Нулевой Аркан

Глава 1

В тот злополучный, или, быть может, единственно верный час, когда солнце плавило асфальт федеральной трассы М-10, той самой, что змеится между двумя столицами, волею судеб и капризом демиургов взгромоздившимися на разных концах одной земли, брела по обочине гражданка Александра, для своих просто Саша. Впрочем, «брела» — слово неверное, скорее, она производила механическое и уже малоосознанное перемещение своих ног, облаченных в кеды марки «Два Мяча». Фетиш сей, призрак ушедшей эпохи, был извлечен ее родителем из цифровых недр «Озона» после очередного сеанса ностальгической некромантии у экрана лэптопа. В кедах было душно, пыльно и, как бы выразился какой-нибудь модный психоаналитик из центра Москвы, экзистенциально невыносимо. Во рту же у девицы Саши находился предмет куда более важный — сушка.

О, эта сушка! Она была альфой и омегой сашиного бытия в означенный момент времени. Все прочее — выцветшее до состояния старого ситца небо с битыми пикселями облаков; рычащие многотонные фуры, эти современные левиафаны, что обдавали ее гарью кармических долгов; даже силуэт заправки «Лукойл», пластмассовый истукан неведомого божества, — все это было лишь декорацией, размытой и несущественной. В центре же мира сияла Она: твердая, как слово купца, и круглая, как сама безысходность, пахнущая ванилью и отчаянием районной пекарни.

Саша не грызла ее — о нет, то было бы кощунством! Она ее, с позволения сказать, мусолила. И в этом долгом, медитативном ритуале, завещанном ей, чудилось, всеми прабабками, что точно так же брели по своим пыльным трактам, мусоля свои условные баранки, заключался великий смысл. Смысл превращения твердого, доставляющего почти мазохистское страдание объекта в мягкую, податливую, безвольную кашицу, что в финале растворялась без остатка, даруя краткий, обманчивый миг углеводного рая.

«Любопытно, — подумалось в том пустом и гулком пространстве, что по недоразумению именовалось «Саша», — что, собственно, является объектом моего вожделения? Вот плоть сушки, ее тело. А вот — дырка. Дырка есть не-сушка, ее отсутствие. Но без этой самой дырки сушка обратилась бы в пошлый хлебный колобок. Выходит, дырка — ее душа, ее пустотная квинтэссенция! Так я истачиваю тело, дабы припасть к… чему? К моменту, когда материя истончится до полной прозрачности и останется лишь нетленная, платоновская идея Дырки?»

Мимо, с рыком раненого зверя, пронесся черный гроб на колесах, именуемый в народе «Гелендваген», с каббалистическим начертанием «АУЕ777» на номерном знаке. Из щели тонированного окна вырвалась и тотчас издохла в раскаленном воздухе фраза: «…именно так этот пиар-бюджет мы и освоим через аффилированных блогеров…». Саша проводила чудище тоскливым взглядом. Куда спешил сей призрак? Вероятно, в некое важное место, где осваивают бюджеты, творят новую реальность из лжи и трафика. Она же шла в деревню с диковинным названием «Нижние Дхьяны», к бабке. Бабка, к слову, тоже была своего рода блогером, только аффилированным не с коммерсантами, а с какой-то древней, как сама земля, силой. И транслировала она не джинсу, а вечную мудрость о том, что огурцы должно солить на растущую луну, а от дурного глаза спасает простая английская булавка.

Взор девицы упал на рекламный щит. Огромная физиономия с неестественно фарфоровыми зубами предлагала новейший «iZen 16 Pro». И подпись под ней, начертанная огненными письменами: «Достигни цифровой нирваны. Всего за 9999 рублей в месяц». Саша хмыкнула. Ее личная, карманная нирвана стоила три рубля за сто грамм и прямо сейчас, тая во рту, обнажала свою истинную, дырявую и бесплатную суть.

Она прикрыла веки, пытаясь уйти вглубь ощущений. Вот шершавая корочка царапает нёбо. Вот язык, этот проныра, огибает твердь, пытаясь проникнуть в центральную пустоту. Вот рецепторы ловят мимолетную сладость — классическая дукха, удовольствие, лишь обостряющее грядущее страдание ожидания. Целый цикл сансары в одном хлебобулочном изделии, черт побери!

Когда она вновь открыла глаза, мир неуловимо переменился. Асфальт уже не был асфальтом, но казался застывшей черной рекой, по которой плыли железные скорлупки-самскары, унося одурманенных существ от одного миража к другому. Линия горизонта трепетала, словно проекция на скверном, сбоящем экране.

И тут с нею кто-то поравнялся. Саша покосилась и обомлела. Рядом шел субъект неопределенного возраста, тощий, в оранжевой робе, подозрительно смахивающей на одеяние буддийского монаха, поверх коей, однако, был надет потасканный светоотражающий жилет дорожного рабочего. На голове его красовалась каска. В руках незнакомец держал инструмент, отдаленно напоминающий теодолит.

— Уровень сознания замеряем, — произнес он, не дожидаясь вопроса, голосом спокойным и до крайности утомленным, как у системного администратора самой Вечности. — Сильные колебания в вашем секторе. Наблюдается аномальная привязанность к объекту класса «сушка обыкновенная», артикул 7345-Б. Создает локальные гравитационные искажения.

— Я просто иду к бабушке, — прошамкала Саша, не смея вынуть изо рта свою драгоценность.

— Все куда-то идут, голубушка, — философски ответствовал человек в каске, щурясь в окуляр своего аппарата. — Полагают, что идут к бабушке, в «Ашан» или на совещание по KPI. А на деле — лишь перемещают совокупность своих скандх по заранее начертанной кармической траектории. Вон тот, в «Солярисе», к примеру. Уверен, что везет тещу на дачу. Ан нет! Отрабатывает гнев, накопленный в прошлой жизни, когда он служил жрецом у ацтеков. Теща в данном случае — не более чем удобный пользовательский интерфейс для отработки.

— А я? — выдавила Саша.

Человек в каске снова навел на нее прибор. Тот издал тихий, мелодичный писк.

— С вами сложнее. У вас запущен активный процесс деконструкции объекта и, как следствие, собственного «Я». Вы уже нащупали парадокс дырки. Это добрый знак. Уровень начальный, но перспективный.

— А какой следующий?

— Осознать, что «Саша» — это точно такая же дырка, вокруг которой волею случая налип временный конструкт из костей, кед, смутных воспоминаний о мультиках и необоримого желания мусолить сладкое. Постичь, что нет никакой «Саши», которая сосет сушку. А есть лишь самовозникший и самоподдерживающийся процесс сосания. Временно, разумеется.

Он махнул рукой куда-то вперед.

— Ладно, ступайте. У меня по плану дальше замер аффективной заряженности рекламного баннера про ипотеку. Место пренеприятное, прямо-таки фонтанирует страданием.

И он зашагал прочь, его оранжевая фигура сияла нелепым огненным мандарином на фоне серого пейзажа. Саша осталась одна. Слова его не то чтобы поразили ее, нет. Они легли в уже подготовленную, взрыхленную сушкой почву, как доброе удобрение.

Она вновь обратила все свое внимание на тающий во рту предмет. Теперь это был не кусок теста. Это был коан, ментальный тренажер, который следовало не решить, а растворить в себе. Кто сосет? Что сосется? Где пролегает граница между языком и сушкой, между Сашей и Вселенной?

И она почувствовала, как граница эта становится все более призрачной, проницаемой. Молекулы ванилина текли в ее кровь, становясь частью ее химии. Частицы ее слюны растворяли сушку, становясь частью ее распада. Это был вечный танец взаимообмена, игра формы и пустоты. Фуры уже не казались ей машинами — она видела усталые, серые ауры водителей, прошитые алыми всполохами гнева и редкими зелеными искрами мыслей о доме. Она видела, как из выхлопных труб валят не газы, а клубы непрожитых эмоций и дурных помыслов, оседая на придорожных одуванчиках, делая их чуть более циничными.

Мир стал прозрачен. Рекламный щит «iZen» обернулся сложной мандалой, сотканной из алчности маркетологов и отчаяния тех, кто верил, будто счастье можно купить в рассрочку. Дорога стала бесконечным палимпсестом, где под свежей разметкой проступали следы колесниц, копыт и босых ног всех тех, кто шел здесь до нее, каждый в своей сансаре, каждый со своей сушкой.

Сушка обратилась в невесомость и распалась на последние атомы, на чистую вибрацию. И в тот миг, когда исчезла последняя кроха, исчезло и все остальное.

Трасса М-10, небо, «Лукойл», кеды, бабка — все сгинуло. Сгинула и сама концепция «Саша». Осталась лишь тихая, ясная, всепроникающая пустота, которая была ни черной, ни белой, а просто… не была. Состояние за гранью «быть» и «не быть». Ни страдания, ибо некому было страдать. Ни «Я».

Длилось ли это мгновение или вечность? Вопрос сей отпал за полной ненадобностью.

А затем из этой сияющей пустоты, как первый росток из-под мартовского снега, проклюнулось ощущение. Тонкое, едва уловимое. Ощущение голода.

И пустота начала сворачиваться, кристаллизуясь обратно в формы. Проступил горизонт. Проявился гул фуры. Под ногами ощутился асфальт. И в центре всего этого вновь возникло воспринимающее ядро, опознавшее себя как «Саша».

Она моргнула. Мир был прежним, но в то же время совершенно иным. Она видела его насквозь, всю его игровую, иллюзорную механику. Она видела страдание, но оно больше не обжигало ее. Она видела желания, но они были лишь рябью на поверхности бездонного океана.

Впереди, шагах в ста, маячило придорожное кафе с кривой вывеской «У Ашота». Оттуда несло дьявольски соблазнительным духом шашлыка и чебуреков.

Саша улыбнулась. Новой, спокойной и глубокой улыбкой. Она поправила лямку рюкзака и неторопливо пошла вперед, к чадящему оазису.

Ведь бодхисаттва тоже должен чем-то питаться.