О чем вспоминается, когда идешь под парусом по ночному океану

Биографическая справка

Родился в 1954 г.

В 1971 г. поступил и в 1976 г. окончил Одесский Гидрометеорологический Институт по специальности «Океанология». В том же 76-м поступил в аспирантуру Морского Гидрофизического Института Академии Наук Украины (Севастополь). В 1981 г. защитил кандидатскую диссертацию «Волны в океане, захваченные подводными горами». Участвовал в дальних океанских экспедициях на научно-исследовательских судах Морского Гидрофизического института и Института биологии южных морей «Академик Вернадский», «Михаил Ломоносов», «Профессор Водяницкий», «Професссор Колесников».

В августе 1986 г. вместе с женой, З. А. Голубевой, совершил двухнедельный поход на виндсерфингах по Азовскому морю от Геническа до Керчи.

В 1995 г. приглашен на работу в Центр исследования океана и атмосферы университета Висконсин-Мэдисон, США.

С 1998 по 2001 работал на кафедре океанографии Университета Флориды.

С 2001 по 2011 сотрудник Лаборатории Реактивного Движения (Jet Propulsion Laboratory) в Пасадeне, Калифорния.

Яхтсмен. В 2014-2016 построил яхту «Polaris»;в 2016-2020 гг. совершил на ней многочисленные одиночные плавания вдоль берегов Калифорнии и Мексики.

Живет в г. Темекьюла, Калифорния

Две дочери, двое внуков.

Вместо предисловия

Вместо предисловия

1986 г. Севастополь.

Газета "Слава Севастополя" от 13 сентября 1986 г.

На "Мустанге" по Азовскому морю.

В нашем городе очень популярен парусный спорт, причем основное внимание уделяется олимпийским классам яхт. Парусный туризм развит пока слабее.

Без сомнения, наиболее спортивная из всех классов парусных судов и наименее приспособленная для дальних плаваний - парусная доска. Но в последнее время длительные переходы совершаются и на ней с обязательным страхующим сопровождением крейсерской яхтой или моторным катером.

А недавно успешную попытыку дальнего спортивного плавания на парусных досках без сопровождения предприняли научный сотрудник Морского Гидрофизического института Ю.Н. Голубев и его супруга З.А.Голубева.

Цель похода заключалась в проверке технических возможностей серийных парусныых досок типа "Мустанг"как туристских плавсредств в условиях дальнего спортивного плавания, а также собственных физических возможностей при ежедневном многочасовом движении под парусом. Маршрут пролегал по Азовскому морю от Геническа до Керчи, его протяженность составила 230 км. Весь полезный груз размещался непосредственно на досках, на специально для этого сделанных стойках-багажниках.

Поход был начат 2 августа. Три дня стояла солнечная, ясная погода с благоприятствующим направлению движения, но довольно слабым ветром, который, однако, позволил пройти за эти дни более 50 км. Утром 5 августа подул свежий ветер, на море началось волнение. Из-за сильного прибоя было трудно отойти от берега. Тем не менее, в этот день за 3.5 часа было пройдено около 30 км. Разыгравшийся затем настоящий шторм вынудил прекратить движение... Непогода продолжалась четверо суток, и, по свидетельству участников похода эти четыре дня бездеятельного ожидания были наиболее тяжелыми в моральном плане за все время перехода. Лишь 9 августа спортсмены получили возможность продолжать движение. Через три дня они обогнули мыс Казантип и 15 августа успешно финишировали. При общей длительности похода две недели, "чистое" время движения составило 53 часа. Ежедневно участники похода стояли на досках от 3 до 7 часов в зависимости от погоды.

33 года спустя, 2019 г, Лос Анжелес, Калифорния.

Я просыпаюсь оттого, что свет солнца проникнув через прозрачный люк на потолке салона освещает мое лицо. Первый быстрый взгляд наперевернутый картушкой вниз компас в двух футах от моего лица на потолке каюты: курс 135, стало быть все в порядке: автопилот и ветер справляются со своей работой и ведут яхту в нужном направлении. Теперь можно не спеша встать и поставить на огонь чайник. Ополаскиваю лицо после сна, вспоминаю что надо сделать. Добавить топлива в бак дизель-генератора, подзарядить аккумуляторы, проверить паруса и стоячий такелаж. Открываю входной люк, выхожу в кокпит. В тысячный раз поражаюсь цвету океана. Глубокий, неповторимый ультрамарин. Волна 3-4 балла, устойчивый северо-восточный ветер. Автопилот приветствует меня взмахами своего крыла в такт с порывами ветра. Моя жизнь наполнена движением и красотой.

Как подметил Михаил Веллер в «Шайке идиотов»: как начнешь писать предисловие, так и не остановишься. Это сущая правда, поэтому продолжаю

С годами начинаешь задавать себе странные вопросы. Чего ты достиг в этой жизни? Правильно ли распорядился отпущенным тебе временем? Были ли другие варианты? Честно говоря, большого смысла в таких вопросах нет, но ты ничего не можешь поделать, они приходят сами по себе. В этих мыслях-вопросах есть что-то от разбора незавершенной и отложенной назавтра шахматной партии: «А если бы я сделал ход пешкой, то ситуация сложилась бы так... А если бы я сделал ход ферзем, то, возможно, ситуация была такой…» Впрочем, аналогия с шахматами условна, поскольку в шахматах можно начать партию заново и с какого-то хода пойти по другому пути. В конце концов ты смиряешься с этими вопросами, как смирился со многими изменениями в своей жизни с годами. Например, что утром бежишь уже не 6 км как прежде, а 3. Или совсем не бежишь, если вчера засиделся в гостях.

И понимаешь, что второй попытки уже не будет.

Или же вспоминается детсво, родители, студенческие годы, аспирантура, океанские экспедиции, в которых участвовал, люди, которых встречал и которые оставили во мне свой след. Или 90-е годы, расколовшие жизнь на «ту» и «эту».

Нужно сказать, особенно хорошо думается об этих вещах, когда ты один на один с океаном и идешь под парусом неизвестно куда. Океан сглаживает острые углы прошлых ошибок, неудач, огорчений, и привносит в воспоминания элемент мягкой грусти. A над тобой простирается громадное ночное небо с мириадами звезд Млечного Пути и ты чувствуешь себя одинокой песчинкой в центре мироздания. Я убирал грот, оставлял один стаксель, и яхта медленно дрейфовала вдоль берега Калифорнии, присутствие которогo можно было определить лишь по еле видному светлому пятну на горизонте от огней ночного Лос Анжелеса. В одну из таких ночей, мне вдуг захотелось перенести мои воспоминания на бумагу. Рассказать о ярких личностях и сильных характерах. О жизни русского человека в Америке. О мальчике из провинции, заболевшим морем и ставшим океанологом. О науке океанография и о трудном счастье заниматься ею. О том, что несмотря на все ошибки и неудачи, жизнь - это классная штука, и ключ к тому, что бы сделать ее счастливой находится исключительно в наших руках.

Джанкой

«Был случай раз такой

На станции Джанкой...»

(блатная песенка времен гражданской войны)

Я родился в жарком и пыльном Джанкое на севере Крыма. До восьми лет моря не видел.

Летом 1962 г. отца назначили директором пионерского лагеря в Евпатории. Он поехал туда перед первой сменой с инспекционной поездкой и взял с собой меня. Хорошо помню мое потрясение видом вечернего моря, окрашенного в краски заката. Мой восторг от увиденного был почти мистическим; этот вечер предопределил всю мою жизнь.

Море притягивало. Плавать научился быстро, в течение нескольких дней (не без помощи отца, конечно, но желание уметь плавать немедленно... сразу... сейчас... было мотивом преобладающим). Ласты, маска, трубка стали моими атрибутами на долгие годы.

Сравнимый по силе психологический шок, связанныи с океаном, я получил спустя лет восемь, когда опять же вместе с отцом мы посмотрели французский фильм "Искатели приключений". Захватывающий сюжет, великолепный актерский дует Лино Вентуры и Алена Делона. Более всего в фильме меня поразили подводные с'емки. Смысл моего существования на этом свете оформился окончательно: я, как герои фильма, буду путешествовать на парусной шхуне, нырять с аквалангом, разыскивать затонувшие сокровища - иными словами, вести жизнь, полную ежедневного риска и настоящей мужской работы. Очевидные несоответствия этой картинки нашей повседневной жизни (жили мы в стране закрытой от всего мира) в расчет не принимались. А кто,собственно, принимает в расчет такие мелочи в 16 лет?

Отец поддерживал мои устремления. Покупал где мог книги по морской тематике, из года в год выписывал для меня журнал «Вокруг Света». Из передач «Клуба кинопутешествий» (отличной, надо сказать, передачи; для населения СССР она была настоящим окном в мир), а также из книг Ж.-И. Кусто, которые я читал запоем, всплыло слово "океанология". В моем сознании оно ассоциировалось исключительно с нырянием с аквалангом и нахождением подводных кладов. Ну, на худой конец, плавать среди кораллов и снимать кино про тропических рыб! Оставалось выяснить, где в нашей стране учат этому прекрасному делу. Забегая вперед скажу, по-моему, подобные ассоциации были у всех абитуриентов, поступающих учиться на специальность «океанология».

Океанологов в Советском Союзе готовили в двух гидрометеорологических институтах: Ленинградском и Одесском, а также на географическом факультете МГУ. Одесса была наиболее близким местом к Крыму и, преодолев не без помощи отца мамину оппозицию (мама мечтала видеть меня врачем-хирургом), я решил, что еду в Одессу учиться на океанолога. Едва дождавшись выпускного вечера в школе и, выслушав строгие мамины наставления по поводу общения с незнакомыми людьми, я приехал в Одессу подавать документы в приемную комиссию института. Неприятным сюрпризом оказался конкурс. В 1971 г. на специальность "Океанология" он был 19 человек на место. Отступать было некуда, жребий был брошен.

Когда, после подачи документов в институт, я возвращался автобусом «Одесса-Симферополь» в Джанкой, то оказался сидящим рядом с пожилой цыганкой (в том моем возрасте 40-летние люди были уже пожилые). В Джанкое проживало много цыган, и общее определение им было одно - криминал. Дама, как выяснилось, приезжала в Одессу навестить сидящего в тюремном изоляторе сына, и теперь возвращалась домой в Джанкой. Была драка, в которой ее сын полоснул кого-то ножом. «Из-за царапины в тюрьму посадили» сокрушалась цыганка. Спросила меня, что я делал в Одессе. Я рассказал. Когда она услышала фамилию Голубев, то оживилась: оказалось, она жила на одной улице с родителями отца. Очень уважительно отозвалась о моем деде Василии. Тот, будучи хорошим столяром, помогал всем знакомым и соседям бескорыстно или за символическую плату (к постоянному неудовольствию бабушки). Слышала она также и об отце; ее младший брат учился у него в 5-й городской школе. Вообщем, как говорится, у нас нашлись общие знакомые. Спросила меня, как я закончил школу. Я ответил, она вздохнула (есть же дети!), и предложила: «Давай я посмотрю твою ладонь». Увидив смущение на моем лице (мамины предостережения!), она добавила: «Денег не надо». Посмотрев ладонь, сказала, ты будешь два раза женат, у тебя будет две дочери. Отношения с людьми будут сложными, но у тебя получится все, что ты задумаешь.

Еще она добавила, что я умру на чужбине.

Ее слова я запомнил. До сего момента моя жизнь складывается так, как говорила эта женщина.

Три вещи, которых мне сейчас не хватает: сидящих рядом родителей, запаха нашего дома, и маминых пирожков. Есть в жизни какая-то роковая несправедливость: по-настоящему оцениваешь то, что родители сделали для тебя только после их ухода из жизни. Понимаешь, что самым близким тебе человеком был отец. Всегда спокойный и тактичный, всегда готовый защитить, понять, поддержать. Который мог сказать неприятную правду. Который мог скупо похвалить и его похвала была самым дорогим подарком. Отец проработал школьным учителем более 40 лет, с ним здоровалось полгорода. Если кто-то скажет «ну и что?» (как это было однажды), пусть попробует сделать и заслужить то же самое. Маму, работавшую телефонисткой на городской телефонной станции, награждали за ее скромную работу орденами и медалями СССР. Работая полную рабочую неделю, она делала в доме все, чтобы семья была накормлена и одета, чтобы в доме были чистота и порядок. Понимаешь, сколько усилий они приложили, чтобы вырастить нас с сестрой нормальными людьми. И как же тяжела была их жизнь, наших родителей поколения 20-х годов! Они победили и выжили в страшной войне, они восстановили страну, а потом своим незаметным, каждодневным трудом они выстроили супердержаву. Как мало я ценил все это, когда родители были живы: недосидел рядом, недоговорил, недообнял. Простите меня, мои дорогие, и глубокий вам поклон. Очень надеюсь, что, там, где вы сейчас, вам хорошо и спокойно.

Одесса

Проходной бал на специальность «океанология» в 1971 г. был 14 для только что окончивших школу, что означало: две «пятерки» и одна «четверка» по профильным предметам: двум математикам (письменной и устной) и физике. Баллы я набрал, и это была моя первая победа в жизни. Цену такой победу знает каждый, кто совершал ее в свои 17 лет.

После провинциального Джанкоя Одесса казалась другой страной. Колоритный, южный город. Оперный театр. Пушкинская и Дерибасовская улицы. Потемкинская лестница. Цветущая магнолия на Французском бульваре.

Новоиспеченная группа «океанологов» набора 1971 г. состояла из пяти человек, закончивших среднюю школу с золотой медалью (проходивщих вне конкурса; в основном это были одесситы), четырех иностранцев, нескольких ребят, сумевших после службы в армии набрать 13 баллов (для отслуживших армию делался один бал скидки), и порядка 10-ти человек, поступавших, как и я, после школы и набравших 14 баллов на вступительных.

Забегая вперед, отмечу, что на протяжении всех пяти лет учебы наша группа совершенно определенно выделялась по уровню знаний и, соответственно, экзаменационным отметкам, от всех остальных групп института. Итог: шесть «красных» дипломов в одной группе, абсолютный рекорд Одесского Гидромета.

Первый год океанологии разочаровал. Измерение уровня моря, реперные точки, определение солености морской воды титрованием: полно! да за этим ли я, преодолевая трудности, поступал на интереснейшую из специальностей? Где океаны? где коралловые рифы? где путешествия? Вместо этого - летняя шлюпочная практика после первого курса, морской лот для измерения глубины моря, определение прозрачности морской воды диском Секки, волдыри на ладонях от весел, первые приступы морской болезни... я постигал азы специальности далеко не всегда приятные.

Институт имел учебную морскую обсерваторию на берегу моря, в двух шагах от Одесского яхтклуба. Периодические дежурства в обсерватории входили в нашу учебную программу. После своих дежурств я спускался в яхтклуб, прогуливался по пирсу мимо пришвартованных яхт разглядывая лодки. Была среди них одна, «Александр Грин», казавшаяся мне тогда верхом совершенства. Корпус был из темно-красного полированного дерева, отлакированная мачта, строгий порядок на палубе — я влюбился в эту яхту. Я долго простаивал возле нее, рассматривая и думая о том, что когда-нибудь я построю себе такую же лодку: красивую и мощную. В один из дней застал на ней людей. Набрался смелости и спросил, нельзя ли как-нибудь сходить с ними в море. Отчего ж нельзя, был ответ, приходи в следущее воскресенье и сходим.

Мой грех! — я не помню имен ребят на этой яхте. 30-тилетние, они казались мне тогда почти старыми. Они не ведали, что та воскресная прогулка по Одесскому заливу, навсегда открыла моей душе романтику паруса. Я очень надеюсь, что кто-то из них жив, здравствует, и прочтет эти строки. Люди, ходившие на «Александре Грине» в середине 70-х — спасибо вам!

Жизнь текла своим чередом. Я учился всяким скучным премудростям, таким как гидрохимия и синоптическая метеорология, и запоем читал статьи в журналах "Вокруг Света" и "Катера и яхты" о яхтсменах, бросающих вызов океану. Френсис Чичестер, Эрик Табарли, Робин Нок-Джонсон были моими героями. На стене у моей кровати в общежитии Одесского Гидромета висели вырезанные из журналов фотографии бородатых мужиков, стоящих за штурвалом яхт или сидящих на палубе и ремонтирующих паруса на фоне вздымающихся за кормой волн. Дух дальних странствий не давал мне покоя.

Только к концу третьего курса я начал воспринимать океанологию, как нечто отличное от моих полудетских мечтаний. А именно, как науку об океане. Особенно нравилась физическая океанография, динамика океана. Уравнения Навье-Стокса завораживали своей сложностью и изяществом. Простота геострофического баланса была гениальной. Сила Кориолиса отклоняла океанские течения вправо от направления ветра в Северном полушарии и влево - в Южном. Ну, кто мог такое придумать?! Физика океана стерла быстро и окончательно мои наивные мечты о поисках подводных кладов.

Четвертый курс я окончил на отлично и оказался в числе четырех студентов, допущенных к практике в самой что ни на есть настоящей океанской экспедиции с заходами в иностранные порты. Судно погоды «Муссон». Белый стройный красавец. Первая советская экспедиция по программе Международной Метеорологической Организции по мониторингу климата Земли. Работа в точке «Чарли» возле Гренландии. Мне 21 год. Впереди Средиземное море, Атлантический океан, заходы в Испанию и Италию. Хлопоты с бумагами на выезд, допусками, медицинским осмотром. Наконец, все позади, и мы отходим от причала Одесского морвокзала и от толпы людей нас провожаюших. Меня провожает моя девушка Зоя. Она - тоже океанолог, только курсом младше. Через три месяца мы сюда вернемся и те же люди будут нас встречать.

На том самом причале одесского морвокзала, откуда уходил «Муссон» в июне 1975, сейчас стоит прекрасный и трогательный памятник женам моряков, провожающих в море своих мужей: молодая женщина с ребенком на руках. У ребенка вскинута рука в прощальном взмахе. Фигурой женщины и взмахом руки ребенка передано все: и любовь, и грусть прощания, и тревога, и надежда на встречу. Человеческая жизнь и судьба, воплощенные так талантливо в простом взмахе детской руки и в выражении женского лица. Читатель, будете в Одессе, непременно сходите на морвокзал и посмотрите на эту скульптуру — она стоит того.

Через сутки мы вошли в Босфор. Ощущение было непередаваемым. Вот она — Турция, капиталистическая страна. В 50 метрах от нас. Столики кафе на тротуарах, дразнящий прянной запах с берега, машины незнакомых марок шустро едущие по шоссе паралельно нашему курсу. Проходим под мостом через Босфор (сейчас их два). Справа медленно открывается бухта Золотой Рог и купол Ай-Софии. Конец рабочего дна и Босфор кишит всякого рода лодками, катерами, паромами, перевозяших людей с одного берега на другой. Никто не соблюдает правила морского судоходства в проливах (да и вряд ли знают, что есть такие). Какой-то катер проскакивает прямо под носом у «Муссона». Наш корабль возмущенно гудит и сбавляет ход до самого малого. Улыбающиеся лица турок на проходящем рядом пароме. Нам приветливо машут. Мы улыбаемся и машем в ответ.

Через два часа перед нами окрывается Мраморном море. Фантастические краски заката, отражаюшиеся в воде, мерцание первых звезд на небе, исчезающие за кормой минареты Стамбула... влажная красота южной ночи. По трансляции об'явили ужин, а я никак не мог уйти с палубы, картинка не отпускала.

Через сутки входим в Эгейское море. За свою экспедиционную жизнь я побывал во всех океанах и пересек десятки морей, но моря прекрасней чем Эгейское не видел. Голубизна воды, теплый бриз, десятки островов, разбросанных по морю щедрой рукой бога. Ветер доносит до нас запах сосновых лесов (точно такой же, как летом в лесу на Южном берегу Крыма). Эгейское море, на мой взгляд, эстетически совершенно.

В экспедиции несколько отрядов: океанографии(наш), гидрохимии, метеорологии, аэрологии, материаловедения. В каждом отряде от 6 до 8 человек. Наш отряд самый большой - девять человек: четверо людей из постоянного состава («инженеры») и мы — трое студентов Гидромета и еще двое ребят из Туапсинского гидрометтехникума. Начальник отряда, Миша Добробаба , колоритная личность с петушинной осанкой и голосом актера провинциального театра. Начинаем готовиться к работе. По сути, наш корабль — это плавающая гидрометеорологическая обсерватория. Метеорологи начали свои наблюдения сразу же по выходу из Одессы; восемь раз в сутки они отправляют телеграммы в Гидрометеоцентр с данными своих измерений. Работа нашего отряда начнется только по приходу в точку Чарли, до которой еще неделя пути. За эти дни нам предстоит подготовить все наше «железо». Из трюмов извлекаются поплавки для буйковых станций. Они представляют собой увеличенный в тысячу раз попловок удочки: пенопластовые кругляши, нанизанные на стальной вертикалный стержень. К нижней части стержня прикрепляется трос, на который на определенных глубинах («горизонтах») навешиваются приборы для измерения скорости течения, в простонаречии - «вертушки». На нижний конец троса прикрепляется чугунная или бетонная чушка - якорь, который должен лечь на дно и удерживать все это хозяйство на месте. На свет божий из трюма появляютрся бобины с тросами. Троса в заводской смазке, весь этот солидол нужно смыть кипятком. Подают по шлангу кипяток из машинного отделения. Через час на палубу, отмытую и вычищенную до белизны перед отходом из Одессы, страшно смотреть. Солидол везде и мы все в солидоле.

Не вздыхай, парень! Ты сам выбрал для себя эту судьбу!

Наконец, с мойкой тросов покончено. Поплавки закреплены вдоль бортов, катушки тросов снова смотаны и уложены обратно в трюм. Мы, после душа, не чуя ни ног ни рук валимся в свои койки. Вечером нас навещает слегка поддавший перед ужином Миша Добробаба (который участия в грязной работе не принимал.... начальник!) и оптимистично заявляет, вы, ребята, духом тут не падайте, завтра будет еще труднее. А еще, говорит Миша своим сценически поставленным голосом, у вас в каюте грязная раковина, а нужно, что бы она была всегда чистой. Мы молчим в своих койках... каждый посылает Мишу про себя.

Все следующие дни до Гибралтара проходят примерно по одному и тому же сценарию: выемка из трюма очередной порции «железа» (батометры, вертушки, скобы, вертлюги) их чистка, смазка, настройка, наладка. Пятеро студентов в одном отряде — настоящий праздник для начальника Миши.

Перед выходом в Атлантику состоялся наш первый заход в иностранный порт. Сеута - небольшой испанский городок на африканском берегу. Большого впечатления он на меня не произвел, хотя для меня это была первая чужая земля, на которую я ступил. Помню этот заход только по футболу. Вечером первого дня, мы 5 на 5 сыграли в футбол с отрядом метеорологии прямо на пирсе около корабля (место было хорошо освещено) и разгромили метеорологов со счетом 5:1. Набегались до одури.

Через два дня, заправившись в Сеуте водой и соляркой, проходим Гибралтар, Геркулесовы Столбы («У Геркулесовых Столбов лежит моя дорога...»). Перед нами окрывается ширь и мощь Атлантики. Свежий ветер, океанская волна; корабль ощутимо качает. Подкатывается тошнота, запах еды из камбуза отвратителен. Начальник Миша Добробаба (спасибо ему!) не трогает нас пару дней, дает привыкнуть к новой для нас обстановке. Деваться некуда — мы привыкаем, хотя легкое подташнивание сопровождает меня всю экспедицию.

Следующие полтора месяца заполнены качкой, туманом, ночными вахтами, кофем сваренным в химических колбах, и цифрами, цифрами, цифрами...

По приходу на точку «Чарли» мы начали с того, что спустили на воду буйковую станцию с 20-ю приборами для измерения течения. Станция будет стоять здесь месяц, когда будем уходить с точки, мы ее снимем. Организуются вахты: каждые три часа мы делаем «серии», опускаем и поднимаем трос с 20-30 батометрами (устройства для отбора воды на химический анализ и измерения температуры воды). Длина троса в серии, кстати, 4 км. Работа не тяжелая, но изматывает своей рутинностью. Регистрация показаний термометра, определение солености морский воды, расчет плотности, расчет динамических высот. Вахты по четыре часа через восемь. Пропадает чувство времени суток.

Признаться, при всем многообразии впечатлений от первой экспедиции, работа, которую мы делали была для меня скучной. В ней отсутствовал элемент творчества, элемент поиска - вещи, которые, как мне казалось, должны быть основополагающими в работе океанолога. Один из жизненных выводов, который я сделал для себя после первой экспедиции был такой: заниматься в науке нужно только тем, чем тебе интересно. Или не заниматься совсем.

Мы уже возвращались домой и были в нескольких сутках хода до Гибралтора. Однажды днем на горизонте появилось белое пятнопарусa, к нам подошла яхта. На ней вышла из строя дальняя радиосвязь и капитан лодки, используя ближнее радио, попросил радиста «Муссона» передать в Норфолк, штат Вирджиния, что с экипажем яхты Lydia все в порядке, и через неделю яхта планирует быть в Гибралтаре. Экипаж состоял из ОДНОГО человека. Я смотрел на него во все глаза. Коренастый бородатый мужчина в оранжевом непромокаемом костюме и перетянутыми крест на крест страховочными ремнями на груди. Я напомню, это был 1975 г. и считанные люди пересекли к этому времени океан в одиночку (не говоря уже о кругосветных путешествиях). Яхта Lydiaказалась скорлупкой по сравнению с нашим кораблем. То, что этот человек решился пойти один через океан на хрупкой и беззащитной лодке, казалось немыслимым, неправдоподобным и... потрясающим.

Проходим Гибралтар, входим в Средиземное море, берем курс на Неаполь. Средиземное море — это уже почти дом. Снова тепло, снова светит солнце, нет свинцовых туч и угнетающей качки. На душе становится веселее, и мы предвкушаем веселое время в Неаполе, где нам должны выплатить всю валюту (в Сеуте нам выдали какую-то мелочь, которой хватило только на сигареты и жвачку). Приходим в Неаполитанскую бухту, становимся на якорь, ждем разрешения на заход. Проходят сутки, заход в Неаполь нам отменяют; вместо него предлагают заход в порт Чевитавеккья — маленький курортный город в 40 минутах езды до Рима, фактически.

Любопытное совпадение. За несколько дней до захода в Неаполь нам показывали старый голливудский фильм «Римские каникулы» (на советских научных судах ежедневные просмотры кинофильмов в 9 вечера был такой же священный ритуал как и селедка на завтрак по понеделькам). «Римские каникулы» - один из моих любимых фильмов. Когда я смотрел его, то думал, вот было бы здорово поехать на экскурсию в Рим, и пройтись по местам, где разворачиваются события фильма. Реальность превзошла мои мечты: нам дали разрешение на заход в Чевитавеккью, и мы провели в Риме три дня.

Для меня это было, как открытие другой планеты. Зеленые холмы Рима, Колизей, акведуки, фонтан Треви. На Аппиевой дороге ощущалась тяжелая поступь римских когорт. С того далекого 1975 г. Рим для меня — особое место на земле.

Мы вернулись в Одессу 18 августа. Зоя встречала меня на том же причале. Неделю спустя, 25 августа мы с ней расписались в ЗАГСе Ленинского района Одессы и стали семьей.

Удивительно, но хуже всего из моих учебных лет в Одессе я запомнил последний, 5-й курс. Возможно, в силу его краткости (с сентября по декабрь), а возможно из-за того, что я решил, что с меня хватит непозволительной траты времени. Дипломную работу я написал в экспедиции — 20 страниц сплошных уравнений. Все что мне нужно было сделать для ее завершения, это добавить туда немного текста. Мы с Зоей сняли комнату на 10-й станции Большого Фонтана, и я устроился на полставки грузчиком в ближащий гастроном, чтобы поддерживать молодую семью на минимальном уровне достатка. Зоя возвращалась с лекций в 2 часа пополудни, заходила за мной в гастроном, и мы шли домой. Сердобольные тетки, продавщицы магазина, узнавшие, что я учусь на последнем курсе института и недавно женился, совали мне в карман то пачку сливочного масла, то пачку печенья, то несколько шоколадных конфет для Зои. Мы были счастливы в нашей комнате размером 6 кв. метром, и хозяйкой - буйной и шумной одесситкой тетей Лилей, которая время от времени по-матерински подкармливала нас то пирожками, то борщом. По вечерам я ездил в институт на кафедру (после 5-ти вечера освобождались пишущие машинки) и двумя пальцами отстукивал текст своей дипломной работы.

Осенью 1975 года Одесса была не по-южному вся в золоте осенней листвы (как-то вдруг и сразу). Красно-желтые платаны на Приморском бульваре, памятник Пушкину, усыпанный желтой листвой. В золото-багрянных красках был расписан мой любимый Французский бульвар. Я вдруг с грустью осознал, что мне скоро расставаться с Одессой.

По всем итоговым отметкам у меня выходил «красный» димплом, что давало мне возможность поступить в аспирантуру сразу же после окончания института. Но куда и к кому? Кафедра океанологии в нашем институте была в то время молодой и слабоватой. Поступать в аспирантуру в Институт Океанологии в Москве мне отсоветовали (там вроде как была целая очередь из желающих на несколько лет вперед). Из реальных мест оставался Гидрометеоцентр. У меня же, в силу моей нелюбви к прогнозам, идти туда желания не было.

Моя дипломная работа была чисто теоретической. Я дал ей название «Исследование одного нелинейного уравнения теории общей циркуляции океана». С высоты сегодняшних лет я не берусь утверждать, чего в этом названии было больше: присущей молодости самоуверенности, нахальства, или желания продемонстрировать всему миру какой я «особенный». Как бы то ни было, дипломная работа прошла на совете на на «ура», ее рекомендовали к публикации, чего я, слава Богу, не сделал. Пять лет спустя, уже защитив кандидатскую диссертацию, я снова прочел свою дипломную работу. Единственный результат этого прочтения — краска стыда на моем лице. Прости нам, Господи, нашу гордыню и самоуверенность молодости.

Севастополь

В сентябре 1976 г. я сдал вступительные экзамены и через два месяца приказом по Академии наук УССР был зачислен в аспирантуру Морского Гидрофизического Института. Научный руководитель - член-корреспондент АН УССР Л. В. Черкесов.

На 5-м курсе института во время работы над дипломом, мне в руки попала монография «Волновые процессы в несжимаемой жидкости» Л.В. Черкесова, заведуюшего отделом теории волн Морского Гидрофизического Института в Севастополе. Обилие интегралов в монографии несколько смутило, но, и с другой стороны, внушило уважение к автору. Вот так случайно (или не случайно!), попавшая мне в руки книга, познакомила меня с человеком, которого я в своей жизни ставлю на один уровень с родителями.

Я созвонился с Черкесовым и в начале мая 1976 г. приехал в Севастополь договариваться о поступлении в аспирантуру. Впечатление от города, оставшееся на всю жизнь: свежесть майского утра, удивительная чистота улиц, непередаваемый запах моря. Морской Гидрофизический Институт стоял (и стоит ныне) на мысе Хрустальном, в центре города. Встреча с Черкесовым была назначена на 10 утра. Мой поезд пришел в 7:00, и я успел пройтись по Большой Морской, побывать на Графской пристани, площади Нахимова, Приморском бульваре. История дышала у меня под ногами.

В 10 утра я постучал в кабинет Л. В. Черкесова на 4-м этаже здания. Меня встретил небольшого роста человек с пергаментным лицом и внимательно-умными глазами. Цветом лица он мне показался даже не старым, а древним. А ведь ему в тот год было 42.

Леонид Васильевич Черкесов был из тех людей, кто встречает по одежке. На мне был потертые джинсы, на плече висела итальянского происхождения сумка с бахромой по краям (суперстиль середины 70-х). Длина моих волос, как потом выяснилось, была вне всяких его стандартов мужской прически. Все это: и джинсовую потертость, и волосы, и, особенно, бахрому на сумке, он припоминал мне потом лет десять. Не помю как, но мы договорились об аспирантуре и о сдаче экзаменов в сентябре.

Очень непростые были наши отношения с Леонидом Васильевичем Черкесовым. Столкнулись два характера: его — зав. отделом, деспотичный, властный, подчиняющий своей воле, и мой — независимый, свободолюбивый, и часто, увы!, несдержанный. Столкновения эти были болезнены для нас обоих. Но неизмеримо много он дал мне и сделал для меня. Спасибо Вам, Леонид Васильевич, и светлая Вам память!

Первые несколько месяцев на новом месте я провел как свободный художник; искал, к чему бы себя приложить. Это было не в планах Черкесова; он давил на меня, заставляя работать в русле стратегии отдела, а именно, решать классические задачи теории волн. Меня от них тошнило. Они казались мне серыми, скучными, и, главное, не имеюшими никакого отношения к океану. Я просиживал дни в институтской библиотеке, листал американские и английские океанографические журналы, искал идею, за которую можно было ухватиться. Наконец, нашел. На глаза попалась статья Хогга об образовании системы двух вихрей над подводными горами при их обтекании морским течением (в дальнейшем эти вихри стали называться топографическими вихрями Хогга). Подумалось, а что будет, если набегающее течение имеет волновой (периодический) характер. Ведь в океане есть приливные течения с полусуточным и суточным периодами. Показал статью Черкесову, об'яснил идею. Он ее благословил (с видимым, надо сказать, облегчением; по-моему, он уже не знал, что со мной делать).

И началось....

Пространственные задачи волновой гидродинамики, уравнения «мелкой воды», численные методы решения задач математической физики, итерационные процессы и их сходимость (будь они неладны! сколько они отобрали у меня здоровья и нервов!), километровые распечатки программ на Фортране, бессоные ночи, выходные дни, оторванные от семьи и проведенные на БЭСМ-6 (советский суперкомпьютер тех времен). Одна статья за другой. Все новые и новые результаты требовали публикаций. Я, что называется, «нашел фишку». Полная одурь от работы. Чувство вины перед женой и недавно родившейся дочерью, что не уделяю им должного времени и внимания. Постепенное осознани того, что получаю знания, которые человечество до меня за всю его историю не знало! Это - потрясающее и трудно описываемое словами чувство, называемое моментом истины.

По-правде говоря, не знаю, как я выжил тогда. Думаю, только благодаря Зоиному бесконечному терпению и помощи родителей. Моя работа произвела впечатление на Черкесова. Он пообещал поговорить с директором института о квартире для меня вне очереди.

Результаты моей диссертации коротко сводилась к следующему. Был найден новый вид движений в океане — приливные внутренние волны, захваченные подводными горами. Волны вращались вокруг подводной горы по часовой стрелке в Северном полушарии, и против часовой стрелки— в Южном. Результаты были получены исключительно математическим моделированием; позже они были подтверждены мною экспериментами в океане.

Забавно. В точности те же задачи я увидел опубликованными в ведущем океанографическом журнале Америки «Journal of Physical Oceanography” 20 лет спустя после наших публикаций. Результаты подавались как новые и уникальные, и, разумеется, без всяких ссылок на наши работы. Это - один из примеров того, как в Америке делается наука. Авторы научных статей в американских журналах не затрудняют себя поисками и чтением иностранной литературы. Но это также было и следствием закрытости Советского Союза от всего мира. Если бы мы, как все нормальные западные ученые, имели возможность докладывать свои результаты на ежегодных научных конференциях, подобного не случилось бы никогда. В СССР мы такой возможности не имели. Результат: наши открытия «переоткрывались» в других странах десятилетия спустя.

Год я приводил полученые результаты в некое подобие порядка и писал текст диссертации. Еще год ждал своей очереди на защиту (у института был спущенный из Академии план: не более 3-х кандидатских и не более одной докторской диссертаций в год. Я был «незапланированным», поэтому ждал своей очереди целый год). В январе 81-го я защитился и стал на то время самым молодым (26 лет) кандидатом наук в Акадении Наук УССР. Продолжал им быть в течении шести месяцев; потом кто-то другой принял знамя из моих рук.

Итак, теория показывала, что над подводными горами в океане должны генерироаться вращающиеся с полусуточным периодом образования, затухающие с удалением от горы. Нужно было ставить натурный эксперимент. Мы обсудили его на неформальном семинаре в черкесовском кабинете в узком кругу: Черкесов, я, и Сережа Доценко, старший нучный сотрудник нашего отдела. Нашли на карте место для эксперимента - гора Ампер в Атлантическом океане, сразу по выходу из Гибралтарского пролива. Решили, как и в какой последовательности эксперимент будет проводиться. Через несколько дней Черкесов, взяв под мышку папку с предложениями, отправился к директору института просить судовое время для наших работ.

Здесь нужно сделать пояснение.

Наш отдел в МГИ назывался Отдел теории волн и был самым «теоретическим» из всех отделов института. Отдел занимался задачами волновой гидродинамики, имевшим, честно говоря, весьма отдаленное отношение к океану. Работа отдела держалася только на авторитете Черкесова, который был членом-корреспондентом и известным в Советском Союзе гидродинамиком. Однако на институтских ученных советах отдел время от времени критиковали за уклон в теорию и за пренебрежение к эксперименту.

Любая критика, как известно, имеет «критическую массу», после которой начинаются оргвыводы. Черкесов это понимал. Я думаю, именно поэтому он в 1976 г. решил взять в аспирантуру не выпускника мехмата университета (как это было его обычной практикой) а меня, океанолога, выпускника «практического» Гидромета.

Итак, Черкесов пошел к директору института просить судовое время для натурного эксперимента («натурный эксперимент» — эксперимент в геофизике, сравнимый по пространственным и временным масштабам с изучаемым природным явлением). Академик Борис Алексеевич Нелепо, директор МГИ, был приятно удивлен новыми планами отдела и пообещал дать десять суток на наши работы в предстоящем 26-м рейсе «Академика Вернадского» (для справки: сутки работы такого корабля как «Академик Вернадский» стоили $5,000, и, стало быть, мой 10-тидневный эксперимент стоил $50,000 - огромные деньги по тем временам).

У Морского Гидрофизического Института бы свой исследовательский флот, состоящий из пяти кораблей. Два из них, самые большие и известные: НИС «Академик Вернадский» и НИС «Михаил Ломоносов» (НИС — научно-исследовательское судно)

Флагманом флота был «Вернадский», но я начну с «Ломоносова», как старшего из братьев.

«Михаил Ломоносов» был не просто научно-исследовательский корабль, это была плавающая легенда. Корабль построили в ГДР в 50-х. Институт получил корабль в 1957 году. Интересная деталь: листовой метал для корпуса «Ломоносова» был получен утилизацией (переплавкой и последующей прокаткой) немецких танков второй мировой войны «Тигр» и «Пантера».

С именем этого корабля связано выдающееся, и одно из последних в 20-м веке географическое открытие. В 1959 г. в 5-м рейсе «Михаила Ломоносова» (начальник экспедиции С. Г. Богуславский) было открыто мощное подповерностное течение в экваториальной области Атлантического океана, которое получило имя Михаила Ломоносова.

В своей жизни я был в экспедициях на разных судах; в рейсах на «Михаиле Ломоносове» был дважды. К середине 80-х у корабля была славная 30-летняя история и устоявшиеся традиции. Скажу вам читатель, традиции на кораблях Академии Наук это святое дело. Это означает, что люди, участввовавшие в экспедициях, оставляли на корабле часть своей души. «Ломоносов» в смысле традиций был уникален. На корме «Ломоносова» была большая открытая плошадка, которая называлась «вертолетная палуба». Вертолеты там были только в изначальном проекте, в реальности их не помнили даже ветераны института. Но размеры площадки позволяли играть на ней в волейбол полными командами, т. е. шесть на шесть человек. Волейбольные баталии на «Ломоносове» после 5-ти вечера неизменно собирали всех свободных от работ и вахт сотрудников экспедиции. И трудно сказать, что было интереснее: участвовать в игре или находиться среди зрителей, где коментарии неизменно вызывали взрывы хохота.

У этой площадки была еще одна важная роль. На ней, когда позволяла погода, праздновали красные даты.

Я вспоминаю великолепие тропической ночи, луну в пол-неба и серебристую дорожку от нее на поверхости океана. Мы — в тысячах миль от Севастополя, от дома, от родных. Праздник. На вертолетной палубе ставятся столы в виде буквы «П», накрываются хрустящими белыми скатертями. Вся экспедиция садится за эти столы за общим праздничным ужином. Небывалое единение людей происходило в такие вечера, единение душ и помыслов. Концерт ансамбля «Поющие кнехты» (кнехт — литая чугунная тумба на причале для швартовки корабля). Традиционый вечер художественной самодеятельности. Не знаю я другого места, где бы все это делалось столь искренне и с такой душой, как это было на «Ломоносове».

Если меня спросят, что по-настоящему светлого было в моей жизни, я оглашу свой недлинный список, один из пунктов которого — праздничные ужины посредине океана на вертолетной площадке «Михаила Ломоносова».

Тем горше говорить о бесславной кончине этого великого корабля. В конце 90х, дирекция Морского Гидрофизического института списала корабль и продала его Индии по цене металлолома («на иголки», как говорят моряки). Сделка была осуществлена скрытно. «Ломоносов» дошел своим ходом до Индии, а там ему было приказано выброситься на берег. Все было устроено максимально подло. Ветеранам института, которые прошли с кораблем тысячи миль в экспедициях, для которых корабль был вторым домом, им даже не сообщили о предстоящей сделке, не дали возможности проститься с кораблем. Два человека, на совести которых такая смерть «Ломоносова»: тогдашний директор МГИ Еремеев и его заместитель Иванов. К ним все вопросы.

«Академик Вернадский», как я уже сказал, был флагманом. Причем двойным: флагманом научного флота Акдемии Наук Украины и флагманом Морского Гидрофизического института. Благодаря первому флагманству, в экспедициях «Вернадского» могли принимать участие (и принимали) люди из Киева, очень далекие от океанологии, но очень близкие к членам Академии Наук Украины. На наших кораблях зарплата платилась валютой и заходили мы в Карибские страны, Европу, обе Америки. По советским временам это была синекура. Я помню как меня выводили из себя эти назначения. Нужный мне человек не мог пойти в рейс, потому что его место в моем (!) отряде было отдано какому-нибудь сыну вице-президента АН УССР. Надо сказать, что, в основном, это были приятные и неконфликтные люди. Но у меня была программа исследований, которая требовала участия профессионалов, а не приятных во всех отношениях людей. Конфликты на этой почве принесли мне «славу» резкого и несговорчивого человека.

Кстати, подобная ситуация была не только в Академии наук Украины. В Москве, в союзной Академии наук, происходило ровно то же самое с экспедициями на кораблях Института Океанологии АН СССР.

Но вернемся к «Вернадскому».

«Мощь и красота» - вот два эпитета, наиболее полно подходящие к этому кораблю.

Корабль, как и «Ломоносов», был построен в Германской Демократической Рспублике и спущен на воду в 1968 г. В Советском Союзе, кстати, была целая серия научно-исследовательских кораблей «академиков»: Курчатов, Келдыш, Иоффе, Вавилов. «Вернадский» был один из первых в этой серии. Это был корабль-денди, корабль-джентльмен. Зеркала и ковры на верхних палубах, конференц-зал для заседаний, большая кают-компания. В любых условиях, была ли это экспедиция, или стоянка дома, корабль содержался в исключительном порядке и чистоте. Допустить появление пятна ржавчины где-то на «Вернадском» было немыслимым кощунством. У корабля менялись капитаны (в отличии от «Михаила Ломоносова»), но традиции высокой морской культуры оставались неизменными. Большим преимуществом «Вернадского» было наличие двух машин (два дизеля по 4000 л.с.) и, соответственно, двух гребных винтов (у «Ломоносова» - один). Это давало преимущество в скоростиа и маневрировании. Будучи больше по размерам и водоизмещению, «Вернадский» был более маневренным на воде, более проворным.

Начиная с 26-го рейса «Вернадского» в 1982 г. и по 1987 г. я провел три натурных эксперимента в районах подводных гор в Атлантическом и Индийском океанах. Все их результаты опубликованы. Грустно то, что перелом в судьбе страны в начале 90-х сделал мою работу и ее результаты никому не нужными, а затраты на нее — деньгами выброшенными на ветер.

В середине 80-х началась перестройка. БОльшая часть научной интеллигенции Севастополя (я говорю о двух академических институтах) ее однозначно приветствовала. Мы все участвовали в заграничных экспедициях, наши корабли заходили в порты Европы и обеих Америк. Мы встречались там с коллегами из университетов и видели разницу в их уровне жизни и нашем. Что-то было не ладно в «датском королевстве». Поэтому Горбачев и его первые годы у власти ассоциировался у нас с началом позитивных перемен в стране.

К концу 80-х стало крепнуть ощущение, что мы идем не туда. Горбачев, дав народу гластность, не был готов к решительным переменам в экономике, оттягивал принятие принципиально важных решений и, тем самым, лишь усугублял ситуацию в стране. Потом наступил 1991 год. Путч, Форос, очередная революция в России. Встреча в Беловежской Пуще подвела итог Советскому Союзу. Украина стала независимой. Крым и Севастополь перестали быть частью России. Такой развязки нельзя было представить даже в дурном сне.

Резко снизилось финансирование науки. Океанография — наука дорогая. У независимой Украины и близко не было таких денег, какие были у Советского Союза. О сборе данных в экспедициях, как основе океанографии, пришлось забыть. Зарплаты стали выдаваться раз в 2-3 месяца ерзацем денег под названием «купоны». Я, будучи ведущим научным сотрудником института, не мог прокормить семью. У меня было два варианта: или уходить из науки в бизнес или искать работу на Западе. В начале 90-х эта альтернатива стояла перед сотнями ученых из бывшего Советского Союза. И каждый делал свой выбор. На этот счет есть замечательное стихотворение Юрия Левитанского:

Каждый выбирает для себя

Женщину, религию, дорогу

Дьяволу служить или пророку

Каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе

Слово для любви и для молитвы

Шпагу для дуэли, меч для битвы

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе

Щит и латы, посох и заплаты

Меру окончательной расплаты

Каждый выбирает для себя.

Madison

В 1995 г. я подписал контракт на 3-х годичную работу в Центре Исследования Атмосферы и Окена при Университете Висконсина в Мэдисоне. Мой друг Сергей Пионтковский, работая в Великобритании, случайно увидел в интернете объявление о вакансии и прислал его мне. Я послал в Мэдисон свои бумаги и был принят без собеседования. До этого я в течение 4-х лет безуспешно пытался .найти работу в Европе или Америке, и Сергей знал о моих поисках. Дома на семейном совете мы решили, что сначала я поеду один, а Зоя с дочерью Олей приедут спустя восемь месяцев (Оля училась на 3-м курсе университета и мы хотели чтобы она этот курс закончила).

У меня началась вторая жизнь.

Я прилетел из Киева в Чикаго ночью 5 декабра 1995 г. В Севастополе, откуда я три дня назад уезжал было 10 градусов тепла. В Киеве было похолоднее, около нуля. Когда я прилетел в Чикаго, там было -26. Я, честно, не ожидал такой погоды от Америки! Впрочем, шок от погоды был сглажен аэропортом Охара. Я побывал во многих странах, но ничего подобного прежде не видел. Грандиозное сооружение, в котором чувствуешь себя затерянным («небоскребы, небоскребы, а я маленький такой...»). В последующие годы я неоднократно приезжал в Чикаго (там сейчас живет дочь Оля) и по сравнению с другими аэропортами Америки, такими как Атланта, Лос Анжелес, Лас Вегас, аэропорт Охара кажется мне сейчас старым, тесным, и несовременным. Но в 1995-м я впервые столкнулся с американскими масштабами и, надо сказать, они произвели сильное впечатление.

Штат Висконсин, куда я направлялся — один из фермерский штатов Среднего Запада. Летом здесь преобладают мягкие пейзажи. Невысокие холмы, зеленые рощицы, на горизонте маячат силосные башни ферм. Зимой все покрыто снегом. Зима довольно холодная и длится от четырех до шести месяцев. Столица Висконсина город Мэдисон выглядел провинциально. Единственное его украшение, это Университет, который занимает всю центральную часть города. Здания величественны и мрачноваты. Выделялось в лучшую сторону самое молодое из них — Центр исследований атмосферы и океана, место моей будущей работы. На следующий день после приезда я пришел туда завершить все формальные процедуры моего трудоустройства.

Первое препятствие — язык. В Севастополе мы с Зоей прошли несколько курсов английского, я достаточно бегло читал. Я полагал, что язык знаю. Увы, я ошибался. Никто не понимал меня и я никого не понимал. Языковые проблемы, одиночество, холодная даже для Висконсина зима - первые месяцы в Америки были тяжелые. Кое-как я дотянул до августа 1996, когда в Мэдисон приехали Зоя с Олей. Оля поступила на 4-й курс университета, Зоя нашла работу и жизнь пошла веселее.

Годы жизни в Висконсине не были ни легкими, ни спокойными. Новая страна, новые люди, новая работа. Стрессовые ситуации, связанные прежде всего с получением грин карты; я в первый раз столкнулся с американской правовой системой и ее представителями — адвокатами. После 25 лет жизни в Америке я пребываю в твердой уверенности: значительная их часть — это малокомпетентные и безпринципные люди, единственная и исключительная цель которых -деньги. Как бы там ни было, Висконсин и Мэдисон остались в памяти как первое место жизни в Америке, как малая родина, и вспоминаются сейчас с теплотой.

Pasadena

В 2000 г. я, наконец, получил зеленую карту,а стало быть, и возможность выбирать работу, там где захочу. Увидел в интернете открытую вакансию океанографа-исследователя в JPL (Jet Propulsion Laboratory, Лаборатория Реактивного Движения), послал туда свое резюме и был приглашен на собеседование.

Калифорния — это бешенный ритм жизни, это хайвеи в центре Лос Анжелеса с восьмью полосами движения в одном направлении и восмью полосами в обратном (и все 16 полос заняты в часы пик). Это небоскребы даунтауна и бедные кварталы буквально в миле от него. Это Голливуд с его фальшивой позолотой, но это и университеты с высшими мировыми рейтингами, такие как Калифорнийский Технологический Институт и Университет Калифорнии Лос Анжелеса. А на севере, ближе к Сан Франциско, лежит знаменитая Силиконовая Долина, университеты Стенфорд и Беркли, лаборатория Лос Аламос (там была создана первая атомная бомба). Понимаешь, что всего этого не было всего лишь полторы сотни лет назад. Сколько же нужно было человеку приложить сил и энергии, чтобы за 150 лет создать на пустом месте такую мощь и красоту!

Калифорния стоит особняком среди 50-ти штатов Америки. На ее флаге написано «Republic of California”. Я перевожу это так: «Ребята, пока нам выгодно, мы с вами, мы - в составе Америки, но если захотим, мы можем стать и республикой». Угроза-не-угроза, но имеет под собой почву: если бы Калифорния с ее 35-ю миллионами жителей стала отдельным государством, это была бы 6-я экономика мира (на момент создания этой книги).

JPL- один из пяти исследовательских центров НАСА и, наверное, один из самых известных. Программа исследования Марса и все марсоходы — это одно из основных и самых успешных направлений работы JPL. В Америке слово «лаборатория» применима к коллективу из нескольких человек, и к такому гиганту, как JPL, где в начале «нулевых» работало пять тысяч человек. JPL располагается в горной долине, в нескольких милях к северо-востоку от Пасадены. Сейчас это целый город, отделенный от остального мира довольно высокой стеной с часто установленными телекамерами. О величине «города-лаборатории» свидетельствует тот факт, что в нем существует автобусный маршрут.

Пасадена когда-то была отдельным городом, сейчас это - часть большого Лос Анжелеса. Она меня очаровала. Величественное старое здание городского совета, городская библиотека по соседству, в здании которой сохранился дух 20-х годов, шумный Колорадо бульвар, уютная Грин стрит с ее ресторанами и барами. Пасадена на десять лет жизни стала моим другом — свидетелем моих успехов и разочарований. Ирландский бар Lucky Baldwin's Pub все эти годы был моим прибежищем после изматываюшего 10-12ти часового рабочего дня, а его хозяин, язвительный ирландец Стюарт — моим приятелем и собеседником.

ВJPL был небольшой отдел океанографии, где люди, в основном, пытались влить терабайты данных, поступающих с океанографических спутников, в математические модели Мирового океана. В первый же день я познакомился с Ромой Глазманом, бывшим ленинградцем, выпускником Ленинградского Гидромета, уехавшим в Америку в конце 70-х на пике еврейской эмиграции. Рома работал здесь уже 20 лет и считался старожилом. Он был рад русскому человеку и мы сразу же договорились сходить куда-нибудь вечером, попить пива и пообщаться.

Меня включили в группу некого Ий Чао, человека китайского происхождения, специализирующегося на численных моделях динамики океана. Моя задача была следующая. Я должен был освоить одну из математическох моделей Мирового океана, и затем адаптировать ее к поступающим от спутников данным измерений уровня океана.

Год я «гонял» модель на суперкомпьютере, пытаясь понять пределы ее применимости к усвоению спутниковых данных. Вскоре я понял, то, чем я занимаюсь, не мое. Работа на 90% состояла из разработки кода, т. е. была чисто програмистской. Непонятно, зачем для нее требовался человек с океанографическим образованием

В течение этого времени мы с Ромой, сидя по вечерам у него дома и попивая пиво, не раз обсуждали мою ситуацию. В один из таких вечеров, я рассказал ему о своей идее добывать электричество из океанских течений.

Идея была совершенно проста и не выходила за рамки школьного курса физики. Поскольку в морской воде растворена соль, морская вода является проводником электрического тока. В морской воде существуют свободные положительные и отрицательные ионы (частицы, несущие электрические заряды). Когда мощное океанское течение как, например, Гольфстрим, пересекает линии магнитного поля Земли, внутри водной толщи возникает сила толкающие положительные заряды в одну сторону (к левой стороне течения), и отрицательные заряды — в противоположную, к правой. В результате образуется разность электрического потенциала. Она невелика. Для Гольфстрима эта разность составляет 1.5 вольта, т. е. величиной не более напряжения у маленькой батарейки.

Но! Если поместить проводяшие гибкие электроды параллельно оси течения, на его левой и правой сторонах, то такие электроды могут аккумулировать электрические заряды в морской воде: отрицательные на одном электроде и положительные на другом. Электрический ток, создаваемый этими электродами (он пропорционален их площади), может достигать десятки и сотни тысяч ампер.

Рому заинтересовала физика явления; к практическому же ее воплощению он отнесся скептически. Через несколько дней он заглянул ко мне в офис с видом человека познавшего истину. Состоялся следующий диалог.

Рома: Итак, что мы имеем? Имеем мы горизонтальную разность потенциала на границах течения?

Я: Имеем.

Рома: Но электрические заряды не могут накапливаться до бесконечности, значит где-то должен быть компенсационный ток .

Я: Есть такой ток (компенсационный поток заряженных частиц происходит в морском седименте, верхних отложениях на морском дне, которые, как и морская вода, являются электрическим проводником.

Рома: Но, если есть компенсационный электрический ток, то он должен генерировать магнитное поле.

Не согласится с Ромой было трудно; все учебники физики говорят об этом.

Рома посмотрел на меня торжествующе: Так знай же, юноша (Рома был на семь лет старше), если это магнитное поле настолько сильно, что его можно измерить с околоземной орбиты, то мы с тобою находимся у истоков нового способа измерения океанских течений со спутника.

Я засомневался: А если магнитное поле не настолько сильно?

Вот это мы и проверим, не сдавался Рома.

Таким вот образом, моя мысль добывать электричество из морской воды трансформировалась в идею измерять морские течения со спутников, используя магнитное поле, которое эти же течения генерируют. Мы решили построить математическую модель двух электропроводящих слоев: океана и донного седимента в которых циркулирует электрический ток, и магнитного поля, которое этот ток генерирует. Идея принесла нам с Ромой первые деньги от NASA, наш первый совместный грант.

Работали очень интенсивно. На мне лежали выбор численного метода решения, все програмирование и первичный анализ результатов. Концентрация на задаче была предельной. В каком-то виде повторились годы аспирантуры. Наверное, кроме как абсолютно погрузившись в проблему, я не могу делать работу, которая меня интересует. В 9 часов вечера (рабочий день заканчивался в 5) я вставал из-за компьютера, и, идя к запаркованной машине, натурально шатался от усталости. Хотелось малого: никого не видеть, ни с кем не разговарить, посидеть в темном углу бара со стаканом пива.

Наш с Ромой творческий дуэт оказался исключительно плодотворным. Мы, что называется, нашли друг друга. Впервые за семь лет моей работы в Америке появился человек, с которым можно было всесторонне обсудить и разложить на состовляющие физическую сторону проблемы и наметить математические пути ее решения. Рома был всегда критично настроен к полученным результатам; мы обсуждали их часами, проверяли и перепроверяли их по несколько раз. Важную роль играл тот факт, что все обсуждения шли на русском языке; для меня это было более привычно и более комфортно.

Через полгода мы написали большую статью и отослали ее в Journal of Geophysical Research. Через пару месяцев она вернулась с разгромными рецензиями. Рецензенты не хотели верить, что магнитное поле, генерируемое океаном, может иметь такие большие величины. Один из рецензентов («главный» американский специалист по вопросу) прочел только аннотацию к статье и заявил, что все наши результаты - фикция.

Через три месяца мы послали обновленный вариант статьи (я света белого не видел в эти три месяца). Теперь отрицательной была только одна рецензия из трех. Наконец, еще через три месяца статью приняли в печать. По этому поводу мы с Ромой устроили праздник и крепко выпили.

Это была самая трудная статья в моей жизни. Ни у Ромы, ни у меня до этого времени статьи в журналы не проходили так болезненно и мучительно, как эта. Ни у него, ни у меня замечания рецензентов не были (в своем большинстве) так абсурдны и невежественны, как по поводу этой работы.

Однако, все это было позади.

Публикация открывала перед нами широкие перспективы. Следующим шагом нужно было отыскать океанский сигнал в уже имеющихся спутниковых измерениях магнитного поля земли и связать этот сигнал с изменчивостью течений в океане. Если это удастся, следующим этапом можно было бы планировать новый спутник, узко специализирующийся на измерении магнитного поля генерируемого океаном. И затем использовать его измерения для расчета океанских течений. Мы подали заявку в NASA на 300-тысячный грант и получили его. И вдруг Рома заболел. И через полгода рак унес из жизни Рому Глазмана, моего коллегу и верного товарища.

В моей жизни это была первая невосполнимая потеря. Ни с кем мне не работалось так хорошо как с Ромой, ни с кем нельзя было так славно поговорить о книгах Довлатова и Веллера, спеть под гитару песню Юлия Кима или Булата Окуджавы. Часть моей души ушла вместе с ним.

Господь! Ты - один, несмотря на наши разные пути верования в Тебя. Упокой же моего друга, Рому Глазмана, физика и поэта, праведника и грешника! Мир его душе, мир его праху.

Годы работы в NASA были насыщенными и результативными. В плане науки это был один из самых счастливых отрезков моей жизни. Но, как и все, счастливое время рано или поздно заканчивается. Администрация президента Обамы решила изменить приоритеты NASA. Повышенное внимание теперь стало уделяться дальнему космосу: Марсу, Луне, Венере; финансирование программ ближнего космоса (куда входила и моя программа) стало сокращаться. Пострадала не только моя работа, пострадали десятки тем (и сотни людей на них). Это Америка. Бессмысленно обижаться на нее, когда финансирование науки не соответствыет твоим планам и желаниям, а еще раз менять по этой причине страну проживания на другую, как я это сделал в 95-м, было бы уже глупо.

Долгие годы меня занимали различия в подходах в финансировании науки в СССР и в США. Думал об этом бесчисленное число раз. И после всех размышлений, я так и не пришел к однозначному выводу, какой из двух подходов более эффективен. Сильные стороны были как в советской системе, так и в американской. Американская система грантов более жесткая и более требовательная. Она дисциплинирует и заставляет работать. Однако, если у тебя не прошла заявка на очередной грант, ты остаешься без зарплаты и дальше непонятно что тебе делать. Советская система фиксированых зарплат в науке была более гуманной, более открыта для свободного творчества, для новых идей. Если ты хотел работать и работал, к тебе постепенно приходили научные степени, звания, высокая зарплата. Слабой стороной советского подхода было невозможность (в силу трудового законодательства) избавиться от балласта - людей, которые практически ничего не делали, кроме как «гоняли» чаи, которых устраивали их маленькие зарплаты, и которых было немало в любом академическом институте. Я эту слабую сторону ощутил на себе и на своей работе в полной мере.

В 2013 г. я опубликовал свою последняя статью и решил, что я достаточно поработал в своей жизни. До пенсии было еще далеко, но пенсия в Америке — это не то, что пенсия в России. В Америке ты можешь уйти на пенсию в любое время; вопрос лишь в том, будет ли ее хватать на безбедную жизнь. К счастью, я проработал в NASA более десяти лет; а 10 лет - это минимальный срок чтобы получать пенсию от NASA. Я подумал, что сейчас правильное время, чтобы перевернуть очередную страницу своей жизни.

Anaheim

Город Анахайм известен тем, что в 1955г. Уолт Дисней приобрел там участок земли и построил парк для детских развлечений, известный сейчас как Диснейлэнд. Я купил в Анахайме дом и начал обрастать новыми знакомыми и друзьями.

Мне было скучно сидеть без дела и я стал думать чем бы себя занять.

В августе 2015 г. я делал свой обычный воскресный велопробег от моего дома до океана. Велосипедная дорожка пролегала вдоль реки Санта Ана Ривер и проходила через окраины городка Коста Меса. В тот день я слегка изменил маршрут и поехал через город, в надежде выпить кофе в первом попавшемся Старбаксе. От'ехав четверть мили от своего обычного пути, я увидел огороженную площадку для «сухого» хранения лодок. Ворота были открыты настежь и я решил посмотреть, что здесь интересного. Первое что я увидел, был стоящий под навесом корпус большой яхты. Лодка не то что бы выглядела заброшенной, а какой-то неживой. Из краткого визуального обследования, я пришел к выводу, что, судя по девственной чистоте днища, яхта никогда не была на воде. Корпус лодки имел линии яхт постройки 70-х годов и был явно сделан профессионально, однако на палубе не было никакого штатного оборудования. Тип корпуса, отсутствие оборудования, и примерный возраст указывали на возможный «kit project».

Здесь необходимо пояснение.

В 60-х годах американский средний класс вдруг понял, что, кроме дома и двух машин, уровень жизни позволяет семье купить яхту или катер. Как результат, в Америке начался бум малого судостроения, пик которого пришелся на 70-е годы.

Сразу же началась жесткая конкуренция и охота за покупателем. Одна из уловок заключалась в следующем. Компании, строящие малые суда, выпускали так называемые «kit-project». Это был пустой как ореховая скорлупа стеклопластиковый корпус яхты с установленным внутри двигателем. Все остальное (80% от всей работы) должен был сделать покупатель своими руками. Цена «kit-project»была в 2-3 раза ниже цены полностью готовой лодки. Наживка в духе Америки. Людей прельщала доступная цена на их мечту. О реальных затратах на доводку яхт (годы и десятки тысяч долларов) задумывались немногие.

Лодка, которую я увидел в Коста Мессе была как раз из этого разряда. Узнать имя и телефон владельца не составило труда. Некто Боб Вильямсон, 72-х лет, бывший пилот военной транспортной авиации. Позвонил ему и договорился о встрече. Небольшого роста, сухой, очень нервный. Да, лодка приобретена как «kit-project” в 1976 г. (я в этом году закончил институт!). Да, в настоящее время он подумает о ее продаже в виду финансовых проблем (как потом выяснилось - очередной женитьбы). Нет, он еще не выставлял ее на маркет. Посмотреть лодку внутри? Никаких проблем.

Яхту в 70-х годах выпускала компания Alajuela (читаетсяалавейла). Лодка отосилась к одному из самых удачных проектов среди яхт длиной до 40 футов (12 м). В книге «Best Boats to Build or Buy» (Ferenc Mate, 1982)ей посвящена глава, где отмечаются ее исключительные мореходные качества.

В течение 38-ми лет яхта простояла на стапеле. Состояние корпуса было первозданным во многом благодаря построенному Бобом навесу, защищавшим лодку от калифорнийского солнца.

Через месяц яхта стала моей.

Цена на которой мы сошлись была просто смехотворной для лодки такого класса. Бобу, по-видимому, действительно нужны были наличные деньги. Однако, несмотря на удачную покупку, для меня вся эта история имела грустный оттенок: мечта Боба, растянувшаяся почти na40 лет и так и не свершившаяся.

Итог 38-летнего владения лодки Бобом был следующим: он начинал, что нужно было сделать, но терпения (или интереса) у него хватало примерно на 50% работы. Скоро ему надоедало то, что он делал, и спустя год-полтора отдыха, он принимался делать что-то другое. Нужно сказать, что плата за место на «сухой» стоянке для такой яхты была $450 в месяц, за 38 лет это давало цифру 205 тысяч долларов. Двести тысяч долларов было уплачено только за место, где стояла лодка! Если бы Боб купил в 1976 году полностью экипированную и готовую для плавания «Алавейлу», она бы ему обошлась в 3 раза дешевле.

Итак, что мне престояло сделать?

Во-первых, завершить внутренюю отделку. Надо отдать должное Бобу, спальня, туалет и коридорчик между салоном и спальней были отделаны высококачественным тиком с исключительной тщательностью. Нужно было продолжить в том же ключе отделывать центральную часть лодки: главный салон, кухню, штурманское отделение. Нужно было с нуля сделать всю электропроводку и механическую часть (гребной вал, дейдвуд, винт, и пр.), реанимировать спавший 38 лет дизель, уставить дизель-генератор, поставить дополнительный топливный бак, установить все палубное оборудование, покрасить корпус, купить и поставить мачту, заказать паруса, сделать стоячий такелаж. Дел было невпровот. Я отдавал себе отчет, что вся работа по достройке лодки займет не менее двух лет, поэтому терять время было нельзя.

Решил вначале сделать те работы, которые бы позволили поставить яхту на воду, а внутренности доделывать уже на плаву.

Началась ежедневная (в прямом смысле этого слова, практически без выходных) работа. Первое время, приезжая вечером домой, я просто валился с ног от усталости; последний раз я так интенсивно работал физически в стройотряде 40 лет назад. Но вскоре я втянулся в работу и научился соразмерять свои возможности с необходимостью.

Яхта получилась красивой. Классический профиль: бушприт, два стакселя, удлиненная рубка, «проседание» палубы в центре корпуса. В августе 2016 г. я спустил лодку на воду. Перед этим, как водится, разбили о металический киль бутылку шампанского и нарекли яхту POLARIS(Полярная Звезда). Вторым шагом поставили мачту и раскрепили все ванты. Мне помогали двое моих русских друзей. С этого времени начинается отсчет моих плаваний.

Вначале я выходил в океан с друзьями, потом стал выходить один. Я стал oтноситья к яхте как к живому существу. Знал визуально или на ощупь каждый винт, гайку, провод. Научился по скрипу мачты и корпуса различать правильно ли работают паруса, правильно ли настроен на ветер авторулевой. Научился просыпаться за минуту до того как заполощет грот или стаксель. Научился слушать работающий двигатель и понимать оттенки этого звука. Постепенно пришло чувство единения с яхтой. Мы составляли с ней одно целое. Мне нравилось ощущение взаимопонимания между мной и ею, нравилось, с каким удовольствием она отзывалась на мои правильные действия, и как ее приводили в замешательство мои ошибки.

«В сущности, искуство власти над судами более прекрасно, чем искуство власти над людьми. И как все прекрасные искуства, оно должно опираться на принципиальную и постоянную искренность.” (Джозеф Конрад)

Мне рассказали эту историю лет двадцать назад. Не помню имен людей в ней, не ручаюсь за детали, да они, в сущности, и не важны.

Была об'явлена многодневная парусная гонка одиночек (single-hand race). Гонка состояла из нескольких этапов и пролегала по строго оговоренному маршруту. Был установлен весьма приличный приз за первое место. Подали заявки несколько десятков яхтсменов, включая одного человека, бизнесмена, у которого дела в последнее время шли из рук вон плохо, и, который надеялся, выиграв гонку и получив приз, поправить свое финансовое положение. Этот человек финишировал первым, хотя по всем об'ективным показателям он не должен был победить. Через несколько дней обнаружилось, что на одном из этапов он «срезал угол» - укоротил дистанцию на десяток миль, благодаря чему и финишировал первым. Об обмане было официально об'явлено. Человек, пришедший первым, заперся в каюте своей яхты, написал покаянное письмо, попросил прощения у семьи, и выстрелил себе в висок.

На этом история не заканчивается.

А заканчивается она тем, что яхтсмен, который в действительности выиграл гонку, будучи сам человеком небогатым, отдал полученный приз семье умершего.

Temecula

В России подрастала моя младшая дочь Стася и пришло время думать о ее образовании. У Стаси двойное гражданство — американское и российское. Решили, что два последних класса школы она закончит в Америке и потом поступит в один из университетов Калифорнии. Нужно было искать для нее хорошую школу. Во многих штатах Америки, в том числе и в Калифорнии, за каждой школой закреплен определенный дистрикт (жилой район). Правила строгие: в данной конкретной школе могут учится дети живущие только в этом дистрикте и не могут учиться дети из других школьных дистриктов (здесь я говорю о государственных школах; в частных школах свои правила). Поэтому в Америке нередки случаи, когда родители специально покупают дома в дистриктах школ с высоким рейтингом. Рейтинг 9 или 8 (из 10) считается очень хорошим, рейтинг 10 имеют, как правило, лишь несколько школ в штате. Я поискал в интернете и обнаружил школу с рейтингом 10 в небольшом городе Темекьюла в 60 милях от Анахайма. Школа находилась в первой десятке школ Калифорнии. Про Темекьюлу я знал лишь то, что в течение несколько лет русская диаспора южной Калифорнии устраивала там ежегодные слеты бардовской песни. С'здил в Темекьюлу, посмотрел школу. Она произвела сильное впечатление. Построенная несколько лет назад, она представляет собой комплекс из нескольких учебных корпусов, спортивного зала, двух открытых бассейнов, восьми тенисных кортов, полей для бейсбола и футбола. Размышлял недолго: продал свой дом в Анахайме и купил дом в Темекьюле в дистрикте этой школы.

Темекьюла расположена в 90 милях к юго-востоку от Лос Анжелеса. Будучи ближе к Сан Диего (50 миль), она является самым удаленным от ЛА городом, входящим в мегаполис Большой Лос Анжелес. Слово Темекьюла переводится с местного индейского наречия как «место, где солнце выходит из тумана». И это действительно так. Влажный и теплый океанский воздух встречается здесь с холодным горным; к утру все горы вокруг покрыты туманом, который солнце разгоняет к полудню.

Темекьюла — это калифорнийская Тоскана. Город относительно нестарый, очень ухоженый, весь в цветах. Одноэтажная Америка. Свечки-кипарисы вдоль дорог, разбросанные тут и там живописные холмы с белыми поместьями на вершинах и виноградниками на склонах. Более сорока винодельческих хозяйств в округе, и каких хозяйств! Лучшего шардоне я не пробовал нигде. Разнообразием и качеством вин Темекьюла привлекает туристов и не только из других штатов. Я встречал здесь людей из таких «винных» стран как Испания и Италия и многие говорили что соотношение качество вина к его цене здесь выше чем у них дома. Говоря проще, вино схожего качества здесь стоит дешевле.

В каждом винном хозяйстве есть дегустационный зал. За $20-$30 можно попробовать 5-6 вин и переезжать дегустировать вина в соседнюю винарню. Здесь самое главное вовремя остановиться - уж больно хороши вина!

В Темекьюле много гольф клубов. По числу гольф клубов на 10,000 населения, думаю, Темекьюла где-то в первой десятке городов Америки. У меня сложилось впечатление, что днем жители города играют в гольф, а вечером дегустируют вина.

Темекьюла расположена в долине с тем же названием(Temecula Valley), долина окруженна горами. География определяет местный климат. Днем здесь может быть жарко (в августе - до 40 градусов), по ночам, благодаря горам, прохладно и даже холодно; в 4 утра выпадает обильная роса. Такой климат идеален для выращивания винограда. Но этот же микроклимат способствует тому, что Темекьюла буквально утопает в цветах и вечнозеленых деревьях. Есть деревья, которые цветут по 2-3 месяца в году. Бугенвилия и розы цветут круглый год. Снег в Темекьюле выпал лишь однажды, в 1989 г. и пролежал на земле целых два часа.

Опять же в силу геoграфии, для долины Темекьюла характерно отсутствия ветра до полудня. Это способствовало развитию здесь воздухоплавания. Ранним утром в небе можно увидеть до полутора десятков разноцветных воздушных шаров.

Еще в Темекьюле находится казино Печанга, которое по красоте и посещаемости соперничает с лучшими казино Лас Вегаса. При Печанге есть несколько ресторанов с хорошей европейской кухней.

Темекьюла - этo кусочек рая на земле, который я, наконец, нашел после всех своих странствий. Ну что ж, не самое плохое место, чтобы провести остаток дней! Как говорил один из героев фильма «Белое солнце пустыни»: «Хороший дом, хорошая жена... Что еще надо человеку, чтобы встретить старость?».Наверное, это так.

А теперь, читатель, в качестве последнего аккорда -

Притча о пасечнике

Один человек прожил долгую жизнь и всю свою жизнь, сколько себя помнил, он занимался пчелами. Он любил пчел и знал о них все, что только можно знать. И вот пришло время ему умирать. Собралась вокруг него вся его многочисленная родня. Последний раз пришел он в сознание, обвел всех взглядом, и говорит: «Я прожил долгую жизнь и знаете, что я вам скажу?: в этой жизни все было мелочью по-сравнению с пчелами».

Помолчал минуту и добавил: «Да и пчелы тоже мелочь».

На этой оптимистичной ноте я заканчиваю свои заметки. Спасибо, читатель, что одолели их. Удачи вам.

Темекьюла, Калифорния

Июнь, 2022 г.