О чаше

Глава 1

Кто-то выбрасывает чувства. Ужасное расточительство. Я их прячу. Правда, прячу так хорошо, что порой и сама забываю, где оставила и подолгу не могу их найти.

Поющая чаша гудит, звук спотыкается и тоже прячется, когда палец обхватывает вибрирующий край. Что за чаша, из которой нельзя напиться? Когда она изменила свою природу, правило всего существования? Теперь она не предмет, не посуда, а нарастающий гул. Или звон, разбивающий волны о стены, окна и мою кожу. А порой – гулкий стук, подобный звучанию сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук…

Тишина. Замерли мысли, замер взгляд. Разум мой размножился как фотон. Часть его помнит, как моё имя, сколько мне лет, другая же больше не здесь и не сейчас. Там, тогда. Раковые клетки живут вечно. Память о боли неизменна. Она как уроборос пожирает свой хвост и крутится-крутится-крутится. Я раскручиваю её ещё сильнее и запускаю в небо, в пустоту, в безразличные облака. Как здорово было в детстве лежать на земле, прямо на разгорячённом уходящим днём асфальте и смотреть на облака, не думая ни о чём. Облака тоже ни о чём не думают. Совершенная тишина.

Белёсый туман разрезает лента уробороса. Он возвращается бумерангом, влетает в мою ладонь. Не надо было ловить. Я бы спряталась. И тогда меня тоже бы потеряли и не могли найти.

Тук-тук. Сердце снова бьётся.

Я медленно наполняю чашу водой. Из неё всё ещё не полагается пить – вода для другого. Смысла, человека, исхода. На чаше золотой краской нанесён узор. И кто это придумал?

Взять идею чаши и изломать, изнежить в грубых руках, а затем склеить, залив трещины золотом. Теперь она поёт. Могла бы она петь, не став до этого разбитой?

Ударяю по чаше пальцем. Затем другим. Третьим. Её присутствие в комнате нарастает и растворяется, рассыпаясь на нагретом солнцем ламинате.

Люди сообщают друг другу тепло. Делятся взглядами и улыбками так щедро, будто это ничего не значит. Ничего не стоит. Для меня нет. Я берегу каждую крошечку тепла, собираю и бережно складываю в закромах разума, не растрачиваю бездумно. И всё же мне холодно.

Как странно.

Ах, знаю. Это во мне просто где-то трещина. Через неё-то всё моё тепло и утекает. Я теперь совсем не могу согреться.

Наклоняюсь и вижу в чаше своё отражение. Оно рябит, дрожит. В испуге ли, в ярости, в печали? Там не я уже, кто-то другой, хоть мы и похожи. Он – другой – зеркальный, по ту сторону. Потусторонний. Сторонний. Хочу, чтобы пришёл однажды тот, кто посмотрит на него и поймёт – это не я.

- «Это не ты», - скажет он с уверенностью. Узнает не меня во мне, даже когда я выгляжу самой собой.

Я подношу чашу к лицу одной рукой, пью из нее. Нет, так делать всё ещё не полагается, но запреты утрачивают значение, когда в тебе трещина. Сжимаю ткань на груди в предчувствии боли. Остаюсь с запрокинутой головой, чашу медленно опускаю к полу. Замираю.

Представляю, что выпитое – яд (я уже знала это, да-да). Это представление так ярко и живо, что позвоночник мой начинает крутиться и сжиматься. Я не борюсь с ним, отпускаю его в свободу движения. Покачиваюсь, сгибаюсь в эмбрион, притягивая чашу к себе.

Глаза начинает жечь, становится невыносимо смотреть на свет. Даже самый слабый, он сильнее меня, он меня побеждает. И тогда, поверженная, я опускаюсь спиной на пол. Пальцы спешат принести облегчение, укрыть дрожащие веки от слепящей яркости дня. Опускаю чашу на переносицу, и тёмная полусфера загораживает мне свет. Холодок металла приносит облегчение и тьму, и я вновь замираю.

Лежу.

Чаша всё ещё на моём лице. Чаша-глаз, чаша-циклоп. Или это из меня она делает циклопа? Я смотрю сквозь единственный глаз на мир, но ничего не вижу, кроме кромки донышка. Мир не хочет смотреть на меня.

Тогда я приставляю чашу к уху как раковину и начинаю слушать. Тихо, piano. Или всё-таки снова ничего. Мир не хочет говорить со мной.

Чаша скользит по моему лицу, и вот она - мой рот, сквозь который я беззвучно кричу. Мир не хочет меня слышать.

Отталкиваю чашу от себя. Она мелкой дробью звенит, раскачиваясь, подпрыгивая как монетка, упавшая оземь. Тяжело поднимаюсь, смотрю на чашу. Вдруг она останется лежать никому не нужная. Мне почти жаль её. Поднимаю.

Я одна. Меня закручивает вокруг этого одиночества, вокруг моей родной-ненавистной чаши. Раз-два-три. Раз-два-три. Ноги мелко переступают, задавая вращение. Одна рука поднимается в танцевальном па, другая скована чашей. Я отклоняюсь, но не могу оторвать пальцы, и меня крутит всё дальше. Голова кружится, а может, она недвижима, и кружат мои мысли? Вокруг одного и всего сразу. Они заплутали и не могут найти дорогу домой. Вернитесь, миленькие! Вернитесь.

У мыслей тоже есть тени. Только если человеческая тень привязана к его телу, то тень мысли не любит бродить той вслед. Она то и дело отстанет, походит, устанет. Упадёт. Да и останется лежать. Забьётся где-нибудь занозой, осколочком вопьётся в глубину. А может, примется дрожать, вертеться, проворачиваться вокруг своей оси. Прямо как я вокруг чаши.

Тени мыслей коварны. Их нельзя сразу схватить, сжать в крепкой ладони, раздавить. Они мелкие и юркие как ужи. Или черти. Их тихий шепоток яснее ясного остаётся в сознании, но не понять, не разобрать слов. Сам не знаешь почему, нет-нет, а накатит вдруг чувство жути какой. Может, это погода испортилась, и на горизонте тучи. Может, пахнет озоном и скоро гроза. А может, тень мыслишки какой что-то нашептать тебе успела, а ты и не заметил.

Всё-таки черти они, эти тени. Говорят, в тихом омуте черти водятся. А я думаю, мысли там водятся, много мыслей. Пройдёт кто-то мимо заводи, задумается о чём-то. А мысль возьми и соскочи в воду. Я считаю их перед сном как овец, чтобы заснуть. Мысли, не омуты. Омут у меня один. В нём нет дна. Раньше я не понимала, каково это – не иметь дна. Теперь знаю. Это бесконечное падение.

Свет больше не слепит мне глаза. Это от того, что я слишком давно падаю на глубину? Вот-вот мимо проплывёт глубоководный удильщик или большерот. Жить на глубине – значит, быть пугающим. Не таким.

Потусторонним. Сторонним.

Я понимаю, что стемнело. Вечер наступил. Только и всего.

Ноги гудят, и плечи тоже.

Пора остановиться.

Хватаю деревянный молоточек и ударяю по пузатому боку чаши. Ещё раз. И ещё. Начинаю вести молоточком по краю, и звук поднимается как волна, накрывает меня с головой, укутывает, заворачивает в свои объятия. Я медленно растворяюсь в них, звон резонирует в нёбе, в горле, в голове, в груди. Моё тело становится этим звоном.

Так красиво.

Могла бы она петь, не став до этого разбитой?

Вновь наливаю в чашу воду и делаю глоток. Любуюсь лесом за окном.

Я заливаю свою трещину золотом. Мне тепло.