Ну,здравствуй, Валя.

Глава 1

Валентина Петровна обнаружила шершня в восемь утра.

Он сидел на кухонном окне между банкой с укропом и старым камертоном и выглядел так, будто пришёл по делу.

— Ну вот, здрасте, — сказала Валентина Петровна. — Ты что тут делаешь?

Шершень пошевелил усами.

— Усами он шевелит. Прилетел в чужой дом и усами шевелит, понимаешь ли... А ну-ка, кыш отсюда.

Шершень предупреждающе загудел.

Валентина Петровна взяла со стола газету, свернула её трубочкой и замахнулась. Шершень стремительно поднялся в воздух, сделал круг над кухней и сел на люстру.

— Ну и сиди там.

Она пошла к плите, зажгла конфорку и поставила на неё чайник.

За окном было бело. Первый иней лёг ночью на траву, на крышу сарая, на перевёрнутое ведро возле колодца. Сентябрь ещё вчера притворялся летом, а сегодня с утра всем показал свой паспорт.

Валентина Петровна достала заварник, насыпала в него заварку и снова посмотрела на люстру.

Шершень сидел.

На всякий случай женщина погрозила ему газеткой:

— Вот только слезь...

Шершень, судя по всему, слезать с люстры не торопился.

В половине девятого, позавтракав чаем и бутербродом со слегка подсохшим сыром, Валентина Петровна вышла из дома. В одной руке она держала вместительную дамскую сумку, в другой — фирменный пакет магазина «Монетка», в котором лежал дуршлаг.

Дуршлаг был совершенно новый, зелёный, с двумя ручками. Вчера Валентина Петровна купила его в хозяйственном магазине райцентра за двести восемьдесят рублей, а когда приехала домой, обнаружила, что одна ручка треснута.

Конечно же, она могла привычно оставить всё как есть. В конце концов, пользоваться дуршлагом трещина на ручке никак не мешала.

За свои шестьдесят восемь лет Валентина Петровна многое оставляла как есть.

Она оставила как есть протекающую крышу в сарае.

Оставила как есть соседку Нину, которая уже третий год передвигала межевой колышек сантиметров на десять в сторону Валентининого огорода.

Оставила как есть участкового, сказавшего: «Ну что вы хотите, возраст».

Оставила как есть сына, который звонил по воскресеньям и каждый раз обещал приехать следующим летом.

Но трещина на ручке дуршлага почему-то стала той самой последней каплей.

— Двести восемьдесят рублей, — сказала Валентина Петровна продавщице.

— Я вижу.

— И ручка сломана.

— Я тоже вижу.

— Вот квитанция, что я его купила у вас.

— Чек.

— Какая разница, чек или квитанция? Тут всё чётко обозначено: товар, дата и ваш магазин.

Продавщица вздохнула.

Ей было лет двадцать пять, но она уже обладала тем особым выражением лица, которое обычно появляется у людей, когда они окончательно понимают, что человечество неисправимо.

— Вы могли её сами сломать.

— Зачем?

Продавщица задумалась.

Ответ на этот вопрос явно не входил в её должностную инструкцию.

— Откуда мне знать, зачем. Может, уронили случайно.

— Я вчера домой приехала, достала дуршлаг из пакета и увидела, что ручка треснута.

— Вот вчера и надо было привезти. Мы вечером кассу сдали.

— Вчера я не могла вернуться. Последний автобус уже ушёл.

— А вот это совсем не наша проблема.

Вот тут Валентина Петровна почувствовала что-то странное.

Не злость. Как звучит злость, она знала.

Это было что-то другое.

Будто внутри неё кто-то маленький, терпеливый и очень старый вдруг поднялся со стула и сказал: хватит.

— Позовите заведующую.

— Она занята. У неё планёрка.

— Я подожду.

— Ждать придётся долго. После планёрки она поедет на склад.

— Мне шестьдесят восемь лет. Я умею ждать.

Продавщица посмотрела на неё внимательнее и промолчала.

Через двадцать минут появилась заведующая.

Через сорок выяснилось, что возврат оформить можно, но только почему-то завтра.

Через пятьдесят Валентина Петровна попросила жалобную книгу.

Через час деньги вернули.

Она аккуратно положила с трудом отвоёванные двести восемьдесят рублей в кошелёк, застегнула молнию и сказала:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — сухо ответила продавщица и недовольно отвернулась.

На улице Валентина Петровна неожиданно для себя звонко рассмеялась.

Дело было совершенно не в треснувшей ручке и даже не в двухстах восьмидесяти рублях, которые ей вернули.

Она вдруг поняла это так ясно, что даже остановилась.

Сегодня утром она впервые за всю свою сознательную жизнь — не согласилась.

Валентина Петровна немного постояла, подумала и пошла в другую сторону от автобусной остановки.

Идти до музыкальной школы было минут пятнадцать.

Дверь оказалась открыта. В коридоре пахло краской, пылью и тем самым запахом, который Валентина Петровна помнила с молодости: деревом, нотными тетрадями и чуть-чуть канифолью.

— Вы к кому? — спросила женщина за столом.

— Я не знаю. Может, вы мне подскажете?

— Вы хотите записать ребёнка?

— Нет. — Валентина Петровна слегка застенчиво улыбнулась. — Себя.

Женщина тоже улыбнулась, решив, что это шутка.

— А если серьёзно?

— Я совершенно серьёзно.

Когда-то Валя Сорокина училась здесь играть на скрипке. Училась хорошо. Все говорили, что у неё талант и ей надо поступать дальше.

В восемнадцать Валя вышла замуж.

В девятнадцать родила.

Потом был дом, огород, корова, работа на почте, больная свекровь, вторая беременность, муж, который однажды уехал на заработки и через три месяца сообщил, что встретил другую женщину.

Скрипка ещё долго лежала на шкафу.

Затем Валя отдала её племяннице, которая через год музыкалку бросила.

Куда потом делась скрипка, вспомнить никто не мог.

— У нас взрослое отделение только платное, — сказала женщина.

— Сколько?

Она назвала сумму. Не то чтобы очень большую, но при нынешних доходах Валентины Петровны — вполне ощутимую.

— А пенсионерам случайно скидок нет?

— Есть.

— Тогда записывайте.

— А инструмент свой или на нашем заниматься будете?

— Куплю свой.

— Как давно вы играли последний раз?

— Лет пятьдесят назад.

— Добрый день. — Из кабинета в конце коридора вышел седой мужчина.

— Я всё слышал, — сказал он. — Проходите сюда.

В кабинете стояло пианино, два стула, шкаф и стол. Мужчина открыл ящик стола и достал из него камертон.

Точно такой же, как тот, что много лет лежал у Валентины Петровны на кухне, — среди тех вещей, которые уже не нужны, а выбросить вроде как жалко.

Он ударил камертоном о край стола.

Чистый, почти прозрачный звук возник в комнате.

И вдруг Валентина Петровна заплакала.

Сама не понимая почему, она стояла и плакала, неловко вытирая рукой катившиеся по щекам слёзы.

Седой мужчина молча отвернулся к окну, подождал, пока звук исчезнет, и затем снова внимательно посмотрел на женщину.

— Значит, помните, — сказал он.

Домой Валентина Петровна вернулась затемно.

Первым делом она включила свет на кухне.

Шершень по-прежнему сидел на люстре.

— Ты чего, так и сидишь тут весь день?

Как будто отвечая на её вопрос, шершень недовольно загудел.

— Ну ладно. Лети давай.

Она распахнула окно.

С улицы потянуло холодом.

Шершень, словно прощаясь, сделал один круг по кухне и вылетел наружу.

Валентина Петровна уже собиралась закрыть окно, когда заметила на подоконнике старый камертон.

Взяла его.

Покрутила в пальцах.

Затем несильно ударила о край стола, и камертон зазвенел.

Чисто.

Ровно.

Пронзительно.

Валентина Петровна стояла посреди кухни и, затаив дыхание, слушала постепенно затихающие звуки.

А потом улыбнулась и сказала:

— Ну, здравствуй, Валя.