Новый Рай

Глава 1

Меня зовут Грегори Окленд. И я буду говорить от лица семидесяти трех погибших пассажиров дирижабля “Новый Рай”.

19 мая. Это был четверг. Все случилось ближе к вечеру, не вспомню точное время. Но вы наверняка найдете в библиотеках старые газеты, посвященные тому дню. В них будет расписана каждая минута. Но там все написано официальным бездушным языком. Я же хочу рассказать вам о том, что чувствовала человеческая душа в тот миг. Как я успел попрощаться с жизнью, и как нас всех предали. Об этом будет чуть позже.

Нас было двое пилотов – я и Чендлер Адамс. Вот вам и весь экипаж. Этот полет должен был быть обычным перелетом из города Герболд в Лоувингстон. Расстояние – 470 километров, время полета – около трех часов. Для такого плевого дела хватило бы и одного пилота, но сейчас не об этом.

Мы вылетели из Герболда без задержек. Помню, даже никто из пассажиров не опоздал, что было редкостью. Я был в этом городе и в его аэропорту впервые, и обычно в новых местах я пытался самостоятельно осмотреть судно, на котором лечу. Хотя бы поверхностно. Старая привычка. Никогда не знаешь, можно ли верить этим рабочим. И обычно мне разрешали это сделать, потому что я всегда приезжал заранее. Но в тот раз не позволили.

Погода была отличная, ни одного облака на небе. Мы поднялись на достаточную высоту и начали набирать скорость. Летели плавно, как раз укладывались в график. Но спешить мы начнем немного позже.

Где-то на втором часу полета пилот Чендлер Адамс заметил резкий скачок давления в одном из двигателей. У нас был примерно одинаковый опыт в пилотировании, он и без меня попытался сбросить давление всеми известными способами. Я по итогу так и не узнал, что случилось с двигателем – расследование зашло в тупик, да и эти следователи не особо были заинтересованы в деле. Тоже мне. Я отдал лучшие годы жизни службе этому государству, которое забило на меня огромный… Продолжим. Пассажирам мы ничего не говорили, но рано или поздно, двигатель начнет дымится, и кто-то это заметит.

Когда мы поняли, что из рубки мы ничего не сможем сделать, я связался с землей, с ближайшим аэропортом в городе Орлея. Я запросил у них разрешение на экстренную посадку. Конечно же они спросили, что случилось. Я рассказал им все как есть – если не сядем прямо сейчас и не устраним проблему, то сначала взорвется двигатель, а за ним и весь газ в дирижабле. А с нами на борту было семьдесят два человека!

В ответ была только тишина. Оператор сказал нам подождать, и где-то с минуту мы просто ждали. А в это время датчик давления просто зашкаливал. Нам ответили. Ответили отказом. Я на секунду впал в ступор. Нам отказали. Как такое вообще возможно?

«Что вы сейчас сказали?» – переспросил я.

С того конца провода снова сказали, что не пустят нас к себе. Но как так? Как можно было не помочь нам?

«Извините, приказ начальства», – добавил оператор.

Я потребовал немедленно связать меня с этим бездарем, не пустившим нас.

Напряжение на борту росло. Мы отклонились от запланированного курса и летели в сторону Орлея, постепенно снижая высоту. В любой момент двигатель мог взорваться. Очередная прожитая секунда была слаще предыдущей. Вы знаете, в тот момент, поймав себя на мысли о возможном конце, я вспомнил тот день, когда я впервые сел за штурвал самолета. Да, в свое время я летал еще и на самолетах. Говорят, что перед смертью человек вспоминает самый важный момент в своей жизни. Вот это был он, мой первый полет. Вспомнив о нем, я решил, что не позволю этому полету стать последним.

Я выглянул в окно, под нами были обширные поля пшеницы. Чендлер сразу все понял и сказал, что садиться в поле – не вариант. Без помощи с земли дирижабль не пришвартовать.

И снова раздался звук из динамиков. Это был некий капитан Гилберт, который командовал тем аэропортом. Его грубый, как наждачка, голос повторил сказанное оператором. Нас не пустят на землю – слишком опасно.

«Слишком опасной станет ваша жизнь, если я выживу, слышишь меня?!» - закричал я тогда. С каждой минутой взрыв становился все ближе.

Он заявил что-то о расчетах, о возможных жертвах, но я тогда уже не особо слушал его. Мне в голову пришла безумная идея. Заставить их помочь нам. Куда они денутся, если мы просто сядем в аэропорту? Им придется принять нас, иначе пострадает еще больше людей. Им пришлось бы спасать аэропорт, гражданских и себя. Может, это неправильно. Но вас там не было, чтобы судить меня.

Я спросил в последний раз, примут ли наш дирижабль. И снова отказ. В этот момент в двигателе что-то взорвалось. Не очень сильно, ведь мы еще были живы. Сразу же началась паника. Люди сбежались к нашей рубке и толпились там. Я разбил радио к чертовой матери и сказал Адамсу, чтобы он держал курс на аэропорт. В этом он меня поддержал.

Я вышел к людям. Женщины, дети, молодые парни, у которых еще вся жизнь впереди – все они в панике и страхе нервно двигались по помещению. Там стоял такой крик, что можно было оглохнуть. Я попытался их успокоить, но не смог перекричать семьдесят человек. Никто не хотел слушать.

Вернувшись в кабину, я сказал в громкоговоритель, чтобы все успокоились, потому что мы спасем их жизни. Я сказал им, чтобы все разошлись по своим комнатам и приготовились к жесткой посадке. Удивительно, но это сработало. Они действительно меня послушали и разошлись. Если бы только капитан Гилберт послушал меня…

К слову о нем. Мы подлетали к аэропорту со стороны полей, оставалось несколько километров к цели. Вдалеке я видел пару автобусов, а из города подъезжало еще несколько. Похоже, в тот момент они начали эвакуировать людей.

Мы подлетали все ближе, Адамс выжимал из движков все соки. Сломанный двигатель обильно дымился. В этот момент в мир явился Иуда. Непойми откуда вылетел боевой вертолет. Он выпустил по нам несколько ракет. Да, все было именно так. Я был патриотом, а в меня запустили ракету. Я что-то крикнул и рванул из рубки. Помню, что дверью сбил какого-то гражданского и он упал на меня. Дальше я услышал короткий взрыв и тишину. Меня предали.

Как оказалось, не только я выжил после крушения - еще несколько человек скончались уже в больницах. Адамс умер сразу после взрыва. Наверное, даже не успел выбежать из кабины.

Меня же без сознания с парой ушибов и царапин доставили в больницу. Доктор сказал, что мне повезло – меня практически не задели осколки (скорее всего из-за того, кто упал на меня), но один пролетел прямо у моей шеи и оставил маленький шрам. Пролети он немного ближе, и я бы захлебнулся в крови.

После таких новостей в тот же день мне предъявили обвинения в терроризме. Даже мой послужной список не помог. Да, случившееся вызвало недовольство у людей. Начали протесты. Но вы же знаете этих протестующих. Покричали пару недель, разгромили несколько магазинов, и все затихло. Им лишь выступать против чего-то, плевать, против чего.

Четыре месяца я просидел под стражей в ожидании суда, которому не суждено было случиться. К власти пришли популисты, которые сняли с меня все обвинения, закрыли мое дело и даже уволили Гилберта. Он долго доказывал, что, сбив дирижабль над полями, пострадало бы меньше людей, чем если бы дирижабль взорвался в аэропорту. Говорил что-то о том, что нам всем порой приходится делать сложный выбор и прочее.

Мне же дали этот небольшой участок и пенсию, которой хватает на скромную жизнь. Тут я построил себе свой дом. Скорее халупу, чем дом, но все же. Я больше времени провожу у себя во дворе, так что дом меня особо не интересует. Меня давно уже ничего не интересует. То, как нас, живых людей, предали, этого я никогда не забуду…

Ну что, хватит?

Репортер, сидевший напротив Грегори, кивнул и остановил видеозапись. Он уточнил у него несколько деталей, и вышел на улицу. Там его ждала рабочая машина белого цвета.

Безымянный репортер, который в будущем сделает себе имя на этом интервью, сел в авто и поехал на запад, в офис.

Через сорок минут в противоположную сторону выедет карета скорой помощи с уже умершим Грегори Оклендом, единственным выжившим в катастрофе «Новый Рай».