтобы с ними вместе или в одиночку, отбить по сердцу реанимационную морзянку, заставляя то биться сильнее, быстрее, по-новому: невозможно не очнуться от дневной комы сиесты при такой терапии.

Los ángeles lo llaman alegría celestial, los demonios lo llaman sufrimiento infernal, los hombres lo llaman amor.

Ангелы называют это небесной радостью, демоны называют это адским страданием, люди называют это любовью.

Святую Пятницу называют "днем тишины". Люди выпускают ни единого словесного воробушка в память о жертве и смерти Христа. Тишина любовью пульсирует в жилах вечной благодарности Спасителю. Давайте же и мы помолчим.

Para conservar la felicidad, hay que compartirla.

Чтобы сохранить счастье, им надо делиться.

Святую Субботу шумно празднуют религиозные братства все вместе, счастливыми душами готовясь к полуночной пасхальной мессе. Неверующие же граждане могут сократить Санту Семану до дегустации семи главных национальных блюд: В жару приятно охладит тело и придаст ему сил холодный томатный суп, перед которым необходимо попробовать несколько тапас - небольших бутербродиков, похожих на знакомые российскому туристу канапе, с множеством разных начинок. А раз уж мы проводим неделю у моря, то обед должен представлять из себя треску в соусе пиль-пиль, впервые приготовленную в стране Басков. Эта рыба забралась столь высоко по иерархической лестнице кушаний, что о человеке, наделенном полномочиями принимать ответственные решения, говорят "он разделывает треску". Впрочем, на обед эот уважаемый сеньор может отведать и паэлью - рис с различными, но, как правило рыбными, начинками. Паэлья, я отличии от итальянского ризотто, это не ленивая вязкая каша, а искорки сухого риса, выстреливающие вкусовыми снарядами прямо в центр удовольствия в мозгу. Если же у бизнесмена так много дел, что нет времени на изысканные блюда, то не меньшую радость доставит ему тортилья - картофельный омлет. После такого легкого в приготовлении блюда и решения тоже будут приниматься, согласно местной присказке, "просто как тортилья". На десерт же стоит пригласить чуррос - обжаренные в масле тонкие завитки пончиков. Павда, придут они не одни, а целой компанией, потому что остановиться невозможно, да еще и приведут с собой своих вторых половинок - лишние пару тысяч грамм, не позвлящих оставаться вашему идеальному весу в одиночестве.

Но столько жевать могут устать челюсти, потому нельзя забыть о расслабляющих напитках. Безалаберной шипучкой для взрслых будет Тинто де верано ("летнее вино") - красное вино, разбавленное газировкой. У столбика термометра местечко в его высоте пиво выторговывает лимонадом, и за эту смесь зовется "клара". Спутницей же международно любимого пенного напитка выступает королева коварства сангрия - охлажденное вино со льдом и фруктами. Своей кажущейся легкостью оно заставит мир кружиться вокруг вас гораздо раньше, чем это заставит сделать вас те же два бокала терпкого испанского вина.

Sigue tu sueño.

Следуй за мечтой.

Неделя подходит к концу. Прогретое жарким солнцем тело хранит внутри прогретое любовью душу. И если страстности Испании в северных широтах не хватит хвороста темпераментности местных жителей, чтобы гореть, то любовь - она везде любовь. Испания умеет любить и любит каждую секунду своей жизни. Возможно, для нас, привыкших к холодам, это и тяжело, и изматывающе, но оно того стоит.

Канарские острова

Под балконом ресторана сновали люди, неспешно гребя плавниками ног по течениям воздуха. Под их ступнями искрился угольками лавовый песок, нежно покусывая издавленные обувью пятки. Под сотнями этих пяток, погруженные в соленую бирюзу океана, извивались серебристыми синусоидами узкие функции сибасов, проворно огибая окружности рыбок-клоунов. Холодные волны выбрасывали сглаженные ими геометрические углы на пляж, отчерчивая уровень своих достижений прибойной полосой спутанных с ракушками водорослей. Мы отчерчивали уровень наших достижений полосками белой кожи под лямками купальников и полосками молочной пены, оторванными губами от чашки горьковато-кислого паршивого кофе, своей провальной попыткой быть ароматным напитком только сильней заставляющий глаза слезиться под порывами ветра красоты. Коронованные благородным сочетанием пронзительной лазури неба и темнеющего в морской пене серебра воды, мы молча прощались с океанам, прося простить нас за отъезд и позволить вернуться снова. Трудно жить по-старому, когда душа исполосована прибойными полосами, словно тельняшка матроса у штурвала, попытки которого совладать и хищником океана пронзительно не то высмеивают, не то выплакивают чайки.

Кожу ладоней, сжимающих диаметр обитого бархатистой тканью штурвала, саднит в стертых о грубое плетение канатов красноватых проплешинах, припудренных морской солью, как пончики-чурос припудрены сахарной пудрой. Эту едкую морскую присыпку хочется смыть чем-то настолько непохожим на нее, насколько это возможно. Например, размять пальцами, напоминающими лоскуты иберийского хамона, мякоть дыни. Невольно усмехаешься постучавшейся в голову мысли, что веревки и соль - неплохой способ не оставить рабу иного выбора, кроме как давить виноград ногами в деревянной бочке. Хотя, чтобы хвататься за снасти ступнями, нужно быть обезьяной, чья ловкость покорит корабельные реи, но принесет поражение в войне с управлением судном, даже самым маленьким, таким как яхта. Диаметр выпуклости лемурьих глаз, будь он даже равен диаметру штурвала, не поможет ему правильно подставить паруса ветру и верно разрезать волну носом судна, чтобы та не смыла тех, чьи ладони напоминают хамон, за борт. Хотя волоокость морячки может разжечь в капитане желание угостить свою нимфу вином из того самого винограда, растоптанного натруженными ступнями. И если шкипер северных морей угостит избранницу горячей пряностью глинтвейна, то приверженец тепла южных вод подаст тот же напиток охлажденным полярным льдом, айсбергами врезающимся в островки тропических фруктов в море сангрии. Коварной женщине - коварный напиток, умеющий опутать сознание паутиной сладкой истомы опьянения так же незаметно для хозяина этого сознания, как материки уходят под воду по мере превращения северных вод в южные в прежних своих широтах. Кожу ладоней перестает саднить в стертых о грубое плетениях канатов проплешинах, когда, вцепившись якорем в камни морского дна и закрыв свои восемь часов ночного дежурства на палубе, приходит время передать вахту сменщику и, омыв щеки пресной водой, зарыться ими в подушку. Океанические волны похожи на альпийские горы своей красотой и молчаливым величием, вызывая религиозный трепет видом своих широких покатых боков, поднимающихся выше бортов прежде, чем принять на свои склоны тельце суденышка. Ключом для открытия замка в царство Морфея является поза морской звезды, когда отпустить сознание в океан сна получается, зафиксировав свое тело на койке, только разбросав якоря конечностей между стенками каюты. Лицо, тонущее в подушке, горит после недели вяленья на солнце, ветру и соли, и теперь не только ладони напоминают иберийский хамон. Полыхая щеками и душой, медленно засыпаешь, отправляясь бороздить просторы своих мечтаний о новом хождении под парусом.

Кожу ладоней, сжимающих диаметр обитого бархатистой тканью штурвала, саднит в стертых о грубое плетение канатов красноватых проплешинах, припудренных морской солью, как пончики-чурос припудрены сахарной пудрой. Эту едкую морскую присыпку хочется смыть чем-то настолько непохожим на нее, насколько это возможно. Например, размять пальцами, напоминающими лоскуты иберийского хамона, мякоть дыни. Невольно усмехаешься постучавшейся в голову мысли, что веревки и соль - неплохой способ не оставить рабу иного выбора, кроме как давить виноград ногами в деревянной бочке. Хотя, чтобы хвататься за снасти ступнями, нужно быть обезьяной, чья ловкость покорит корабельные реи, но принесет поражение в войне с управлением судном, даже самым маленьким, таким как яхта. Диаметр выпуклости лемурьих глаз, будь он даже равен диаметру штурвала, не поможет ему правильно подставить паруса ветру и верно разрезать волну носом судна, чтобы та не смыла тех, чьи ладони напоминают хамон, за борт. Хотя волоокость морячки может разжечь в капитане желание угостить свою нимфу вином из того самого винограда, растоптанного натруженными ступнями. И если шкипер северных морей угостит избранницу горячей пряностью глинтвейна, то приверженец тепла южных вод подаст тот же напиток охлажденным полярным льдом, айсбергами врезающимся в островки тропических фруктов в море сангрии. Коварной женщине - коварный напиток, умеющий опутать сознание паутиной сладкой истомы опьянения так же незаметно для хозяина этого сознания, как материки уходят под воду по мере превращения северных вод в южные в прежних своих широтах. Кожу ладоней перестает саднить в стертых о грубое плетениях канатов проплешинах, когда, вцепившись якорем в камни морского дна и закрыв свои восемь часов ночного дежурства на палубе, приходит время передать вахту сменщику и, омыв щеки пресной водой, зарыться ими в подушку. Океанические волны похожи на альпийские горы своей красотой и молчаливым величием, вызывая религиозный трепет видом своих широких покатых боков, поднимающихся выше бортов прежде, чем принять на свои склоны тельце суденышка. Ключом для открытия замка в царство Морфея является поза морской звезды, когда отпустить сознание в океан сна получается, зафиксировав свое тело на койке, только разбросав якоря конечностей между стенками каюты. Лицо, тонущее в подушке, горит после недели вяленья на солнце, ветру и соли, и теперь не только ладони напоминают иберийский хамон. Полыхая щеками и душой, медленно засыпаешь, отправляясь бороздить просторы своих мечтаний о новом хождении под парусом.

Миллионы лет сальные железы планеты выбрасывают накопившийся под корой гной лавовыми потоками через поры вулканических кратеров. Моря и океаны сотни раз багровели взрывающимися магмой чириями огнедышащих гор. Сталкиваясь с холодными океаническими водами, лава, шипением проклиная разницу температур и раздраженно плюясь паром, застывает веснушками архипелагов на юном личике девчонки Земли.

Бурно реагирующая стихийными бедствиями на все, что происходит на щеках континентов и в водоемах глаз, подросток-планета предпочитает проводить досуг за чтением комиков и постановкой спектаклей по ним. Один из ее любимых графических романов повествует о четырех черепашках Ниндзя, постановку по мотивам приключений которых Земля ежечасно и ежедневно ставит на Канарских островах. Неспешность представления лишает антракты любых привилегий и изгоняет их прочь, отдавая все время мира для бесконечной истории, хороводом сменяющую повторяющиеся действия. Начинаются они с восходом солнца, когда четыре черепашки выползают из пещерной канализации и карабкаются вверх по черному лаку застывшей магмы, сцепившему живопись гранитных пород горы. Отсырев под землей, панцири четырех героев обрастают нежно-салатовой маслянистой плесенью низких кустиков. Под колючими кактусовыми лапками черепашек крошатся белые косточки скелетов растительности, вынужденной довольствоваться слишком тонким для бурного роста слоем почвы. Есть у планеты еще две мизансцены цирка уродов, где выступают карликовые растения - звезды северной и южной приполярной широты, короли нескончаемой мерзлоты. Там выступают другие актеры в других ролях. Канары же - это самая западная оконечность жаркого европейского лета

Плавником акулы океан бьет в челюсть, выбивая из-под ступней землю и оставляя им бирюзовую соленую бездну, полную хищных челюстей. Снасти им в такт лязгают по мачте, напоминая о хрупкости костей, тонкости кожи и мягкости мышц. Большой волне - большое тело кита, белой паутине барашков - изящество дельфина, шквальному ветру - агрессия мощи касатки. Блестящим черным боком она давит мячик солнца, бросив свое туловище в арку прыжка, на секунду омыв кислородом белизну брюха, чтобы наполнить эту иллюзорную уязвимость соленым супом из морепродуктов, не успевших раствориться в бездне, как мячик солнца изчезает в черных объятиях божественной Нут ночью. Под ступнями уже твердеет осколок скалы, вздымающий себя скалистым уступом поближе к Млечному пути, прочь от беспросветной пропасти, шепчущей угрозы тысячью голосов облизывающих камни волн. Застывшая магма больно держит меня за ноги, пока мы с Бездной играем в гляделки под аккомпанемент струнной музыки натянутых между небом и водой яхтенных мачт в исполнении океанического ветра. За спиной, на Севере, где-то режут льды своими плавниками касатки и вторят рукотворной песне в марине, впереди, на Юге, темнотой стерта линия горизонта, а здесь, посередине, есть только тремор ожидания, соль восхищения на веках и трепет безмолвного уважения.

Эльбрус. Катание на лыжах

Предвкушение поездки в горы и тянуще-сладкое предчувствие скорого адреналина непрерывно щекотали сердце, заставляя то сокращаться чаще обычного. Отпуск еще не начался, но мыслями я уже была если не на заснеженных склонах Эльбруса, то точно внутри чемоданов, туго нафаршированного туристическими вещами. Плечи же были постоянно напряжены, будто репетируя ношение тяжелых чехлов с начинкой из широких лепестков сноуборда, узкого карпаччо лыж и усиков палок. Оформлено это торжественное блюдо на огромном серебряном подносе давнего пристрастия к этим видом спорта было яблоками сумок для ботинок и внушительной горкой гарнира из чемодана, внутри которого, помимо одежды, будут лежать другие необходимые мелочи: лекарства, книжки, альбом для рисования, карандаши, пара настольных игр, блок сигарет. Главное, не забыть приправить это изысканное кушанье всеми необходимыми документами, но как почти любая приправа, эту нужно добавить в самом конце, когда останется собрать только ручную кладь - все самое необходимое, что точно понадобится в дороге.

Хотелось провести все оставшееся до отъезда время, перебирая эти бриллианты предвкушения, но это - воистину лепреконские драгоценности: стоит их подержать в руках чуть дольше должного, как они рассыпаются в пыль раздражения и даже иногда бессонницы. Зато если их сохранить в целости, не позволяя их радужным переливам скорого исполнения мечтаний завладеть разумом путешественника, то очень скоро он получит новую партию алмазов, которые нужно с прилежанием, внимательностью и мастерством обточить в бриллианты. В этом ювелирном деле важно одновременно не торопиться, но и не затягивать слишком долго: поспешные сборы оставляют на гранях минералов уродливые сколы усталости и перенапряженности, а излишне поспешные - царапины забытых вещей, которые при оценке драгоценности роняют стоимость ее продажи туристу почти до нуля. Покупатель, как бы неприхотлив он ни был, никогда не оценит дешевую побрякушку, рассыпающуюся в пальцах проблемами, решить которые вдали от дома часто очень трудно.

Чтобы спуститься к праздничному столу путешествия с бриллианатми на шее, не хватает только роскошного в своей пользе платья хорошего самочувствия и удобных туфель крепкого сна. Ехать куда-то голой затруднительно: рано или поздно такую странницу задержат угрюмые стражи разочарования, нацепят наручники невралгии и отправят в обезьянник плохого настроение, в котором она потратит несколько часов (или даже дней) впустую, мечтая уже не о дороге с приключениями, а просто о факте освобождения. Поэтому в последний вечер перед отъездом я собиралась доделать все остальные дела, составить список необходимых в поездке вещей (чтобы поутру, на свежую голову, его проверить и отредактировать в случае необходимости) и отправиться спать. Чем и собираюсь заняться после ближайшего знака препинания - точки.

___

Я сидела на пассажирском сидении микроавтобуса справа от водителя. Остальные пассажиры, которым тоже предстояло крутить баранку в этой дальней дороге, пока спали на разложенных задних сидениях. Время было уже позднее, и я тоже могла бы поспать, если бы мои веки не держали раскрытыми спички чуть грустного ажиотажа. Мы ехали в покрытые чистейшим белым снегом горы, встречи с которыми я ждала так же сильно, как ждут гарантированного возвращения из опасной точки любимого человека, когда он уже точно движется домой, ему больше ничего не угрожает, и всего-то остается немного подождать воссоединения.

Сон не шел в гостиницу моего мозга, занятую другими постояльцами. На цокольной кухне ностальгия грызет сердце, смачно чавкая потрошками моей души. Было время, когда эти укусы заражали бешенством фатальной безнадежности и бессильной злобы, но сейчас эти некогда злые челюсти со своими острыми клыками превратились в странную костяную бабочку новой жизни, уродливую, но безобидную. На нулевом этаже в уютном холле у рецепции дежурит администратор нетерпеливого планирования, организующий работу всего теремка. Этажами выше в номерах различной степени роскошности поселились Предвкушение, Ажиотаж, Нетерпение, Ожидание, и даже Тоска и Сожаление в самых убогих комнатках на чердаке. Между всеми гостями так и курсируют рабочие обслуживающего персонала, то подкармливая гостей воспоминаниями, то принося газеты со свежими новостями, то угощая увеселительными напитками былых смешных случаев, то разнося письма от одного переживания к другому состоянию.

С таким активным перемещением мыслей и эмоций в голове заснуть не получалось. Поэтому я воткнула в уши наушники и включила любимую дорожную музыку, большую часть которой составляли композиции из раннего детства, когда мы с кровными родственниками тоже ехали куда-то за тридевять земель. Хотелось снова, пусть и на несколько минут, окунуться в прозрачный океан простой и безответственной жизни, не требующей принятия никаких, даже маленьких, серьезных решений. Я понимала, что не смогу наслаждаться этими ощущениями долго, ведь образ мысли взрослого человека никогда не дремлет (если не помочь ему снотворными горячительных напитков или иными веществами). Как и я не дремала, уставившись в лобовое окно на летящие мимо огни фонарей, фар встречных автомобилей и вырываемые их из тучного черного тела ночи указатели. Мы отъехали уже достаточно далеко от города, но звезд на небе видно не было. Я надеялась, что это просто потому, что оно затянуто печальными тучками. Очень хотелось посмотреть и на эти сияющие проколы в темном куполе над головой, через которые льется ледяной свет других миров. Но над машиной висело слепое небо с желтушными пятнами тут и там над далекими городами. Это зрелище меня расстроило и утомило, и веки, наконец, начали тяжелеть. На часах было четыре часа утра.

Когда я в следующий раз открыла глаза, на востоке занимался рассвет. Неубедительный в своей тусклой бледности, с каждой минутой он разгорался все ярче. Восход медленно, но уверенно потрошил тело ночи, раздвигая края дыры на ткани облаков расширителем первых солнечных лучей. Через несколько минут их хозяйка, огромная, рыжая и пока еще не ослепляющая глаза полуденным сиянием, робко выглянула из-за горизонта. Пройдет совсем немного времени, прежде чем Солнце осмелеет и пышущим жаром колесом вкатится на небосвод. А до этого времени можно еще немного поспать. Хоть я и не являлась водителем, но дорога в почти две тысячи километров отнимает много сил. Их нужно восстанавливать. С этими мыслями я перевалилась на другой бок на разложенном сидении и вернулась к сладкому занятию, которое получалось на удивление хорошо в этих далеких от комфорта условиях. Нам еще ехать и ехать, так что я успею насмотреться в окно.

___

Расселина долины была залита молоком облака. Объекты угадывались по смутным пятнам их цвета, а расстояние до них было невозможно определить. В открытые окна эркера гостиничного номера заползли змеи тумана, и они шипели приглушенными ватой сизого марева песнями восьмидесятых годов, будто нарочно подобранными диджеями радиостанции в соответствии с погодными условиями: медленные тягучие звуки низких голосов, глухие тяжелые биты и небыстрый ритм усиливали чуть печальное настроение этого вечера невозможностью разобрать пропеваемые слова.

Я полулежала на кровати, оперевшись на ее спинку лопатками, в полутемном номере, замерев в одной позе и позволяя туманным змеям заползать себе в голову через все физиологические отверстия - уши, зрачки, ноздри и даже поры кожи. Внутри черепной коробки их становилось все больше, они проглатывали всех мышей мыслей, скручивались в тугие тоскливые спирали и парализовали ядом нежелания уезжать все попытки мозга поднять тело, довести его до выключателя и заставить начать собирать вещи. Ведь сегодня был последний день на Эльбрусе, и наутро нас с друзьями ждала долгая и утомительная дорога домой.

Я чувствовала усталость мышц от нагрузок и кровеносной системы от перепадов атмосферного давления из-за частой смены погоды и большой высоты, но сердечная мышца, наоборот, набралась сил и сокращалась желанием жить звонче и сильнее, чем до отъезда. Омытая чистыми свежими впечатлениями (а не их вырожденными суррогатами в коконе многомиллионного города) душа так и пела, готовая взмыть воздушным шаром выше любых гор, чтобы оттуда со счастливой усмешкой наблюдать за возней людей внизу. Но нужно было возвращаться домой к любимым и родным, дарить им сувениры (набранные на местном рынке кавказские сладости, вязаные изделия и футболки со значимыми для любителей гор словами на принтах), взахлеб рассказывать о поездке, а на следующий день возобновлять свой поставленный на паузу рабочий режим. Эта мышь мысли о дороге домой оказалась слишком большой для змей оцепенения, и они не смогли ее проглотить и превратить в такой же пар, как и они сами. Собрав волю в кулак, я рывком встала с кровати и, дойдя до переключателя, включила освещение в номере. Дальше дело было за малым - не позволять себе присесть и расслабиться, и в бодром ритме заниматься сборами. Ведь после них предстояло переделать еще ворох дел - как, впрочем, и каждый день после катания. Дело в том, что часть работы я продолжила выполнять и в отпуске, что, с одной стороны, не давало полностью расслабиться и забыться, но, с другой, поспособствует более быстрому возврату к обычному распорядку жизни. Это все начнется в понедельник, а пока у меня есть два выходных дня на обратную акклиматизацию и некоторую леность, для которой, наконец, появилось время. И я собиралась воспользоваться этими возможностями в максимально полном объеме.

___

Крошечные зеркальца снежинок отражали яркий весенний солнечный свет, подмигивая сверкающими вспышками проезжающим мимо лыжникам. Сами трассы и сугробы за их пределами были напудрены коричного цвета пудрой африканских песков, которые сюда с югов принес кулинар-ветер и украсил этой россыпью корицы белые безе заснеженных вершин. Впрочем, это новшество в субстанции трасс никак не мешало стекать широкими полосами глазури вниз на сноуборде, оставляя за собой более светлые, чем остальное покрытие, синусоиды поворотов. Такие же капли-спортсмены в изобилии струились вниз к станции подъемника, чтобы там соединиться в кондитерском мешке кабинки.

Я делала последний спуск перед небольшим перерывом в катании, необходимом для отдыха и восстановления сил. На верхней станции канатки сгрудилось на маленьком пятачке скалы сразу несколько кофеен, каждая из которых магнитом притягивала к себе забившиеся железки мышц спортсменов. Магниты эти были разные и притягивали разных людей своими коронными предложениями: в одной точке подавали вкуснейший глинтвейн, который хорошо согревал застывшее на холоде тело, в другой - потрясающие чебуреки в тончайшем тесте, третья располагала целой коллекцией чаев разной степени ароматности, крепости и пряности на любой вкус и кошелек, четвертая согревала посетителей огромным круглым очагом с живым пламенем, возле которого так приятно пить крепкий кофе и вести неспешные из-за утомленности собеседников разговоры.

Моей любимой точкой была кофейня с глинтвейном, сваренном на кавказских травах. Умеренная сладость подчеркивала вкус свежих яблок и апельсинов, а разгоряченные высокой температурой напитка специи уверенно, но ненавязчиво, ласкали вкусовые рецепторы. Небольшой же градус алкоголя не приводил к опьянению, но помогал застенчивым на такой высоте сосудам и капиллярам расслабиться и расшириться, чтобы алая служба по доставке кислорода в клетки - кровь - текла свободнее.

Согретая и отдохнувшая, я отправилась со своим рюкзаком в комнату для персонала, где хозяйка заведения разрешила мне переодеться. Кровь будоражила не только величественная красота окружающих пейзажей, ранившая своим совершенством накануне так глубоко, что я расплакалась, или выпитый только что напиток, но и предвкушение предстоящего мероприятия. Пару дней назад мои друзья подали мне отличную идею, а сейчас помогут ее реализовать. Дело в том, что в любые поездки я всегда беру с собой наряд, в котором не стыдно отправиться отплясывать в клуб, но в нашей деревушке таких заведений не имелось, и сейчас я в своем ассиметричном и вызывающе-открытом платье собиралась два раза спуститься между соседними станциями подъемника. Один товарищ вызывался покараулить мои вещи, второй - поработать оператором. Ловя на себе недоумевающие, удивленные, обрадованные увиденным и осуждающие взгляды, выразительность которых на склоне была выше, чем в городе при том же костюме (конечно, не каждый день увидишь сноубордистку в синих колготках и в легком платьице среди одутловатых в нескольких утепленных слоях лыжных костюмов обычных отдыхающих), я ехала вниз по склону, стараясь не допустить, чтобы наслаждение от получаемого внимания заставило отвлечь меня от соблюдения техники и мер безопасности. С неба светило Солнце, не давая мне замерзнуть телом, а друзья, помогающие в осуществлении задумки, не позволяли замерзнуть сердцем. Мне было тепло как никогда, несмотря на отсутствие рукавов, тонкие колготки вместо термобелья и окружающую меня зиму. Впрочем, зиму, уже уступающую трон весне. А значит, совсем скоро даже здесь, на высоте три тысячи метров над уровнем моря, станет тепло. Человеческая задача - не дать друг другу замерзать душой, когда тело будет уже обогрето. С чем мы пока справлялись.

___

Расселина долины была залита молоком облака. Объекты угадывались по смутным пятнам их цвета, а расстояние до них было невозможно определить. В открытые окна эркера гостиничного номера заползли змеи тумана, и они шипели приглушенными ватой сизого марева песнями восьмидесятых годов, будто нарочно подобранными диджеями радиостанции в соответствии с погодными условиями: медленные тягучие звуки низких голосов, глухие тяжелые биты и небыстрый ритм усиливали чуть печальное настроение этого вечера невозможностью разобрать пропеваемые слова.

Я полулежала на кровати, оперевшись на ее спинку лопатками, в полутемном номере, замерев в одной позе и позволяя туманным змеям заползать себе в голову через все физиологические отверстия - уши, зрачки, ноздри и даже поры кожи. Внутри черепной коробки их становилось все больше, они проглатывали всех мышей мыслей, скручивались в тугие тоскливые спирали и парализовали ядом нежелания уезжать все попытки мозга поднять тело, довести его до выключателя и заставить начать собирать вещи. Ведь сегодня был последний день на Эльбрусе, и наутро нас с друзьями ждала долгая и утомительная дорога домой.

Я чувствовала усталость мышц от нагрузок и кровеносной системы от перепадов атмосферного давления из-за частой смены погоды и большой высоты, но сердечная мышца, наоборот, набралась сил и сокращалась желанием жить звонче и сильнее, чем до отъезда. Омытая чистыми свежими впечатлениями (а не их вырожденными суррогатами в коконе многомиллионного города) душа так и пела, готовая взмыть воздушным шаром выше любых гор, чтобы оттуда со счастливой усмешкой наблюдать за возней людей внизу. Но нужно было возвращаться домой к любимым и родным, дарить им сувениры (набранные на местном рынке кавказские сладости, вязаные изделия и футболки со значимыми для любителей гор словами на принтах), взахлеб рассказывать о поездке, а на следующий день возобновлять свой поставленный на паузу рабочий режим. Эта мышь мысли о дороге домой оказалась слишком большой для змей оцепенения, и они не смогли ее проглотить и превратить в такой же пар, как и они сами. Собрав волю в кулак, я рывком встала с кровати и, дойдя до переключателя, включила освещение в номере. Дальше дело было за малым - не позволять себе присесть и расслабиться, и в бодром ритме заниматься сборами. Ведь после них предстояло переделать еще ворох дел - как, впрочем, и каждый день после катания. Дело в том, что часть работы я продолжила выполнять и в отпуске, что, с одной стороны, не давало полностью расслабиться и забыться, но, с другой, поспособствует более быстрому возврату к обычному распорядку жизни. Это все начнется в понедельник, а пока у меня есть два выходных дня на обратную акклиматизацию и некоторую леность, для которой, наконец, появилось время. И я собиралась воспользоваться этими возможностями в максимально полном объеме.

___

Из-за разводов на зеркале в туалете на автомобильной заправке, которое нельзя было назвать "грязным" хотя бы потому, что с него приветливо улыбались следы моющей химии, но и "чистым" благодаря их белесым ухмылкам оно не было, на меня смотрело мое же пепельно-бледное лицо с синими мешками под глазами. Они были туго набиты шуршащими купюрами усталости и звонкими монетами нетерпения. Очень хотелось поскорее доехать до дома, в спальне которого стоит такая удобная кровать. Забываться коротким неглубоким сном в немыслимых позах на среднем сидении микроавтобуса, извиваясь между кучками вещей, не влезших в багажник, отнимало больше сил, чем восстанавливало. Я откровенно и неприкрыто завидовала водителям, которые либо были заняты полезным и обязательным делом - управлением автомобилем с целью доставить нас всех домой - либо заслуженно отдыхали на последнем ряду сидений, укрыв расстегнутым спальником находящееся в горизонтальном положении уставшее тело. Мне тоже хотелось, поджав колени к груди, устроиться там, но такая роскошь была непозволительна: водителям комфортный отдых нужнее.

Мое же тело, переломанное углами сумок, урывало только одеяло акклиматизации, становившееся все тяжелее и тяжелее с приближением к уровню моря на каждый новый километр. Многопудовым прессом оно выдавливало из спелых виноградин моей решимости и бодрости все соки, которым без должных усилий с моей стороны суждено пролиться мимо винных бочек саморазвития и смешаться с грязью жизненных дорог, не успев порадовать сомелье в моем лице ни вкусом, ни ароматом, ни букетом, ни цветом. А такая грязь на основе даже самого свежайшего сока ничем не лучше любой другой. Наоборот, обижает только сильнее безвозвратно замешанными в ее состав возможностями и перспективами. Поэтому важно было не упустить момент и вовремя заняться здоровьем по достижению порога дома: договориться с врачом о животворящем курсе витаминных капельниц, подготовить седативные препараты, способные успокоить буйство разрушительных эмоциональных штормов в моем виноградном море, составить щадящее рабочее расписание, берегущее и без того ограниченные силы.

Подняв тяжелые веки и приняв прямое положение в автомобильном кресле, я с неохотой достала из кармана свой телефон, чтобы поставить на нем навязчивые напоминания о необходимых по приезду действиях. Конечно, их список светился в моем сознании неоновой вывеской, но капризная бабка моей Рациональности точно ударится в консерватизм и будет демонстративно ее игнорировать как новомодное и греховное веяние, не то, что раньше, во времена естественности и наития. Чтобы справляться с армией таких непрогрессивных пенсионеров у себя в голове нужно было участие доверенного лица откуда-то извне. Реально существующего человека для выполнения этой функции у меня не имелось, потому что коучинг требует финансовых вложений, которые не допускает внушительный объем моей внутренней "жабы", но телефон, как показала практика, справлялся с этой задачей. Главное, дочитывать до конца пояснительные заметки к напоминаниям, а не сворачивать их после первых трех слов. Но с этим я должна справиться, ведь капризная бабка моей Рациональности дала должное воспитание моей ответственности, в том числе и перед самой собой. Наконец, напоминания были установлены, а план работы на ближайшие дни составлен и занесен в календарь. Все, что я планировала прочесть по дороге домой, уже было прочитано и не давило на меня своей обязательностью и незавершенностью. А, значит, даже в немыслимой позе на среднем сиденье в микроавтобусе мое тело сможет больше расслабиться во время короткого неглубокого сна, который если и не подарит драгоценность полного восстановления сил, то и не отнимет их сверх того, что и без того отнимают жадные таможенники дальней дороги. Спокойное сердце и чистая совесть - определяющие ингредиенты сложного блюда отдыха, без которых все остальные его составляющие не дадут ничего. А отдых, хоть какой, был мне очень нужен.