О чем они тоскуют?

Глава 1

***

Покинутый всеми, в бредовой полудреме мучается он, ощущая под собой лишь безжалостную земную твердь. Его время прошло, и сам он словно бы канул в чарующе жуткую и вместе с тем непостижимо прекрасную Лету… – увы, так и не обретя покоя в ее полных забвения глубинах. Это был бы хороший итог, но этого не случилось. И все, что ему остается, так это мириться с беспощадной судьбой.

Но как такое возможно?! Реально ли это, если изо дня в день он обречен снова и снова вслушиваться в крики чаек, вольготно парящих в небесах; обречен с жадностью ловить дуновения ветра, что приносят с собой запах соли и свежести; обречен впитывать это до боли знакомое благоухание жизни, величия и свободы, коими он некогда обладал – давным-давно, когда золотистые лучи солнца отражались на его полированном корпусе… Даже теперь он чувствует этот волнующий аромат, с упоением внимая звукам моря, что перешептывается с ветром так же, как перешептывалось с ним много лет назад, когда он, сияющий от гордости, бороздил бескрайние водные просторы.

В те счастливые деньки он был властелином, и стихия безропотно ему подчинялась.

Увы, те счастливые деньки давно прошли. Сам же он и вовсе никому не нужен. Если только пронырливым чайкам, вьющим на его палубах гнезда, да равнодушному солнцу, безмятежно освещающему некогда блестящие, а ныне изъеденные ржавчиной и заросшие водорослями борта.

А ведь в его трюмах и многочисленных каютах по-прежнему звучит эхо – отголосок тех занимательных бесед, что вели люди, пока он перевозил их с одного клочка суши на другой. И ведь сохранились еще силы, даже азарт…

Впрочем, какая разница? Ему на смену явились молодые и самонадеянные, и отныне уже их власти покоряется водная стихия.

А он?

Что он?

Его просто забыли! Грубо выдернули из среды, для которой он был рожден, лишили самого важного, ради чего стоило жить, и бесцеремонно швырнули на каменистый берег – догнивать оставшийся срок, вспоминать былое.

И как же невыносимы эти воспоминания! Сколь мучительные страдания они причиняют, когда он слышит, как в море перекликаются молодые корабли. Сам же хранит молчание, потому что отныне и вовек море сделалось для него запретной грезой. Оно превратилось в сладкую мечту. Оно обернулось тревожным сновидением, о котором хочется забыть сразу при пробуждении…

Оно стало воспоминанием.

И так день ото дня тосковал и тоскует корабль – о вкусе свободы, о пенистой волне, и о жизни, что у него когда-то была…

***

Этот ангар уже очень старый, и лишь изредка сюда кто-нибудь забредает – чаще всего по ошибке. Этот ангар уже очень старый, слегка покосившийся и заросший травой, – рухлядь, до которой никому нет дела. Внутри же густится пыльный мрак, неустанно копошится крысиное семейство, а угрюмый паук скрупулезно плетет свою сеть… И только сквозь дыры в прохудившейся крыше по-прежнему можно любоваться небом, – то, о чем единственный узник этого очень старого ангара грустит все последние годы…

Надвигается гроза, и узник слышит раскаты грома вдали за взлетной площадкой, ощущает дурманящий запах озона. Проказник-ветер зовет, как делал это уже много раз, дабы помериться силами, поиграть в догонялки. И узник готов принять этот вызов! Он все еще чувствует в себе силы, даже несмотря на то, что шасси его давно уже сдулись, обшивка в нескольких местах отошла, а одно крыло слегка покосилось. Тем не менее он верит в свою былую мощь и жаждет броситься навстречу стихии, ради которой пришел в этот мир и которой оказался так беспощадно лишен.

Надвигается гроза, а ведь нет лучшего времени для соревнований с ветром! Когда опасность грозит тебе отовсюду – ослепительными вспышками сбивают с толку коварные молнии, оглушающе сотрясает мир гром… но при этом холодные острые струи омывают твой крепкий металлический корпус, и сам ты уверен в себе на все сто. Ты – титан, покоритель!

Надвигается гроза, и он готов к встрече с ней, но… знает, что ему не позволят этого сделать. Ни теперь, ни позже.

Ведь вот уже много лет как он заточен здесь – в этом старом, погруженном во мрак ангаре, – один-одинешенек, позабытый всеми и брошенный на произвол судьбы. Покрываясь пылью и обрастая паутиной, он равнодушно слушает пискотню крыс, любуется небом сквозь прорехи в крыше… И он понимает, что никогда более не огласить ему своим ревом безмятежной равнины, не разбежаться и не нырнуть в манящую лазурь небес, не ощутить упоения свободой, пересекая огромные города, что сверху кажутся совсем крохотными – будто игрушечными, ей-богу. Никогда более не мчаться ему навстречу опасности, как и не вырваться из ее лап победителем. Никогда…

Надвигается гроза, но это уже не имеет значения…

И единственное, что теперь остается, так это молча сносить издевательства озорника-ветра, ехидно подбивающего на новый полет; хитреца-ветра, которому прекрасно известно, что соперник его – как бы жутко оно ни звучало – больше не способен летать…

А еще эти сны!

Сны о том единственном, что только может грезиться старому самолету, – сны о небе…

***

Восхитительное, полное недостижимой, даже запретной радости сновидение прерывается шайкой любопытных мальчишек, пробравшихся в гараж поиграть. Но он знает, что скоро им надоест эта сомнительная забава, и они оставят его в покое. Так оно бывало не раз, так оно случается и теперь. Разочарованная детвора уходит, раздраженно хлопнув прогнившей дверью, сквозь щели которой пробиваются солнечные лучи. Но того мгновения, на которое дверь оказалась распахнута, достаточно, чтобы увидеть ее! Ту самую, ради которой он жил и живет; ту самую, кто подарила ему столько блаженных часов, что они провели вместе, не отрываясь друг от друга ни на секунду…

Он вновь видит дорогу – манящую, уводящую куда-то к горизонту, навстречу неизведанным и удивительнейшим местам; дорогу – зовущую, даже соблазняющую на очередное путешествие. И она ничуть не изменилась с последнего их свидания – а ведь как давно это было! Нет, она все так же прекрасна и таинственна, как будто беспощадное время не властно над ней…

Зато беспощадное время властно над ним: крыша его пробита, шины спущены, а искра, разжигавшая пламень его металлического сердца, потухла на веки вечные… Там же, где прежде бурлила огненная кровь, теперь сплошь пыль да паутина. Одна только ржавчина хозяйничает на его боках и – что хуже всего! – пожирает его некогда блестящие от масла внутренности.

Он грустит. Ему больше не хочется спать, он не желает так бесследно кануть в забвение, ведь еще помнит, как пахла дорога ранним апрельским утром, или в знойный июльский день, или даже темной декабрьской ночью. Он помнит аромат дороги, омытой октябрьскими дождями, и помнит, как замирало его сердце, когда он размышлял над тем, к каким же удивительным местам способна она его привести. Туда – куда-то далеко-далеко за горизонт… И он готов рвануть навстречу неизвестности. Готов!

Но… теперь это уже не важно.

Дорога? Да, она по-прежнему молода и красива.

А он?

Что он?

Он стал ничем – игрушкой для шкодливой детворы. Да и то, судя по тому, как быстро им надоедает с ним возиться, – довольно скучной игрушкой.

И теперь ему остается лишь покорно ожидать своего конца, вспоминая, как некогда он мчался по ровному асфальту, рассекая потоки ветра и приветствуя мир хромированной улыбкой. Мчался навстречу приключениям, всеми фибрами своей механической души ощущая, что живет.

Об этом грустит старый автомобиль, позабытый хозяином в гараже…

***

Снег пушистыми хлопьями ложится на стылую землю, а игрушка, давясь набегающими на глаза несуществующими слезами, сидит у окна. Причина ее слез легко объяснима и как всегда тривиальна – невыносимая душевная тоска.

Игрушка сидит одна-одинешенька в этой пугающе огромной и неумолимо пустой комнате и тихо плачет, а за окном на землю так же тихо падает снег. Она весьма редкая, красивая и невероятно дорогая игрушка. Собственно, это ее и убивает. Ведь сколько бы она ни стоила, и с каким бы мастерством и изяществом ни была создана, увы, как и любая другая игрушка, она обречена надоесть своему избалованному хозяину. Со щемящей болью в груди она вспоминает, как еще совсем недавно являлась для него, истинного коллекционера, воплощенной мечтой, видением, пред которым он преклонялся, которое обожал и боготворил. Он видел ее в своих снах и боялся прикоснуться к ней, страшась обесчестить ее святости, которую сам же и выдумал.

Да, в те дни она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Она ощущала его рядом, даже когда его рядом не было; ощущала его поддержку и дружбу, его заботу и преклонение. И это придавало ей – такой несравненной, единственной и неповторимой! – сил и уверенности в себе. Она была благодарна ему за это. Она любила его.

Но… со временем, когда он уже познал ее, к нескончаемому своему ужасу она начала понимать, что мало-помалу теряет в его глазах всякую святость, всякую божественность. Отныне уже не мечта, но что-то неопределенное, постепенно скатывающееся до уровня повседневности, обыденности, а то и жалкого хлама… Она старалась изо всех сил хоть как-то сохранить свое шаткое положение, но время не щадило ее, лишь безжалостно смеялось над ее потугами.

Он стал привыкать к ней, а ей, как и всякой другой игрушке, была известна та горькая истина: как только волшебство входит в привычку – оно утрачивает всю свою магию, делается будничным явлением.

Чуть позже она начала замечать, как меняется и его отношение к ней. Все реже он брал ее на руки, что-то рассказывал, делился какими-то секретами. Он перестал совершать в ее честь безрассудства, перестал ею гордиться и хвастаться. И все чаше в его словах проскальзывала насмешка, в самом же звуке его голоса слышалось лишь раздражение…

Так из мечты она окончательно превратилась в вещь. В бесполезную куклу.

И вот над этим своим падением, в котором нет никакой ее вины, она ныне и плачет, наблюдая в окно, как он уходит куда-то туда, где его ждут не дождутся новые развлечения и новые куклы – более желанные игрушки, нежели теперь она.

Бедняжка, она сидит одна-одинешенька, заливаясь слезами и тоскуя о том прекрасном времени, когда еще не была дурацкой фарфоровой куклой; тоскуя о том времени, когда она была мечтой…

***

Отложив ручку, бог тяжело вздыхает и невидящим взглядом смотрит куда-то в окно. Там, за немытыми стеклами, разворачивается неспешный сюжет поздней осени – кругом тихо и пасмурно, и это нагоняет на редких прохожих белесый туман меланхолии, зыбкую ностальгию по жарким летним денькам. Над городом тягучей массой цепенеет грузное свинцовое небо, а во влажном от прошедшего дождя воздухе то и дело кружится желтый лист, сорванный с ветки шальным порывом… И хотя богу прекрасно известно, что пройдет всего ничего и летаргия осени за окном сменится неистовыми зимними вьюгами, а после все вокруг по-весеннему зацветет – как оно случалось уже не раз, – его это совершенно не трогает. Когда-то давно он полагал себя художником и сотворил этот мир, но чуть позже ему наскучили кисти и краски, он убрал их в кладовку и занялся сочинительством…

Близится вечер, и в комнате сгущается мрак. Но богу не хочется включать настольную лампу – нет, чтобы писать – создавать! – вполне хватает и тусклого света, проникающего через незанавешенное окно. А из старенького кассетного магнитофона едва слышно доносится незамысловатая мелодия. Все рассчитано так, чтобы различать переливы звуков, их ритмы и мотив, в крайнем случае – бормотания исполнителей, при этом не особо вникая в смысл их слов. То, что надо. Столь ненавязчивый, но все же несущий в себе определенную эмоцию аккомпанемент расслабляет, навевая всевозможные мысли…

Бог протягивает руку и берет испещренные строчками листы. Хмурым взглядом он неспешно скользит по неряшливым, скачущим, в помарках, а то и вовсе грубо зачеркнутым словам. Он вдумчиво вчитывается в каждое предложение и искренне удивляется – насколько пугающе странно все то, что он написал.

О чем грустит корабль?

О чем тоскует брошенный самолет и грезит забытый автомобиль?

И даже эта кукла! – жалкая безделушка, оплакивающая свою жизнь и свое место в ней…

Что объединяет их всех? Что есть у них такого, чего лишен он, бог? Он сотворил их, незатейливыми движениями дешевой шариковой ручки вдохнул в них искру жизни, наделил их мыслями и мечтами, подарил им воспоминания. Эти причудливые герои, персонажи его рассказов, существуют только на бумаге…

И тем не менее он завидует им.

За окном опять начинается дождь, а бог все так же неподвижно сидит в своем кресле и перечитывает написанное – снова и снова постигает сотканные из слов и предложений чужие судьбы, на деле оказавшиеся более реальными и желанными, чем та единственная судьба, уготованная ему самому.

Всех его героев объединяет одно: у них была – пусть и когда-то – настоящая жизнь. В самом прекрасном ее понимании! И именно об этом они тоскуют – о том, что имели, и что, под воздействием времени и обстоятельств, безвозвратно утратили.

А он?

Что он?!

Творец? Создатель?.. Персонаж!

Он в силах выдумать им любую судьбу, и они сиюминутно начнут воплощать ее в реальность. Но себе он не может выдумать ничего! Он лишен всего этого, и хуже того – ему даже нечего вспоминать. Никакой радости, никакой печали, лишь тягуче долгие и невыносимо однообразные дни, уносящие с собой его размеренное существование; дни, что он способен заполнить одними только фантазиями, которые со злой усмешкой именует искусством…

Бог откладывает исписанные листы и погружается в омут тяжелых мыслей. Он думает о сущности творения и о природе творца, как и об их значимости в бытие друг друга. Он вспоминает то, что уже создал, и размышляет над тем, что еще только собирается создать. Он смотрит на мир за окном и постепенно приходит к тому горькому выводу, что искусство в целом и писательство в частности есть лишь грустная насмешка над реальностью самого писателя, над его убогой жизнью…

И все, что остается в его власти, так это день ото дня воображать себе чужие жизни и тосковать об отсутствии жизни собственной – о той прекрасной и недостижимой реальности, в которой он был бы кем-то большим, чем просто безликий Творец…

…А за окном по-прежнему то идет дождь, то падает снег, то ярко светит солнце.